Там тепло

Воздух в радиусе трех кресел на мгновение стал плотнее.

Не настолько, чтобы кто-то из смеющихся сзади всерьез обратил на это внимание. Но Надежда почувствовала это кожей. Как чувствуют легкий, неприятный перепад давления перед летней грозой.

Она быстро, с легкой светской полуулыбкой вмешалась:

— Коллеги, предлагаю пока не устраивать глубокий методологический спор о громкости до официального открытия. У нас еще впереди целая конференция.

Андрей тут же развернулся к ней.

— Вот! Сразу видно профессионала: человек умеет на лету управлять конфликтами.

Дмитрий чуть заметно кивнул.

— Или создавать филигранную видимость управления.

— А вот это уже высший уровень пилотажа, — парировала Надежда.

На этот раз улыбнулись оба мужчины. Но совершенно по-разному.

Дмитрий — тихо, одними глазами.

Андрей — широко, с зубами, почти демонстративно.

Надежда отвернулась к окну, но внутренний сканер уже четко зафиксировал разницу.

Один никуда не торопился, не пытался силой занять пространство, но каким-то непостижимым образом оно само освобождалось вокруг него. Другой, напротив, входил в контакт громко, уверенно, с шутками, расталкивая локтями воздух, с явным желанием немедленно и ярко обозначить себя.

Один был кислородом.

Другой — давлением.

Пока это давление не казалось неприятным. Скорее бодрящим. Остро-живым. Даже забавным.

Но она уже знала цену вещам, которые на первый взгляд кажутся просто живыми.

Автобус тем временем выбрался на более широкую трассу. Москва за окнами начала стремительно редеть: стеклянные офисные здания сменялись запутанными развязками, бетонными заборами, сверкающими автосалонами, серыми коробками складов и мокрыми рекламными щитами. Водитель прибавил ход. Салон мягко, убаюкивающе покачивало, и это ритмичное покачивание окончательно сняло с людей последние остатки офисной вертикали.

Кто-то уже достал шуршащие фольгой бутерброды. Где-то вскрыли сетку с мандаринами. По салону поплыл резкий цитрусовый запах, причудливо смешавшись с ароматом кофе, влажной шерсти и острой алкогольной нотой, уверенно тянущейся из задних рядов.

Людмила снова приоткрыла глаза.

— Мы еще в Москве?

— Почти выехали.

— Отлично. Я всегда говорю: как только физически выезжаешь за МКАД, организм начинает подозревать, что у него, возможно, есть душа.

— И что он с этим открытием делает?

— Обычно тут же требует спать и много есть.

— Очень честная душа.

Людмила удовлетворенно кивнула, отпила из термокружки и снова отключилась.

Надежда скользнула взглядом по салону. Теперь она делала это почти профессионально, как на любимой работе, только объект аудита был живой и куда интереснее любых бумажных актов.

Женщины в передних рядах держались плотной группой: аккуратные, глубоко уставшие, с папками и цветными шарфами. Они уже успели вполголоса обсудить качество номеров, меню питания и вероятность того, что вечером «будет что-то приличное, а не как в прошлом году».

Две молодые специалистки откровенно позировали и фотографировали друг друга на фоне салона, тщательно следя за тем, чтобы в кадр не попала полупустая бутылка Олега, а только их свежие салонные укладки и бодрая подпись «поехали работать!».

Координатор то садился, то снова нервно вскакивал, в десятый раз проверяя список, хотя все уже давно были на местах и автобус ехал по трассе.

Мужчины распределились иначе.

Кто-то сразу наглухо ушел в телефон и надел лицо человека, который даже за городом, в выходные, остается абсолютно незаменимым винтиком корпорации. Кто-то откинул кресло и закрыл глаза, честно сдаваясь накопившейся за неделю усталости.

Станислав Игоревич с Олегом уже окончательно стали задним, неформальным центром гравитации: вокруг них концентрировался смех, уютное шуршание пакетов, осторожное, кокетливое оживление пожилых дам и те первые, слабые признаки общности, которая в России обычно возникает вокруг нелегально разлитого алкоголя.

Дмитрий оставался отдельной точкой. Спокойной. Автономной.

Андрей — подчеркнуто подвижной.

Он снова что-то громко сказал координатору, раскатисто рассмеялся своим резким смехом, а затем обернулся назад, будто сканируя: слышит ли его салон? Услышал ли Дмитрий? Обратила ли внимание Надежда?

