Между небом и землёй. Роман

Сергей Чувашов

Между небом и землёй. Роман

ЧАСТЬ I. ВСТРЕЧА

Глава 1. Утро в Светлогорске

Солнце в Светлогорске просыпалось неспешно, будто нехотя сползало с вершин Уральских хребтов, окутанных утренней дымкой. Первые лучи золотили купола старой часовни на холме и цеплялись за деревянные резные наличники домов, выстроившихся вдоль единственной центральной улицы. Городок, зажатый меж неба и земли в горной долине, казалось, ещё минуту дышал глубоким, спокойным сном.

На пороге одного из таких домов, с синими ставнями и палисадником, полным неприхотливых бархатцев, появилась Алиса. Она сделала глубокий вдох, и воздух, чистый, холодный и пахнущий хвоей и влажной землёй, наполнил лёгкие. Это был её ежедневный ритуал – встречать рассвет. На плечо она перекинула холщовую сумку с книгой, которую читала с вечера, и тронулась в путь.

Её утренний маршрут редко менялся. Мимо спящих ещё окон соседей, мимо лавки старика Егора, где позже появится аромат свежего хлеба, к небольшому мостику через шумную, порожистую речушку Светлянку. Здесь она всегда останавливалась. Вода, играя на солнце, разбивалась о камни миллионами брызг, и в этом вечном движении был какой-то успокаивающий ритм. Здесь думалось лучше всего.

Алиса смотрела на бегущую воду и думала о будущем. Не о каком-то конкретном, а о том смутном, но жгуче-желанном ощущении, что её жизнь – это не только этот мостик, библиотека и ужин с бабушкой. Ей хотелось учиться, познавать что-то огромное, что лежало за пределами гор, видеть моря, слушать лекции умных людей. А потом… потом обязательно вернуться. Вернуться с новыми знаниями, чтобы сделать Светлогорск ещё лучше, сохранив его душу. Мечты были большими, немного пугающими, но именно они заставляли её сердце биться чаще.

На площади у часовни жизнь уже начинала шевелиться. Тётю Машу, открывавшую почту, Алиса поприветствовала лёгким кивком. Дядя Витя, водитель единственного рейсового автобуса, чинил свой УАЗик и крикнул ей вслед: «Аллочка, бабушке передай, завезли новые лекарства!». Она улыбнулась в ответ. Здесь все знали всех, здесь не было чужих. Это было и бременем, и уютом одновременно.

Цель её пути – городская библиотека, помещавшаяся в старом, но ухоженном особнячке купца Быкова. Ключ скрипнул в тяжёлом замке, и Алису, как всегда, встретил знакомый запах – пыли, старой бумаги, дерева и тишины. Не мёртвой, а насыщенной, живой тишины, в которой хранились тысячи миров. Она включила свет, прошла между высоких стеллажей, погладила кота Маркиза, уже занявшего своё место на подоконнике, и принялась за привычные дела: проветрить зал, протереть пыль с полок, разобрать вчерашние возвраты.

Работа в библиотеке была не службой, а продолжением её внутреннего мира. Она любила ощущение, когда человек, потерянный среди полок, с её помощью находил именно ту книгу, которая ему была нужна. Любила тихие часы, когда можно было самой погрузиться в чтение за своим небольшим столом у окна, из которого был виден кусочек главной улицы и далёкие горы.

Разбирая книги, она наткнулась на старый географический атлас. Раскрыв его на странице с картой мира, она на секунду замерла. Её палец медленно пополз от маленькой точки с надписью «Светлогорск» через бескрайние просторы России к синему пятну океана. Так далеко… и так близко, стоит лишь захотеть.

Она закрыла атлас, отложила его в сторону для расстановки. Мечты подождут. Сейчас – её город, её тихое утро, её обязанности. Но где-то внутри, как эхо от шума Светлянки, продолжала звучать мысль: когда-нибудь. Обязательно когда-нибудь.

А за окном Светлогорск окончательно проснулся. Начинался новый, ничем пока не примечательный день. Ни Алиса, ни город ещё не знали, что сегодня в полдень с единственного автобуса сойдёт незнакомец, и ход этого тихого, размеренного времени навсегда изменится.

