Тень в водовороте Невы. Исторический детектив

– Это… угловые отметки? – прошептал Стрельников, мысленно достраивая в голове недостающую часть.

– Скорее, указатели давления, – поправил Горбунов, тыча пальцем в микроскопические засечки. – Видите эти насечки? Они похожи на обозначения напора воды из старинных трактатов по гидравлике. А вот этот символ…

Он взял листок бумаги и карандаш, старательно перенёс набросок значка. Получилось нечто, напоминающее три вложенных друг в друга полукруга, из которых вырывалась стрелка.

– Знакомо? – спросил инженер.

Стрельников покачал головой. Волконский, не выдержав, сделал несколько шагов вперёд и наклонился над столом. Его скука внезапно испарилась, уступив место острому, живому интересу.

– Похоже на алхимический символ, – негромко сказал он. – Вода, заключённая в круг. Но стрелка наружу… Выброс. Водоворот.

Горбунов с уважением взглянул на него.

– Верно подмечено, ваше сиятельство. Не алхимия, а именно ранняя инженерная символика. Так метили чертежи устройств, связанных с управлением водными потоками. Я встречал подобное в копиях записных книжек некоторых петровских инженеров-самоучек. Они часто создавали свои собственные условные обозначения.

Мир сузился для Стрельника до размера этого медного осколка. В его голове факты начали сцепляться с громким, почти физически ощутимым щелчком.

Осколок сложного механизма. Петровская эпоха. Гидравлика. Убитый начальник сыскной полиции держал его в руке. Его нашли у воды.

– Мог ли этот механизм, частью которого является данный фрагмент, быть… крупным? – спросил Артемий Петрович, поднимая глаза на Горбунова.

– Судя по кривизне и толщине – да. Это часть дуги, возможно, ротора или лопасти колеса значительного диаметра. И судя по точности гравировки, механизм был не утилитарной поделкой, а тщательно просчитанным устройством. Дорогим. И, вероятно, секретным.

– Почему секретным? – вступил Волконский, его бархатный голос звучал теперь настороженно и остро.

– Потому что в официальных реестрах петровских проектов таких символов и таких устройств я не припоминаю. А я, – Горбунов выпрямился с горделивым видом, – знаю эти реестры. Значит, либо проект был забракован и уничтожен, либо… его скрывали.

Тишина в лаборатории стала густой, как мед. Три разных человека видели в одном медном обломке три разных ключа: для Стрельникова – ключ к убийству, для Горбунова – к исторической загадке, для Волконского… Волконский молча смотрел на осколок, и в его глазах мелькало быстрое, как вспышка, понимание. Понимание того, что это «что-то неудобное», о котором говорил граф, уже материализовалось. И оно было древнее, сложнее и опаснее, чем он мог предположить.

– Можно сделать снимок? И точную копию чертежа? – прервал молчание Стрельников.

– Уже делаю, – кивнул Горбунов, берясь за фотоаппарат на треноге.

Волконский отошёл к окну, за которым виднелась серая стена противоположного здания. Его лицо в отражении стекла было задумчивым и напряжённым. Первоначальная антипатия к следователю никуда не делась, но теперь её осложняло нечто иное – растущее осознание масштаба игры, в которую он ввязался. Это была не просто бюрократическая склока. Здесь пахло тайной. Старой, как сама Нева, и, возможно, смертоносной.

Стрельников же, не отрываясь, смотрел, как яркий свет лампы выхватывает из темноты веков тончайшие линии на меди. Это был язык. Язык меди, инженерной мысли и, возможно, предупреждения. Его предстояло перевести. И первое слово в этом переводе было ясно: убийство Ивана Петровича не было случайностью. Оно было первым звеном в цепи, уходящей в глубокое, тёмное прошлое. И следующее звено нужно было искать не на улицах, а в архивах, где спят забытые проекты и запрещённые чертежи.

Глава 6. Сеть забвения

Архив Адмиралтейства был не просто хранилищем бумаг. Он был саркофагом для амбиций, мавзолеем для забытых идей, лабиринтом, построенным из пыли и пергамента. Высокие, уходящие в полумрак сводчатые потолки, бесконечные ряды деревянных стеллажей, от которых пахло старым деревом, плесенью и временем. Воздух стоял неподвижный, густой, будто им не дышали, а хранили.