Она услышала.

И это тоже аккуратно подшила к внутреннему делу.

Вера Павловна вдруг поднялась со своего места и развернулась лицом к салону. Автобус как раз выскочил на ровный, свежезаасфальтированный участок дороги.

— Коллеги! Пока все окончательно не ушли в личную жизнь и дегустацию, два коротких организационных момента.

Салон послушно, постепенно затих.

Олег, уже занесший руку со стаканчиком для очередного тоста, дисциплинированно опустил ее на колено.

— Заселение сразу после прибытия, через стойку регистрации, ключи будут выдаваться строго по спискам. Обед в тринадцать тридцать. Официальное открытие — в пятнадцать ноль-ноль в большом конференц-зале. Очень прошу не опаздывать. Особенно это касается тех, кто уже начал форсированно укреплять межведомственные связи.

Олег театрально приложил руку к сердцу:

— Вера Павловна, мы вас ни за что не подведем.

— Олег Викторович, вы меня подводите регулярно, но делаете это с такой искренней преданностью, что я каждый раз теряю бдительность.

По салону прокатился смех.

— Второе, — уже серьезнее продолжила она. — Вечером у нас ужин и свободная программа. Подчеркиваю: слово «свободная» не означает «бесконтрольная и дикая». Это я говорю на всякий случай. Мы все взрослые люди, у всех позади очень тяжелая неделя, у всех были свои личные причины сюда приехать. Давайте просто сделаем так, чтобы к утру воскресенья эти причины не стали предметом служебной проверки.

— Золотые, пророческие слова, — пробормотала Людмила рядом с Надеждой.

Вера Павловна чуть смягчилась, оглядывая лица.

— А вообще… рада всех вас видеть. Правда. Иногда такие массовые выезды нужны не только ради скучных методик. Иногда полезно просто вспомнить, что мы — не только должности в электронных письмах.

Она села.

В салоне после ее слов на несколько долгих секунд стало тише. Не торжественно. Просто чуть внимательнее и теплее.

Надежда почувствовала, что эта последняя фраза зацепила ее.

Не только должности в письмах.

Не только дерганая мать в бесконечном родительском чате.

Не только забытая бывшая жена в чужом, безжалостном «у нас».

Не только женщина, которая всю жизнь отчаянно старается.

Мысль не успела оформиться: в хвосте автобуса Олег снова поднял шум, и общий смех разом вернул Надежду в салон. Люди уже распределились по ролям — кто развлекал, кто наблюдал, кто заранее устал от чужой откровенности.

Когда смех стих, салон на несколько минут погрузился в дорожную дремоту. Надежда убрала телефон и позволила ему молчать.

Впереди Вера Павловна что-то негромко сказала координатору, затем поднялась и медленно пошла по проходу вглубь салона, привычно придерживаясь за спинки кресел. Шла она не как надзиратель, которому нужно срочно поймать кого-то за руку, а как опытная хозяйка, решившая убедиться, что дом не горит, а если и горит, то строго по плану и управляемо.

Олег мгновенно вытянулся на своем месте, профессионально пряча пластиковый стаканчик за пакет.

— Олег Викторович, — бросила Вера Павловна, даже не глядя в его сторону, — я всё вижу.

— Вера Павловна, у вас пугающая профессиональная деформация.

— У меня многолетняя практика выживания в экстремальных условиях.

Станислав Игоревич довольно хмыкнул:

— Вот. Я ему слово в слово то же самое говорю.

— Станислав Игоревич, вы говорите это значительно громче и с гораздо меньшей надеждой на исправление.

— Потому что я давно и хорошо знаю природу человека.

— Это отягчающее обстоятельство, — резюмировала Вера Павловна и прошла дальше.

Олег посмотрел ей вслед с искренним, почти сыновним уважением.

— Умная женщина. Страшная.

— Для тебя все умные женщины страшные, — философски заметил Станислав Игоревич.

— Нет, некоторые прекрасные.

— Они просто еще не успели тебя как следует узнать.

Вера Павловна остановилась у ряда Надежды.

Людмила спинным мозгом почувствовала движение рядом и тут же открыла глаза с виноватым видом школьницы, которую внезапно вызвали к доске.

— Я не сплю, — быстро сказала она.