Глава 2. Незнакомец

Рейсовый автобус, проглотивший несколько сотен километров горных серпантинов, с глухим пыхтением выдохнул единственного пассажира на пыльную площадку, что служила в Светлогорске автовокзалом. Двери захлопнулись, и транспорт, развернувшись, отправился в обратный путь, оставив Даниила Соколова наедине с оглушительной, давящей тишиной.

Он поставил на землю дорогой, но теперь пыльный городской рюкзак и потянулся, разминая затёкшую спину. Воздух здесь был другим. Не плотным и пахнущим бензином и асфальтом, а разреженным, острым, наполненным терпким ароматом хвои и какой-то сырой свежести. Он сделал первый осознанный вдох, и лёгким стало непривычно легко, почти пусто.

Взгляд скользнул по «витрине» городка: несколько двухэтажных домов с облупившейся краской, деревянная часовенка на пригорке, покосившаяся скамейка и абсолютное безлюдье. Тишину нарушал лишь отдалённый шум воды – должно быть, той самой реки, что он видел из окна автобуса, мчащейся по камням. «Глушь», – пронеслось в голове привычное, отцовское слово. Но следом, вопреки всему, возникло другое чувство – не облегчение от побега, а странное, щемящее спокойствие. Здесь время текло иначе. Медленнее. И, возможно, именно это ему и было нужно.

Его миссия, как он сформулировал её для себя и для разгневанного отца, звучала благородно: «пленэр, поиск новых тем, вдохновение». Виктор Соколов фыркнул в телефонную трубку: «Вдохновение найди в цехе номер три, там квартальный отчёт горит!». Но Даниил уехал. Сбежал. От гулких коридоров родительского офиса, от давящих ожиданий, от предопределённого пути «преемника».

Теперь нужно было найти, где осесть. Жильё – первая практическая задача. Он взвалил рюкзак на плечо и двинулся вглубь единственной улицы, мощённой крупным булыжником. Светлогорск начал просыпаться. В окне первого этажа мелькнуло лицо пожилой женщины, задержалось на нём, полное немого вопроса. Из открытой двери магазинчика с вывеской «Продукты» вышел мужчина в клетчатой рубахе, приставил ладонь козырьком к глазам и проводил Даниила долгим, оценивающим взглядом. Шёпот за его спиной был отчётливо слышен: «…из города, гляди-ка…».

Он чувствовал себя экспонатом. В столице он был никем в толпе, здесь же – событием. Каждый шаг был на виду. Это было непривычно и немного бодрило.

Дойти до конца улицы не заняло много времени. Ни объявлений о съёме, ни намёка на гостиницу. У небольшого здания с вывеской «Почта России» он решился спросить.

– Извините, – голос прозвучал громче, чем он хотел, нарушая полуденную дремоту площади. – Не подскажете, где можно снять комнату? На несколько недель.

Женщина за окном почты, та самая тётя Маша, которую утром приветствовала Алиса, оторвалась от пачки газет и уставилась на него так, будто он спросил про полёт на Марс.

– Снять? Комнату? – переспросила она, медленно осмысливая. – Да тут, милок, не сдают ничего. Нет приезжих у нас. Ты кто такой будешь?

– Художник, – ответил Даниил, и это прозвучало как-то нелепо самому в этой суровой, приземлённой обстановке.

– Художник… – протянула тётя Маша, и в её глазах промелькнуло что-то вроде жалости или непонимания. Помолчала, раздумывая. – Ступай к Галине Петровне, в дом с синими ставнями, что перед мостиком. У неё та самая комната от дочери пустует, та в городе. Может, пустит. Бабушка она у нашей Аллы. Скажи, от Марии с почты.

Он поблагодарил и пошёл по указанному адресу, чувствуя на себе ещё несколько пар глаз из-за занавесок. Дом с синими ставнями. Палисадник. Ощущение, что он попал в прошлое, в какую-то детскую книжку. Он уже представлял себе строгую старушку, которая будет разглядывать его так же, как на почте.

Пока он шёл, его художнический взгляд, несмотря на усталость, выхватывал детали: игру света на старой древесине брёвен, сочный зелёный мох на северной стороне крыши, причудливую тень от резного крыльца. Рука потянулась к блокноту в кармане куртки. Здесь было что рисовать. Здесь была тихая, неподвижная красота, которой так не хватало в его динамичном, грохочущем мире.