Архивариус, тощий старик с лицом, похожим на сморщенное пергаментное письмо, привёл их к столу в узком коридоре между стеллажами и указал на два тяжёлых фолианта – описи дел «по гидротехническим и инженерным изысканиям» за первую четверть XVIII века.

– Сюда подшито всё, что не вошло в официальные отчёты Канцелярии от строений, – проскрипел он, и его голос сливался с шорохом страниц. – Черновики, эскизы, проекты отклонённые… или ведомостью не утверждённые. Ищите. Только свечу аккуратней. И листайте бережно. Это же не газета ваша.

Он удалился, оставив их в кольце слабого жёлтого света от двух свечей в тяжёлых подсвечниках. Снаружи доносился лишь отдалённый гул города, здесь же царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги.

Стрельников немедленно погрузился в работу. Его метод был методичен и точен: он просматривал оглавления, выписывая в блокнот номера дел, которые могли иметь отношение к «неутверждённым гидравлическим проектам». Его движения были экономичны, взгляд – сфокусированным. Он находился в своей стихии – среди фактов, пусть и покрытых вековой пылью.

Волконский сначала чувствовал себя совершенно потерянным. Он привык к другим архивам – к архивам сплетен, анекдотов, долговых расписок. Эта тишина, эта пыль давили на него. Он машинально открыл один из фолиантов, и его взгляд упал на витиеватый, выцветший почерк какого-то подьячего. «Прошение дворца Апраксина о починке фонтанных труб…» Скука. Он отложил том.

– Нужна система, – беззвучно, больше для себя, проговорил Стрельников, листая страницу за страницей. – Они не стали бы подшивать запрещённый проект под его настоящим названием. Ищите косвенные признаки. Сметы на необычные материалы – медь особой очистки, например. Рапорты о вызове на допрос инженеров-одиночек. Приказы о прекращении финансирования без объяснения причин.

Волконский посмотрел на него с неожиданным интересом. Эта холодная, аналитическая машина умела думать нестандартно. Князь вздохнул, отложил первое дело и взял следующее, руководствуясь подсказкой Стрельникова – искать не названия, а аномалии.

Прошёл час. Два. Свечи оплывали. Стрельников делал пометки, Волконский – всё чаще подавлял зевоту, но продолжал листать, его изящные пальцы теперь были покрыты серой пылью.

– Странно, – вдруг произнёс Волконский, и в его голосе не было прежней скуки, только лёгкое недоумение. – Вот здесь. Рапорт коменданта Шлиссельбургской крепости. 1723 год. «Сего месяца препроводил под стражей в оную крепость для содержания до особого указа человека, именующего себя механиком Сильвестром, без прозвища, по обвинению в богопротивных разговорах о покорении стихий».

Стрельников мгновенно поднял голову.

– Сильвестр? Читайте дальше.

– Дальше… стандартные формулировки. «К допросу не приводился, указом Тайной канцелярии велено содержать без сообщения». И… приписка на полях другим почерком: «Сие дело приобщить к гидравлическому проекту «Вращение», финансирование коего остановить. Мастерскую опечатать. Чертежи изъять».

В воздухе между ними что-то натянулось, как струна.

– «Вращение», – повторил Стрельников, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. – Водоворот. Ищите дело с грифом «Вращение». Или «Колесо». Или что-то подобное.

Теперь они работали вчетвером руки, лихорадочно перебирая ветхие папки. Пыль вздымалась столбами в свечном свете. Поиски казались безнадёжными, пока Стрельников не наткнулся на тонкую, плохо прошитую папку без титульного листа. На обороте верхнего листа стоял карандашный, почти стёршийся гриф: «Водоворот. Дело С.»

Он осторожно развязал тесьму.

Внутри было немного: несколько листов с расчётами, покрытых странными символами, похожими на те, что они видели на меди. Схематичный рисунок – огромное колесо с лопастями, погружённое в русло реки, с системой каналов и шлюзов. И последний лист – резолюция, написанная уверенной, размашистой рукой, которую Стрельников узнал по другим документам – это был почерк одного из ближайших сподвижников Петра.

«Проект «Водоворот» инженера-самоучки Сильвестра отклонён. Опасность велика. Механизм, способный учреждать искусственные водовороты силою и менять тем русла рек и осушать топи, есть покушение на промысел Божий и угроза спокойствию империи. Чертежи уничтожить. Мастерскую разорить. Сильвестра содержать в Шлиссельбурге до кончины, дабы умствования его не распространялись. О сем деле впредь не упоминать.»