— Людмила Сергеевна, я ни секунды не сомневалась, — ответила Вера Павловна. — Вы просто работаете в режиме энергосбережения.

— Абсолютно верно. Наш методический отдел держится исключительно на строгой экономии внутреннего ресурса.

— Тогда продолжайте процесс.

Людмила с облегчением прикрыла глаза.

Вера Павловна положила руку на спинку сиденья перед Надеждой.

— Надежда Викторовна, как дорога?

— Пока без существенных отклонений от утвержденного маршрута.

— Хороший, правильный ответ специалиста по контролю.

— Стараюсь, — автоматически слетело с губ Надежды.

Слово вырвалось раньше мысли.

И тут же остро кольнуло под ребрами.

«Ты всегда стараешься».

Голос Ильи прозвучал в голове неожиданно ясно. Словно мальчик сидел не дома, не в своей мятой черной футболке среди разбросанных школьных тетрадей, а где-то совсем рядом — буквально в соседнем ряду автобуса.

Надежда невольно дрогнула и отвела взгляд к заляпанному окну.

Вера Павловна заметила это движение. Не могла не заметить.

Но лезть с вопросами не стала.

Она просто чуть наклонилась ближе и произнесла тише:

— Главное — не перестараться.

Надежда медленно повернулась к ней.

— В профессиональном смысле?

— В любом, — спокойно ответила Вера Павловна. — На выездах это тоже риск. Люди приезжают сюда вроде бы с папками, материалами, нарядными презентациями. А на самом деле каждый молча тащит с собой полный чемодан того, что никак не входит в командировочное задание.

Надежда попыталась аккуратно улыбнуться.

— Это тоже нужно включать в официальную программу?

— Официально — нет. Фактически — оно и так всегда в нее включено. Базовой опцией.

Вера Павловна посмотрела вперед, туда, где Андрей с нажимом что-то доказывал координатору, тыча пальцем в экран телефона, Дмитрий молча изучал проносящийся мимо пейзаж, а за их спинами автобус продолжал жить своим отдельным, уже слегка расшатанным организмом.

— Я такие массовые выезды двадцать лет собираю, — негромко продолжила она. — Сначала все приезжают с очень серьезными лицами. «Обмен передовым опытом», «повышение эффективности», «межведомственное взаимодействие». А к вечеру, после пары бокалов, выясняется, что у каждого за плечами — своя тяжелая война. У кого дети, у кого рухнувший брак, у кого неподъемные кредиты, у кого начальство пьет кровь, у кого — воющее одиночество, а у кого просто возраст внезапно подошел слишком близко и страшно.

Она произнесла это без капли пафоса. Почти буднично. Поэтому фраза ударила в самое яблочко.

Надежде неожиданно захотелось отвернуться. Не от самой Веры Павловны — от этой безжалостной рентгеновской точности.

— И ради этого корпорации проводят конференции? — спросила она, изо всех сил стараясь удержать легкий светский тон.

— Ради этого измотанные люди на них ездят, — поправила Вера Павловна. — А корпорации их проводят, конечно же, ради отчетности.

Надежда не выдержала и искренне рассмеялась.

Вера Павловна тоже улыбнулась — коротко, тепло и очень устало.

Затем она достала из глубокого кармана пальто маленькую плоскую упаковку таблеток. Одну привычным жестом выдавила на ладонь и запила водой из небольшой бутылочки.

— Вам нехорошо? — нахмурилась Надежда.

— Мне пятьдесят пять, Надежда Викторовна. Это не «нехорошо». Это нормальный режим эксплуатации оборудования.

— Снова давление?

— Оно самое. Вчера внучка глубокомысленно заявила, что я «старая, но очень надежная». Вот теперь еду и думаю, как это правильно и красиво оформить в резюме.

— По-моему, прекрасная характеристика для топ-менеджера.

— Вот именно. Главное, что не «красивая, но совершенно ненадежная». Хотя лет тридцать назад я бы, возможно, не задумываясь предпочла второй вариант.

Она произнесла это легко, но Надежда безошибочно уловила в интонации что-то не совсем шуточное.