Он ещё не знал, что дом с синими ставнями – это не просто пункт назначения. Что за дверью его ждёт не только пустая комната, но и судьба, которую он не планировал и от которой уже не сможет отказаться. Пока он был просто незнакомцем, чужаком на тихой улице, за которым с любопытством и лёгкой тревогой наблюдал весь Светлогорск.

Глава 3. У озера

Сочинение не писалось. Мысли, обычно послушные и ясные, сегодня разбегались, как испуганные табуны, оставляя на листе лишь несколько скупых, неживых строчек. Алиса с досадой отложила ручку и посмотрела в окно библиотеки. Солнце стояло высоко, заливая улицу почти осязаемым золотом. Тишина, обычно помогавшая сосредоточиться, сегодня давила. Нужно было сменить обстановку. Взять тетрадь и уйти туда, где слова рождались сами – к озеру.

Горное озеро, без имени, но не без души, было её заповедным местом. Дорога к нему занимала чуть больше часа пешком по тропе, уходящей от окраины городка вверх, в царство сосен и валунов. Воздух с каждым шагом становился ещё чище, холоднее. Шум Светлянки остался внизу, его сменил шелест хвои и собственное, учащённое от подъёма дыхание.

Когда сквозь стволы деревьев блеснула зеркальная гладь, Алиса вздохнула с облегчением. Озеро лежало в чаше меж скал, спокойное и глубокое, отражая небо с такой точностью, что граница между водой и воздухом терялась. Она собиралась присесть на свой привычный плоский камень у воды, но движение на другом берегу заставило её замереть.

На пригорке, у самой кромки леса, сидел человек. Не местный – силуэт, осанка, сама манера сидеть неподвижно, но сосредоточенно, выдавали чужого. Перед ним стоял мольберт, а рука с кистью плавно двигалась в воздухе. Художник. Тот самый приезжий, о котором весь город говорил уже второй день.

Любопытство пересилило первоначальное желание остаться незамеченной. Она медленно, стараясь не хрустнуть веткой, сделала несколько шагов по берегу, чтобы увидеть не только его спину, но и картину. И замерла.

Он писал не просто озеро. Он писал то, что она всегда чувствовала, но никогда не могла выразить словами. На холсте было не просто отражение неба в воде. Там была игра света на ряби от внезапного порыва ветра, трепетная прозрачность глубины у берега, твёрдая, вечная фактура скал. Он ловил душу этого места, его пульс.

Даниил почувствовал взгляд. Резко обернулся, и кисть замерла в воздухе. Его глаза, серые и настороженные, встретились с её широко раскрытыми, полными неподдельного изумления. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь шёпотом леса.

– Я… простите, – смущённо проговорила Алиса первая, чувствуя, как краска заливает щёки. – Я не хотела мешать. Просто… вы так рисуете.

– Ничего, – он опустил кисть, и напряжение в его плечах немного спало. Взгляд скользнул по тетради в её руках. – Я, кажется, не один тут ищу вдохновение?

– Сочинение, – объяснила она, делая шаг ближе. Теперь она видела его лицо: усталое, с тенью беспокойства в уголках губ, но с умными, наблюдательными глазами. – Оно не пишется. А тут… вы его уже почти написали. Только красками.

– Картина – это тишина, – неожиданно сказал он, снова глядя на озеро. – А слова – это всегда шум. Попытка объяснить то, что и так понятно.

– Не всем понятно, – возразила Алиса. Она подошла совсем близко, теперь видя холст во всех деталях. – Многие видят просто воду. А вы видите… время. То, как оно здесь застыло.

Он посмотрел на неё с новым интересом. Такого определения он не ожидал.

– Даниил, – представился он, коротко кивнув.

– Алиса.

– Ты… местная? – спросил он, и в его голосе прозвучала не расспросная, а какая-то иная интонация, будто он пытался по голосу определить сам воздух, которым она дышит.

– Да. Родилась здесь. А вы… надолго?

– Пока не знаю. – Он снова отвернулся к картине, будто ответ был спрятан в мазках ультрамарина. – Пока пишется – останусь. Меня ваше озеро… поразило. Оно как будто хранит какую-то тайну.

– Оно и хранит, – тихо сказала Алиса. Она села на камень неподалёку, уже не стесняясь. – Говорят, на дне – затонувший лес. Сосны, которые росли здесь сотни лет назад, когда чаша только заполнялась водой. Они там до сих пор, прямые и тёмные, как подводные обелиски.

Даниил замер, его взгляд стал пристальным, почти жадным.