Дата: 1724 год.

Тишина в архиве стала звонкой. Они нашли это. Запрещённый проект. Имя. Причину запрета.

– «Покушение на промысел Божий», – тихо, с лёгкой усмешкой, прочёл Волконский. – На языке чиновников это означает: «Слишком могущественная штука, чтобы отдавать её в чужие руки». Особенно в руки самоучки.

Стрельников не слышал усмешки. Он видел цепь. Петровская эпоха. Запрещённый проект по управлению водами. Медный осколок с символами этого проекта в руке убитого. Кто-то нашёл чертежи. Или пытается их найти. И убил, чтобы замести следы. Или… чтобы получить их.

– Чертежи должны были уничтожить, – проговорил он вслух, медленно. – Но что, если их не уничтожили? Что, если их спрятали? Или… скопировали? Иван Петрович наткнулся на это. Он держал в руках ключ – буквально. Кусок от механизма.

Волконский закрыл папку, его лицо в мерцающем свете было серьёзным.

– Это уже не просто убийство, коллега. Это история с продолжением. И с очень, очень опасными персонажами. Тайная канцелярия, Шлиссельбург… Это уровень заговора, о котором в светских гостиных не болтают.

В его голосе не было страха. Была трезвая, холодная оценка. Тот самый «неудобный» факт обрёл плоть и кровь, имя и дату. И Волконский понимал: его поручение «смягчать пыл» только что превратилось в нечто невозможное. Пыл Стрельникова теперь подпитывался не просто жаждой справедливости, а логикой исторической детективной загадки. И остановить это было всё равно что попытаться остановить то самое водоворотное колесо.

– Нам нужно найти всё, что связано с Сильвестром, – сказал Стрельников, уже составляя в уме план. – Где была его мастерская. Куда дели имущество. Есть ли потомки. Кто ещё мог знать о проекте.

Он посмотрел на Волконского, и впервые в этом взгляде не было чистой антипатии. Был вызов. И вопрос: «Ты всё ещё со мной? Или побежишь докладывать своим покровителям, что мы наткнулись на настоящую бездну?»

Волконский встретил его взгляд. Углы его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но без тени прежнего светского блеска.

– Похоже, мой светский такт вряд ли поможет разобраться с петровскими инженерами-еретиками, – произнёс он сухо. – Но, кажется, отступать уже поздно. Листайте дальше, советник. Давайте узнаем, куда ведёт эта сеть забвения.

Глава 7. Тени на набережной

Они вышли из архива глубоким вечером, когда город погрузился в промозглые сумерки. Пронизывающая влажность с Невы уже сменила дневную свежесть на предночную стылость. Фонари на Адмиралтейской набережной зажигались лениво, их тусклое, дрожащее пламя тонуло в надвигающемся тумане, который стлался по воде, цеплялся за гранит парапетов и делал очертания зданий призрачными.

Стрельников шёл, погружённый в себя. Его мозг, как станок, перемалывал факты: Сильвестр, «Водоворот», приказ об уничтожении, медный осколок. Он мысленно выстраивал возможные связи, слышал только внутренний монолог, гул колёс по мостовой где-то вдалеке воспринимался как отдалённый шум. Архивная пыль въелась в одежду, в лёгкие, в мысли.

Волконский, напротив, был напряжён. Тишина и пыль архива остались позади, уступив место открытому пространству, полному теней и неопределённых звуков. Его светское легкомыслие, всегда игравшее роль щита, теперь спряталось глубоко внутрь, выпустив на поверхность другое качество – врождённую, отточенную в иных, не салонных ситуациях, бдительность хищника. Он незаметно, но постоянно скользил взглядом по тёмным пролётам арок, по сгусткам тумана, по редким фигурам прохожих, растворяющимся в вечерней мгле.

– Значит, мастерскую искали, но не нашли все чертежи, – бормотал себе под нос Стрельников, не замечая, как Волконский замедлил шаг. – Возможно, Сильвестр успел их спрятать. Или передать. Водолазы… Если он работал с водой, мог использовать…

– Стрельников, – тихо, но чётко прервал его Волконский.

– …речное дно как тайник. Нужно проверить списки артелей… Что?