Вера Павловна проследила за ее взглядом и чуть усмехнулась:

— Не смотрите на меня так. Я не собираюсь сейчас читать вам занудную лекцию о том, что внешность не важна, а богатый внутренний мир решает всё. Важна. Еще как важна. Просто с возрастом становится смешно и горько от того, сколько жизненных сил мы тратим, чтобы получить от чужих людей подтверждение тому, что сами о себе и так давно должны бы знать.

Надежда сдержанно кивнула.

— «Должны бы» — очень хорошая, спасительная формулировка.

— Да. Максимально удобная. Ею прекрасно прикрывается любая внутренняя невозможность.

На миг между ними повисло странное, густое понимание. Не женская близость — нет, для настоящей близости они были слишком мало знакомы. Скорее — минутное узнавание двух женщин, которые всю жизнь пробивались через разные обстоятельства, но одинаково хорошо знали истинную цену собранному, безупречному лицу.

Вера Павловна выпрямилась, одергивая пальто.

— Ладно. Не буду мешать вам смотреть в окно и делать вид, что вы никого здесь не изучаете.

Надежда невольно рассмеялась.

— Я так заметна?

— Только для тех, кто сам много лет занимался ровно тем же самым.

— Очередная профессиональная деформация?

— Женская, — отрезала Вера Павловна. — Профессиональная просто дала ей красивое официальное название.

Она уже собиралась идти дальше по проходу, но вдруг на секунду задержалась и, чуть понизив голос, добавила:

— Отдыхайте, Надежда Викторовна. Правда. Иногда это гораздо полезнее, чем в тысячный раз доказывать всем вокруг, что вы прекрасно справляетесь.

И пошла вперед.

Надежда молча смотрела ей вслед.

Фраза была брошена спокойно, почти вскользь. Но вошла слишком глубоко, по самую рукоять.

Еще раз доказать всем, что вы справляетесь.

Она резко отвернулась к стеклу. Дорога блестела свежей влагой. По обочине непрерывно тянулись темные, еще голые подмосковные деревья, и лишь на некоторых тонких ветках проступала едва заметная зеленая пыльца будущей листвы.

Отдыхайте.

Легко сказать.

Где-то сзади Олег снова попытался что-то торжественно провозгласить, но Станислав Игоревич на этот раз пресек его инициативу одним коротким, тяжелым:

— Сиди.

И, к искреннему удивлению Надежды, Олег послушно сел.

Впереди Андрей пересел поближе к середине салона, как только координатор перестал нуждаться в его технических комментариях. Он устроился через проход и чуть впереди Нади — стратегически верно: так, чтобы легко и естественно оборачиваться к ней.

— Ну что, Надежда Викторовна, — начал он, развернувшись в кресле вполоборота, — вы уже морально готовы к душному большому залу, отвратительному кофе и торжественному, заунывному слову организаторов?

— Я морально готова почти ко всему. Кроме, разве что, внезапной групповой работы сразу после обеда.

— О, групповая работа — это святое. Особенно тот восхитительный этап, когда десять взрослых людей с высшим образованием пять минут яростно спорят, кто из них будет писать маркером на флипчарте.

Дмитрий, сидевший рядом у окна, не оборачиваясь, вставил:

— Обычно пишет тот, кто меньше всех сопротивляется.

— Или женщина, — немедленно парировал Андрей. — Потому что женщины почему-то всегда гораздо эстетичнее оформляют чужой хаос.

Надежда вскинула брови.

— Вы сейчас почти сделали мне комплимент или почти изящно переложили на меня будущую работу?

— Я человек кристально честный. Могу делать два дела одновременно.

Дмитрий медленно повернул голову.

— Очень опасное признание.

— Это почему же?

— Честные люди обычно так часто и так громко об этом не сообщают.

Андрей хохотнул — раскатисто, с той самой мальчишеской, дворовой издевкой, которая на глазах становилась его фирменным звуковым знаком.

— Дмитрий Сергеевич, вы сегодня просто в блестящей форме.

— Я просто выспался.

— Искренне завидую. Я после развода нормально высыпаюсь только в тех местах, где нет соседей, гудящих лифтов и людей, которые постоянно хотят от меня срочного ремонта.

— Дочь живет с бывшей женой. Ей шестнадцать — возраст, когда папины звонки проходят строгую внутреннюю модерацию, — добавил Андрей тем же шутливым тоном, но ненадолго отвел глаза.

Фраза на секунду повисла в воздухе.

Свободен, машинально отметила про себя Надежда.