– Это невероятно. Ты можешь… показать? Глубокое место, где это видно?

Алиса улыбнулась. В его волнении было что-то детское, искреннее, что развеяло последние остатки настороженности.

– Можно. Но только в безветренный день, когда вода – абсолютное стекло. Солнечным утром.

– Значит, я остаюсь как минимум до безветренного утра, —ответил он, и в его глазах впервые мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка.

Они молчали несколько минут. Он снова взялся за кисть, но уже без прежней напряжённой сосредоточенности. Она открыла тетрадь, и слова, которые ещё час назад были в осаде, вдруг пошли легко, сами собой, под мерный, успокаивающий шорох кисти по холсту. Они не говорили больше ни о чём важном. Он спросил про дорогу к дальним скалам, она – про то, какие краски лучше смешать для горного тумана. Простые, практические вещи, за которыми стояло что-то большее: взаимное удивление от встречи здесь, на краю мира, и тихое, растущее любопытство друг к другу.

Когда тени начали удлиняться, Алиса собралась уходить.

– До свидания, Даниил. Удачи с… тишиной, – сказала она, указывая подбородком на картину.

– До свидания, Алиса. Удачи с… объяснением шума, – он кивнул на её тетрадь.

Она шла обратно по тропе, а в ушах, вместо привычных лесных звуков, ещё стоял скрип мольберта и его низкий, немного глуховатый голос. Сочинение в её сумке было почти дописано. А на душе поселилось новое, смутное чувство – будто в её идеально знакомом, выверенном мире появилась новая краска. Яркая, чужая и бесконечно притягательная. И она ещё не знала, какую картину изменит эта краска в конце концов.

Глава 4. Краски и слова

Встреча у озера висела в воздухе неосязаемым, но прочным мостом. Алиса, разбирая книги в библиотеке, ловила себя на том, что взгляд её сам тянется к окну, к улице, по которой он мог бы пройти. Даниил, в своей комнате с видом на огород, перебирал этюды и раз за разом возвращался к наброску, где среди сосен угадывался лёгкий силуэт на камне.

Именно он сделал первый шаг. Вернее, пришёл с тяжёлой папкой под мышкой в то самое здание с вывеской «Библиотека». Звонок-колокольчик над дверью прозвучал для Алисы как сигнал тревоги и праздника одновременно.

– Можно? – спросил он с порога, и в его голосе слышалась та же смесь решимости и неуверенности, что и у неё внутри.

– Конечно, – она отложила карточки, смахнув со стола невидимую пылинку. – Маркиз, гость! – крикнула она коту, который лишь лениво приоткрыл один глаз.

Даниил разложил папку на читательском столе у окна. Это были не только пейзажи Светлогорска. Были стремительные, нервные зарисовки столицы: оскалы небоскрёбов, лица в метро, смазанные движением, одинокий фонарь в ночном переулке. Были и странные, абстрактные композиции из пятен и линий – «попытки нарисовать шум в голове», как он пояснил.

Алиса молча листала. Её поражала не техника – она в ней мало понимала – а ощущение. Каждая работа была честной. Даже в самом мрачном городском этюде сквозила не злоба, а тоска по чему-то цельному.

– Вы ищете тишину даже там, где её нет, – наконец сказала она, указывая на рисунок, где в хаосе чёрных штрихов угадывалось одинокое окно с цветком.

Он взглянул на неё с тем же удивлением, что и у озера.

– Да. Кажется, ты единственная, кто это видит. Отец называет это «блажью». Говорит, искусство должно быть либо инвестицией, либо украшением интерьера.

В его голосе прозвучала горькая нотка, и Алиса впервые ясно почувствовала пропасть между его миром и её. Она не знала, что ответить. Вместо этого подошла к стеллажу.

– А у меня есть свой способ борьбы с шумом, – сказала она, выбирая с полки потрёпанный томик. – Слова. Они, конечно, шумят сами. Но иногда из них можно сложить такую тишину…

Она открыла книгу на закладке и начала читать. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее. Это был отрывок из Паустовского, описание дождя в лесу. Не действие, не диалог – просто чистая, почти музыкальная живопись словами: о том, как капли стучат по разным листьям, как пахнет остывающая земля, как затихает всякая живность, слушая эту симфонию.

Когда она замолчала, в библиотеке воцарилась именно та тишина, о которой она говорила. Даниил не шевелился, глядя в пространство перед собой, будто дорисовывая услышанное.