– Не оборачивайся. Иди быстрее. К мосту.

Но было уже поздно.

Тени отделились от тёмной стены здания Таможни. Их было трое. Вышли молча, без угроз и окриков, что было страшнее любого шума. Они двигались плотно, профессионально, отрезая путь к отступлению на набережную. В руках у двоих поблёскивали короткие, тяжёлые предметы – не ножи, что-то вроде свинчаток или гаек на ремнях. Третий держал руки в карманах, но его поза была готовой к броску.

Стрельников замер, его ум, только что витавший в XVIII веке, с трудом переключался на сиюминутную, физическую угрозу. Он инстинктивно шагнул назад, наткнувшись на парапет. Логика в такой ситуации выдавала сбой – слишком мало данных, слишком высокая скорость событий.

– Кошельки на землю, господа хорошие, и проходите, не задерживаясь, – произнёс человек в середине, голос у него был сиплый, беззлобный, деловитый.

Волконский не бросил кошелёк. Он слегка повернулся к ним боком, уменьшив профиль, и его голос прозвучал удивительно спокойно, почти дружелюбно:

– Поздно для промысла, друзья. Городовые на Крюковом канале могут услышать.

– Городовые ужинают, – парировал сиплый. – Бросайте, не заставляйте скучать.

В этот момент Стрельников, наконец, преодолел ступор и потянулся к внутреннему карману, где лежало удостоверение. Жест был замечен.

– Ага, сыскные! – резко выдохнул один из нападавших. Дело мгновенно перешло из разряда грабежа в нечто иное. В их движениях исчезла разболтанность, появилась жёсткая целеустремлённость. Первый, со свинчаткой, шагнул вперёд, занося руку для удара по голове Стрельникова.

И всё завертелось.

Стрельников инстинктивно пригнулся, удар пролетел над ним, свинцовый шарик со свистом рассёк воздух. Но он потерял равновесие, отпрянув к самому краю набережной. Второй нападающий уже двигался к нему, чтобы добить или столкнуть в чёрную воду Невы.

Этого не произошло.

Волконский, казалось, даже не сдвинулся с места. Просто его рука мелькнула в полумраке – быстрая, точная. Не кулак, а раскрытая ладонь с жёстким ребром ударила первого по гортани. Тот захрипел, выпустив оружие, и осел, хватая ртом воздух. Почти в том же движении Волконский развернулся, уклонился от дикого замаха второго и нанес ему два коротких, хлёстких удара – в солнечное сплетение и под основание носа. Раздался хруст, человек сдавленно завыл и повалился на мостовую.

Третий, тот, что держал руки в карманах, рванулся вперёд, и в его руке блеснуло лезвие. Не нож – длинное, тонкое шило, страшное оружие уличной резни.

– Артемий! – крикнул Волконский, впервые назвав его по имени, и отпрыгнул назад, уводя на себя лезвие.

Шило прочертило порыжелый рукав его дорогого сюртука. Волконский не отступил. Он ловко поймал запястье нападающего, сделал резкое движение на излом, и шило с лёгким звоном упало на гранит. Последовал ещё один удар – несильный, но точный, в висок. Третий закачался и беззвучно сполз по парапету.

Всё заняло меньше минуты. Тишина вернулась, теперь нарушаемая лишь тяжёлым дыханием двух ошеломлённых людей, далеко в тумане, и хрипами того, что лежал на земле, сжимая горло.

Стрельников, опираясь о холодный камень парапета, смотрел на Волконского, не веря своим глазам. Князь стоял, слегка поправляя смятый и порванный рукав. На его лице не было ни ярости, ни страха, только сосредоточенная, холодная оценка ситуации. Он дышал ровно, лишь чуть быстрее обычного.

– Ты… – начал Стрельников, но слов не нашлось.

– Задумался в неподходящий момент, коллега, – отозвался Волконский, и в его голосе снова появились привычные нотки лёгкой насмешки, но теперь они звучали иначе – без снисхождения. С каким-то странным, почти братским раздражением. – На набережной, в тумане, с только что раскрытой государственной тайной в кармане – не время для размышлений о петровской гидравлике.

Он подошёл к первому нападавшему, всё ещё хрипевшему на земле, наклонился и быстро, профессионально обыскал карманы. Вытащил несколько медяков, потёртый табак, но ничего, что говорило бы о хозяине или заказчике.