Сказано это было вроде бы между делом, в шутку, но слишком уж удобно. Как визитка, случайно забытая на чужом столе нужной стороной вверх.

— То есть подмосковный дом отдыха — ваш спасительный шанс? — спросила она.

— Безусловно. Я собираюсь использовать его потенциал на все сто процентов. Свежий воздух, нормальная еда, вечером — активная культурная программа, утром — тренажерный зал. Режим, Надежда Викторовна! Настоящего мужчину спасает только строгий режим.

Дмитрий едва заметно улыбнулся своему отражению в стекле.

— Особенно если накануне вечером была активная культурная программа.

— А утром зал, — упрямо подчеркнул Андрей. — Баланс. Организм должен четко понимать, что его любят, но не балуют.

— Звучит сурово, — усмехнулась Надежда.

— Жизнь вообще предельно суровая штука. Особенно по отношению к нормальным мужикам.

Он произнес это шутливо, но в тоне мелькнул холодный, жесткий металл. Даже не свежая обида — скорее, застарелая уверенность в собственной обиженности на мир.

Надежда мгновенно считала и это.

— А ненормальным, значит, легче живется? — спросила она.

Андрей снова рассмеялся.

— Ненормальным всегда легче. Они просто правил не знают.

Дмитрий посмотрел на него внимательнее.

— Или виртуозно делают вид, что не знают.

— Вот за это я вас, управленцев, и люблю! — Андрей шутливо ткнул в его сторону указательным пальцем. — Вы любую безобидную шутку можете на лету превратить в сухую служебную записку.

— Издержки профессии. Профессиональная травма.

— Ничего страшного. Вечером всё вылечим.

— Кого именно? — уточнил Дмитрий.

— Всех желающих!

Андрей улыбнулся. Широко, с зубами, почти вызывающе. Его взгляд на секунду отскочил к Надежде и плотно задержался на ее лице.

Надежда глаз не отвела, но и подыгрывать слишком явно не стала.

— У нас, кажется, медицинская часть реабилитации в программе не заявлена.

— Я могу провести неофициальную.

— Страшно даже представить, какие у вас методы.

— Исключительно эффективные.

— Это слово из уст технаря всегда настораживает, — невозмутимо заметил Дмитрий.

Андрей резко обернулся к нему:

— А вы, Дмитрий Сергеевич, как я погляжу, любите настораживаться заранее.

— Очень удобная привычка. Иногда экономит время.

Снова.

Это не был открытый конфликт. Не ссора. Даже не прямой укол — так, фехтование на тупых рапирах.

Но в воздухе автобуса уже отчетливо натянулась та самая тонкая, невидимая струна, которую оба мужчины прекрасно видели, хотя и продолжали делать вид, что просто ведут светскую дорожную беседу.

Надежда вдруг почувствовала, как где-то глубоко внутри медленно просыпается то опасное, полузабытое удовольствие, которое не имело ровным счетом никакого отношения ни к большой любви, ни даже к физическому желанию. Скорее — к самому факту: двое сильных мужчин сейчас пикируются не совсем друг с другом. Они делают это, потому что она сидит рядом.

Глупо.

Стыдно.

И до одури приятно.

Она прекрасно знала, что это ощущение не делает ее лучше или чище. Но и хуже, наверное, тоже не делает. Она просто слишком давно не была первопричиной чужой, искрящей мужской интонации.

Людмила неожиданно приоткрыла один глаз и жарко зашептала:

— Я пропустила что-то концептуально важное?

— Пока нет.

— Тогда разбудите меня, когда начнется настоящий роман с дракой.

Надежда чуть не рассмеялась в голос.

— С чего вы вообще взяли?

— Я опытный методист. Я структуру повествования кожей чувствую.

И Людмила снова невозмутимо закрыла глаза.

Андрей, к счастью, не слышавший этого театрального шепота, продолжил допрос:

— А вы, Надежда Викторовна, давно в сфере контроля?

— Достаточно давно, чтобы навсегда перестать верить фразе «у нас всё под контролем».

— О, моя самая любимая фраза. Ее обычно произносят ровно за пять минут до глобальной техногенной катастрофы.

— Или за пять минут до приезда проверяющей комиссии.

— В наших реалиях это часто одно и то же.

Дмитрий слегка развернулся в их сторону.

— А вы проверяете организации или конкретных людей?