– Это… как акварель, – выдохнул он наконец. – Прозрачно, слоями. И так же мимолётно. Ты поймала то же самое, что я на озере, только другими средствами.

Разговор пошёл сам собой, под мерное мурлыканье Маркиза. Она читала ему отрывки – Бунина о запахах осени, Брэдбери о воспоминаниях, запертых в старых вещах. Он комментировал, сравнивая с живописью: «Этот абзац – как импрессионизм, только впечатления», «А здесь – чёткий штрих, как гравюра». Они обнаружили, что оба ненавидят фальшь в любом искусстве, оба ценят деталь выше громкого сюжета, оба верят, что главное – не рассказать историю, а дать её почувствовать.

– Значит, ты тоже бежишь? – неожиданно спросил он, когда пауза затянулась.

– Бегу? От чего?

– От… правильного будущего. От того, что здесь для тебя приготовили. Библиотека, город, тихая жизнь. Ты же хочешь большего. Читаешь об этих морях, странах…

Алиса задумалась. Она никогда не формулировала это так.

– Я не бегу. Я… ищу мост. Чтобы можно было уйти и потом вернуться, принеся сюда кусочек того большого мира. Не разрушив этот. А ты? Ты бежишь?

– Да, – его ответ был прост и тяжек. – От цифр в отчётах. От рукопожатий, в которых нет тепла. От роли, в которой я – просто продолжение фамилии. Я хочу быть просто Даниилом. Тем, кто рисует озёра и слушает, как девушка читает о дожде.

Они смотрели друг на друга через стол, заваленный книгами и рисунками. Между ними лежали краски и слова, город и столица, тишина и шум. Но под всем этим, как твёрдое дно под рябью озера, было что-то общее: нежелание жить по чужой указке, вера в то, что в мире есть место и для красоты, и для честности, и жажда найти свою собственную правду.

– Знаешь, – сказала Алиса, осторожно перекладывая его рисунок с засохшим фонарём, – твоя столица на этих набросках… она выглядит такой же одинокой, как наш Светлогорск иногда. Только там одиночество в толпе, а здесь – на просторе.

– Возможно, мы все ищем одно и то же, – тихо ответил Даниил. – Просто в разных местах.

Когда он уходил, забрав папку, в библиотеке осталось не пустое место, а насыщенное пространство. Алиса прикоснулась к корешку книги Паустовского. Теперь у этих страниц был ещё один отзвук – его внимательный, понимающий взгляд. А Даниил, шагая по улице, ловил себя на мысли, что впервые за долгое время ему есть что сказать – не отцу, не партнёрам по бизнесу, а кому-то, кто поймёт суть, а не сумму. Они открыли не просто общие интересы. Они нашли на разных берегах один и тот же язык. И это было страшнее и прекраснее любой случайной встречи у озера.

Глава 5. Бабушкины истории

Вечер в доме с синими ставнями пахнул печёными яблоками, сушёным чабрецом и тишиной. Галина Петровна, бабушка Алисы, размеренными движениями расставляла на кухонном столе чашки в синий горошек. Алиса сидела напротив, вертя в пальцах ложку и мысленно перебирая сегодняшний день, который теперь казался разделённым на две части: до библиотеки и после.

– Ну что, Аллочка, день прошёл? – спросила бабушка, бросая в заварочный чайник щепотку сушёной мяты. Её голос был спокойным, как вечер за окном, но Алиса уловила в нём лёгкую вопросительную нотку. Всё в этом доме было на виду, и её задумчивость не могла остаться незамеченной.

– Да как обычно… – начала Алиса и запнулась. Скрыть было невозможно, да и не хотелось. – Ко мне сегодня в библиотеку тот художник приходил. Даниил.

– Соколов? – уточнила бабушка, ставя чайник на стол и садясь на своё привычное место. Её взгляд, острый, несмотря на возраст, мягко остановился на внучке. – Комнату у нас снимает. Тихий, кажется, парень. Вежливый. А что?

И полилось. Сначала сдержанно, потом всё свободнее Алиса рассказывала о встрече у озера, о его картинах, которые были похожи на тишину, о том, как она читала ему вслух и как они говорили о вещах, о которых в Светлогорске обычно не говорят. Она не упоминала чувства – их пока не было названия, – но каждое слово, каждый жест в её рассказе были окрашены этим новым, трепетным светом.