– Наёмники, – констатировал Волконский, вставая. – Не грабители. Грабитель с ножом не стал бы ждать, пока ты полезешь за удостоверением. Их задачей было задержать, запугать или утопить. Вероятно, последнее.

Стрельников пришёл в себя. Его логика, сбитая с толку внезапным насилием, снова заработала, подгоняемая адреналином и холодным стыдом за свою нерасторопность.

– Они следили за архивом. Или за нами. Ждали, когда мы выйдем.

– Браво, – сухо сказал Волконский. – Значит, наши изыскания кому-то очень не понравились. И этот кто-то уже в курсе, что мы копнули.

Он посмотрел на тёмную воду Невы, потом на лежащие тела.

– Жандармов вызывать не стоит. Лишние вопросы. Они ничего не знают. Давай уйдём. Пока туман не рассеялся.

Стрельников кивнул, отряхиваясь. Он снова посмотрел на Волконского – на этого блестящего, светского князя, который только что с холодной жестокостью и невероятным мастерством разобрался с тремя головорезами. Все прежние представления о нём рассыпались в прах. Под маской денди скрывался боец. И этот боец, по всей видимости, только что спас ему жизнь.

– Спасибо, – произнёс Артемий Петрович сдавленно, с непривычки к таким словам.

– Не за что, – Волконский махнул рукой, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде удовлетворения. – Союз, хоть и невольный, обязывает. Но учти, Стрельников: следующая тень в тумане может оказаться проворней. Логика – она потом. Сначала – рефлексы.

Они быстро зашагали прочь от места нападения, растворяясь в пелене тумана, как два призрака, которых сама ночь породила и тут же попыталась поглотить. Но они вырвались. И теперь знали не только о петровской тайне, но и о том, что за этой тайной следят живые, очень опасные глаза. А невольный союз между логиком и бойцом только что прошёл первое, кровавое испытание. И стал чуть более добровольным.

Глава 8. Водолазная артель

Васильевский остров встретил их другим дыханием. Здесь не было пафосного гранита набережных, а пахло не историей, а жизнью – дёгтем, рыбой, дешёвым табаком и вечно сырым деревом. Доковые склады, ветхие амбары, переговорные конторы с выцветшими вывесками. Место, где город срастался с рекой в суровом, рабочем союзе.

Поиски через полуофициальные сыскные каналы привели их к одному адресу: переулок близ Галерной гавани, низкое, почерневшее от времени и влаги строение с вывеской «Артель водолазных работ “Нептун”. Заказ принимается». Вывеска болталась на одной петле, скрипя на ветру с Финского залива.

Стрельников постучал в тяжёлую, обитую жестью дверь. Ответа не было. Он попробовал нажать на скобу – дверь с неохотой поддалась, распахнувшись внутрь.

Помещение было одним большим пространством, наполовину мастерской, наполовину кабаком. В воздухе висела взвесь угольной пыли и солёной влаги. По стенам висели странные снаряды – медные шлемы с заклёпками, похожие на рыцарские, прорезиненные костюмы, похожие на кожу гигантских лягушек, змеились шланги и лебёдки. На столе в центре валялись разобранные части насосов, а на полках стояли банки с жиром и смолой. Но ни души.

– Закрыто? – тихо спросил Волконский, осторожно переступая через разлинованный углём чертёжный ватман на полу.

В этот момент из-за тяжёлой засаленной занавески в глубине помещения вышел человек. Невысокий, коренастый, с лицом, напоминающим старый морёный дуб, и руками, по размеру и форме подходящими для того, чтобы гнуть подковы. На нём была тельняшка и просмолённые брюки.

– Артель не работает, – процедил он, не здороваясь. – Ищите других.

– Мы не за заказом, – сказал Стрельников, доставая удостоверение. – Сыскная полиция. Нужна информация.

Человек уставился на корочки, потом перевёл взгляд на Стрельникова, на Волконского в его дорогом, но порванном сюртуке, и его каменное лицо дрогнуло в подобии усмешки.

– Информация. От нас? Мы воду со дна достаём, не сплетни.

– Мы ищем информацию о работе на дне, – уточнил Волконский, его бархатный голос прозвучал здесь чуждо, но он старался смягчить его. – О старых заказах. Возможно, необычных.