— Организации, конечно.

— Искренне жаль.

— Почему же?

— Люди гораздо интереснее цифр.

Надежда прямо посмотрела в его серые глаза. Вопрос был задан без дешевого заигрывания, но что-то неуловимое в его тоне сдвинуло их разговор на миллиметр ближе к опасной личной границе.

— Люди гораздо хуже документируются, — сухо сказала она.

— Зато они честнее проявляются.

— Спорное утверждение.

— Только не в автобусе.

Он едва заметно, одними глазами, кивнул назад — туда, где Олег в очередной раз пытался «сугубо символически» наполнить чей-то стаканчик, а Станислав Игоревич с тяжелым вздохом контролировал масштаб локального бедствия.

Надежда улыбнулась.

— Согласна. В автобусе всё скрытое проявляется быстрее.

— Например? — мгновенно вклинился Андрей.

Слишком быстро. Слишком жадно.

Она перевела спокойный взгляд на него.

— Например, сразу видно, кто умеет отдыхать, а кто только изо всех сил делает вид.

— И вы уже успели распределить всех присутствующих по этим категориям?

— Разумеется. Но результаты выездной проверки разглашению не подлежат.

— И в какой же категории оказался я?

— Вы пока на этапе предварительного наблюдения.

Андрей картинно прижал обе руки к груди.

— Надежда Викторовна, вы бессердечно жестоки.

— Я всего лишь объективна.

— Поверьте, это звучит еще хуже.

Дмитрий негромко констатировал:

— Значит, мне крупно повезло, что я не стал спрашивать.

— Вы просто гораздо осторожнее, — парировала Надежда.

— Или менее любопытен.

— Нет, — сказала она и сама внутренне удивилась тому, как быстро и легко сорвался с губ ответ. — Любопытны вы как раз вполне.

Дмитрий посмотрел на нее.

Взгляд задержался на ее лице на миг дольше, чем того требовали правила обычной светской беседы.

Андрей это заметил.

Это было ясно по тому, как он снова улыбнулся. Слишком широко. Слишком напряженно.

— Дмитрий Сергеевич, а вы сами-то из какого филиала будете? — спросил он, резким движением переводя разговор в безопасную профессиональную плоскость.

Дмитрий назвал организацию и район. Ответил спокойно, без малейшего желания подчеркнуть свой масштаб. Но масштаб всё равно прозвучал: крупный филиал, серьезная территория, большое здание, люди в подчинении, ответственность.

— Весьма неплохо, — уважительно протянул Андрей. — Значит, вы человек при власти.

— При обязанностях, — спокойно поправил Дмитрий.

— Обязанности без реальной власти — это уже тянет на подвиг.

— Или просто на тяжелую работу.

— Нет, батенька. Работа — это когда тебе за это платят. А подвиг — это когда за те же самые деньги ты еще и во всем виноват.

Надежда искренне улыбнулась.

— Андрей Николаевич, вы так об этом говорите, будто вас слишком часто назначают крайним.

Он по-мальчишески пожал плечами.

— Технических людей всегда и везде делают виноватыми. Свет в здании погас — виноваты мы. Трубу прорвало — мы. Сервер лег — мы. Входная дверь скрипит — тоже мы. И неважно, что люди сами дергают эту дверь с такой силой, будто пытаются открыть врата ада.

— Зато на вашем фоне все моментально понимают, насколько вы незаменимы, — заметила она.

— Во-о-от! — Андрей торжествующе ткнул пальцем в ее сторону. — Вы невероятно умная женщина. Сразу зрите в корень.

И опять этот указующий палец. Опять эта суетливая попытка застолбить ее как свою союзницу.

Дмитрий ничего не добавил.

И от этого его тяжелое, спокойное молчание оказалось заметнее любой реплики.

Надежда внезапно поймала себя на том, что ей отчаянно хочется услышать именно его ответ. Не Андрееву шумную благодарность, не его очередную байку, а сухую, выверенную, бьющую в цель фразу Дмитрия.

Странно.

Слишком рано для таких «странно».

Сзади вдруг раздался зычный голос Олега:

— Станислав Игоревич! А вот вы, как бесконечно опытный в аппаратных играх человек, скажите мне: если уважаемая дама наотрез отказывается выпить за знакомство, это расценивать как недоверие к коллективу или как высокую культуру быта?