Галина Петровна слушала молча, лишь изредка кивая, а когда Алиса замолчала, выжидающе глядя на неё, бабушка улыбнулась тёплой, далёкой улыбкой.

– Понятно, – протянула она. – Звёзды сошлись. Или горы позволили. У нас тут каждое такое чувство на счету.

Она налила чай, и пар тонкой струйкой поднялся к потолку.

– У меня, знаешь, история похожая была, – начала она негромко, и голос её стал будто бы глубже, уносясь в прошлое. – Только не художник, а геолог. Приехала в пятьдесят девятом году экспедиция, карты составляли. И среди них – парень один, Володя. Из Ленинграда. Умный, начитанный, с гитарой. И глаза… Глаза как у твоего Даниила, наверное, – видели не только породу, но и душу пейзажа.

Алиса замерла, боясь спугнуть рассказ.

– Мы тогда с подругами на танцы в клуб ходили, он там играл и пел. Познакомились. И пошло… Он мне стихи читал не из книжек, а свои. Про то, как древние камни помнят время. Я ему показывала наши места, о которых ни в одном отчёте не напишешь. Месяц такой пролетел, как один день.

– И что же? – не удержалась Алиса.

– А что… Экспедиция уехала. Он звал меня с собой. Говорил, в Ленинграде мне институт, общежитие, будущее. А здесь у меня мать больная, дом, работа в лесничестве. И страх. Страх огромного города, страх оставить всё, что знала. Я выбрала тишину. Свою, родную. Он писал письма год, потом реже… Потом и вовсе прекратил.

Бабушка помолчала, глядя на тёмное окно, в котором отражалось уютное кухонное освещение.

– И ты жалеешь? – тихо спросила Алиса.

– Жалею? Нет, – покачала головой Галина Петровна. – Жизнь сложилась. Вышла замуж за хорошего человека, родила твою мать, здесь корни. Но сожалею… да. Сожалею о том чувстве, что не дала ему шанса. О той смелости, которой не нашла. Мы думаем, что чувство, если оно настоящее, придёт ещё раз. А оно не приходит. Оно одно. Как единственный саженец редкого кедра. Не полил, не уберёг – и нет его. На его месте может вырасти другая жизнь, хорошая, но… не та.

Она протянула руку через стол и накрыла ладонью руку Алисы.

– Я тебе не говорю: бросай всё и беги за ним. Он, может, и не твой Володя. Но я говорю тебе: не бойся. Не отворачивайся от того, что заставляет сердце биться иначе. Даже если это страшно. Даже если это не вписывается ни в какие планы. Планы – дело человеческое, а чувство… оно оттуда, свыше. Его не спланируешь.

Алиса слушала, и слова бабушки ложились прямо на её собственные, ещё не оформленные тревоги: о том, что он уедет, что он из другого мира, что всё это слишком сложно и непонятно.

– А если ошибка? – прошептала она.

– А если не ошибка, и ты её упустишь? Что страшнее? – мягко парировала бабушка. – Ошибку можно исправить, пережить. А упущенное чувство… оно тихой грустью на всю жизнь остаётся. Как тот самый кедр, которого нет.

Они допили чай уже почти в молчании, но это молчание было полным понимания. Позже, лёжа в постели, Алиса смотрела на потолок, по которому гуляли тени от ветки яблони за окном. Она представляла молодую бабушку, смелую и стройную, и того геолога с гитарой. Она думала о выборе. О страхе. О том самом единственном саженце.

Где-то в комнате над кухней, под этой самой крышей, спал Даниил. Чужой, незнакомый, не вписывающийся ни в какие планы. И сердце её билось о рёбра, как птица о стекло, настойчиво и глупо, напоминая, что бабушка, с её вечными пирогами и тихими вечерами, возможно, права. Не бойся.

Глава 6. Первое свидание

Приглашение пришло неожиданно и просто. Даниил поджидал Алису у выхода из библиотеки, когда вечерний свет уже ложился на улицу длинными, томными тенями.

– Не хочешь прогуляться? – спросил он, как будто речь шла о чём-то обыденном. Но в его глазах, в лёгком напряжении, с которым он ждал ответа, читалась важность момента. – Я нашёл место. С высоты. Как обещал – показать весь «затонувший лес» твоего озера сразу, с одной точки.