– Все заказы необычные, – буркнул водолаз. – Кто на дно-то просто так полезет? Клады ищут, трупы, утварь. Что вам конкретно?

– Вашего бригадира, – прямо сказал Стрельников. – Нам сказали, что у вас был опытный руководитель, Фаддей Игнатьич. Мы бы с ним поговорили.

Лицо водолаза стало совершенно непроницаемым. Он медленно достал из кармана мятую папиросу, закурил, выпустил струю едкого дыма.

– Фаддея Игнатьича нет.

– В отъезде?

– Нет его. И всё. Ушёл. Месяц назад. Не вернулся с заказа.

В помещении стало тихо. Слышно было только шипение примуса где-то за занавеской и шум ветра в щелях стен.

– Не вернулся? – переспросил Стрельников.

– Сказал: «Иду на подряд, ребята, личный». Что за подряд – не сказал. Деньги были нужны, у внучки приданое копил. Ушёл вечером. Больше не видели. А наутро его снаряжение нашли на причале у Тучкова моста. Шлем, пояс, нож… Всё на месте. А его – нет.

Волконский и Стрельников переглянулись. Пропажа опытного водолаза, связанная с «личным подрядом», звучала слишком знакомо в свете их последних находок.

– Кто мог его нанять? – спросил Волконский.

– Хто его знает. Не барин, ясно. Барин бы через контору заказал. А тут… сам пришёл, сговорились. Фаддей после встречи молчал, только сосал свою трубку, весь вечер. Видели – на причале встречался с кем-то. В плаще, в капюшоне, лицо не видать. Дали задаток золотом, сказывали.

– Золотом? – уточнил Стрельников.

– Червонцем. Один такой Фаддей нам после показывал, хвалился. Старинный, петровский ещё, с орлом. Я говорил: продай, старик, деньги нужны. А он: «Нет, это теперь талисман. Удача». – Водолаз хмуро усмехнулся. – Какая уж тут удача.

– А что искали? На дне?

– И не сказал. Только бормотал, когда снаряжался: «Надо по старым картам смотреть. Там, где русло повернуло». И всё. Больше ни слова.

«Старые карты. Поворот русла». Стрельников почувствовал, как в его сознании щёлкнул очередной замок. Сильвестр, «Водоворот», изменение русел. Старый водолаз пошёл искать что-то на дне в месте старого поворота Невы, связанное с петровской эпохой. И бесследно исчез.

– Вы не пробовали искать? – спросил Волконский.

– Как не пробовали? Весь Васильевский прочесали. В полицию заявляли. Полиция плечами пожала: дескать, старик, может, утоп, может, с деньгами сбежал. Но Фаддей – не сбежал бы. Он артель как семью держал. И деньги бросил бы на причале? Нет. Его убрали.

В голосе водолаза прозвучала не злоба, а горькая, уставшая уверенность. Человек, который каждый день спускался в тёмную, холодную бездну, знал цену риску и понимал, когда риск превращается в западню.

– А его вещи? Личные? – не отступал Стрельников.

– В каморке там, – водолаз кивнул на занавеску. – Мы не трогали. Ждали.

За занавеской оказалась крохотная комнатушка с железной койкой, столом и иконой в углу. Воздух был спёртый, пропахший махоркой и старым деревом. На столе лежала потрёпанная тетрадь в клеёнчатом переплёте, чернильница с засохшими чернилами и тот самый золотой червонец, лежавший на чистой тряпице, как на алтаре.

Стрельников осторожно взял монету. Да, петровская. 1718 год. Не часто встречающаяся.

– Могли дать специально, как опознавательный знак, – заметил Волконский. – Или как аванс за молчание.

Стрельников открыл тетрадь. Это был дневник, но не личный, а рабочий. Короткие, рубленые записи: «Заказ на Крестовском – якорь. Подняли.», «Чинили шлюз у Елагина – нашли старую лодку.», «Заказ от купца Н. – искали сундук. Не нашли, течение унесло.»

И ближе к концу, запись, сделанная более нервным, торопливым почерком:

«Встретил странного человека. Знает про старые карты. Говорит, нужна помощь в находке одного ларца на дне, у старого русла, где был Сильвестров колодец. Деньги золотом. Опасно спрашивать, но для Машки… Попытаться надо. Завтра на разведку. Взять с собой Пашку.»

А на следующей странице – одна короткая строчка, написанная карандашом, будто уже после: