Алая охра

Ольга посмотрела на подругу. В полумраке салона профиль Инги казался высеченным из камня. Жесткая линия челюсти, хищный прищур. Она была похожа на валькирию, несущуюся в бой. Или на Харона, перевозящего душу через Стикс.

– Куда мы едем? – спросил Ольга, когда они свернули с освещенного проспекта в сторону промзоны. Фонари здесь горели через один, а снег на обочинах был черным от копоти.

– Туда, где нас никто не найдет, – усмехнулась Инга. – В «Арт-Синтез». Это старый цех. Раньше там делали какие-то детали для станков. Теперь там делают новых людей.

Ольга поежилась. Пейзаж за окном становился все мрачнее. Бетонные заборы с колючей проволокой, остовы брошенных грузовиков, трубы, изрыгающие белый пар в черное небо. Это место не вязалось со словом «искусство». Это место подходило для бандитских разборок или съемок фильмов ужасов.

– Ты уверена, что это… безопасно? – голос Ольги дрогнул. Кружевное белье под одеждой вдруг показалось ей не символом свободы, а мишенью.

– Безопасность – это иллюзия, Оля, – философски заметила Инга, сворачивая в узкий переулок между двумя кирпичными ангарами. – Твоя квартира с ипотекой – вот где настоящая опасность. Опасность сгнить заживо. А здесь… здесь просто риск. Риск почувствовать себя живой.

Машина резко затормозила перед высокими глухими воротами. Никакой вывески. Никаких неоновых огней. Только старый кирпич и ржавый металл. Но перед воротами стояли машины. И какие. Черный «Гелендваген», хищный спортивный «Порше», пара представительских седанов с номерами, которые Ольга видела только в новостях.

– Приехали, – Инга заглушила мотор. Тишина навалилась мгновенно.

– Здесь? – Ольга недоверчиво посмотрела на темное здание. – Похоже на заброшенный завод.

– Внешность обманчива. Внутри – другой мир. Выходи.

Ольга вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, пробираясь под пуховик. Где-то вдалеке лаяли собаки. Ей стало страшно. По-настоящему. Захотелось прыгнуть обратно в машину, попросить Ингу отвезти её домой, к храпящему Васе и грязной посуде. Там было плохо, но там было понятно.

Инга обошла машину и взяла её под локоть. Хватка была железной.

– Не дрейфь. Первый шаг всегда самый трудный.

Они подошли к неприметной железной двери в стене. Инга нажала кнопку домофона. Камера над дверью мигнула красным глазом.

– Свои, – коротко бросила Инга.

Щелкнул магнитный замок. Дверь приоткрылась, выпуская наружу полоску теплого, красноватого света.

– Иди, – Инга подтолкнула её в спину.

– Инга, я… я не готова, – прошептала Ольга, упираясь ногами в асфальт.

Подруга наклонилась к её уху. Её горячее дыхание обожгло кожу.

– Ты готова, Оля. Ты готовилась к этому всю свою серую жизнь. Просто доверься потоку. И помни: что происходит в «Синтезе», остается в «Синтезе».

Инга распахнула дверь шире. Изнутри пахнуло благовониями – сандалом, миррой и чем-то сладким, приторным. Запахом греха. Ольга сделала шаг. Дверь за ней захлопнулась, отрезая путь назад. Темнота промзоны осталась снаружи. Внутри начиналась другая темнота.

Глава 3. Анатомия тени

Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за спиной, отсекая промозглый ветер и запах гари промзоны. Щелкнул магнитный замок, и наступила тишина.

Но это была не та мертвая, ватная тишина, что висела в спальне Ольги по ночам. Нет. Это была тишина натянутой струны. Вибрирующая. Живая.

Первое, что ударило в нос – запах. Густой, сложный коктейль, от которого мгновенно закружилась голова. Пахло скипидаром и дорогим лаком для волос, сладковатым дымом сандаловых палочек и чем-то еще… чем-то животным. Мускусом? Потом? Свежей краской? Этот запах проникал в легкие, вытесняя серый московский смог, и заставлял сердце биться чуть быстрее.

– Снимай куртку, – шепнула Инга, стягивая с плеч свое роскошное пальто и бросая его на руки возникшему из полумрака гардеробщику – бесшумному парню в черной футболке.

Ольга послушно расстегнула молнию пуховика. Ей вдруг стало неловко за свой старый свитер, за джинсы с вытянутыми коленками. Здесь, в этом странном, теплом полумраке, её одежда казалась грубой, уродливой скорлупой.

Они прошли через узкий коридор, обитый черным бархатом, и вышли в основной зал.

Ольга замерла. Рот приоткрылся сам собой.

Это был огромный лофт – бывший цех, сохранивший свои кирпичные стены и бетонные балки под потолком. Но теперь это пространство напоминало не завод, а храм неизвестного, пугающего божества. Окна были завешаны плотной тканью, не пропускающей ни луча уличного света. Единственными источниками освещения были мощные прожекторы и софиты на штативах, расставленные в хаотичном, на первый взгляд, порядке.

Лучи света прорезали темноту, выхватывая из неё странные фигуры.

– Что это?.. – выдохнула Ольга, не в силах отвести взгляд.

По всему залу, на высоких деревянных подиумах, стояли люди. Нет, не люди. Статуи. Ольга сделала шаг ближе, щурясь от яркого света.

На ближайшем подиуме застыла девушка. Она стояла на одной ноге, выгнув спину дугой, запрокинув голову назад так, что казалось, позвоночник вот-вот хрустнет. Её тело было полностью покрыто слоем серебряной краски. Она блестела в лучах софитов, как отлитая из ртути. Ни одежды, ни белья. Только серебро, залившее каждый изгиб, каждый волосок, превратившее живую плоть в холодный металл.

Ольга смотрела на её грудь – неподвижную, словно легкие перестали качать воздух. Смотрела на напряженные мышцы бедер, на пальцы рук, скрюченные в причудливом жесте.

– Живые картины, – пояснила Инга, беря Ольгу под локоть. – Они стоят так уже сорок минут. Это практика «Статика». Полный контроль над телом. Отказ от эго. Ты перестаешь быть Машей или Леной. Ты становишься формой. Смыслом.

Чуть дальше, в глубине зала, на крутящемся подиуме сидели двое. Мужчина и женщина. Они сплелись в сложный узел, напоминающий борьбу или объятие. Их тела были вымазаны густой, жирной глиной охристого цвета. Они выглядели как первобытные идолы, вылепленные из грязи и крови.

Ольга почувствовала, как к щекам прилила краска. Это было откровенно. Слишком откровенно. Она видела их гениталии, скрытые лишь слоем грязи, видела, как плотно прижаты их тела. Но в этом не было пошлости – по крайней мере, так ей казалось сейчас. Это было величественно. Пугающе.

– Им… не больно? – спросила Ольга. Она заметила, как дрожит мышца на ноге у «серебряной» девушки.

– Искусство требует жертв, – равнодушно бросила Инга. – Боль очищает. Через боль они выходят за пределы своих маленьких, скучных жизней. Посмотри на их лица. Видишь страдание? Нет. Там экстаз.

Ольга вгляделась. Лица моделей были масками. Глаза закрыты или устремлены в пустоту. Никаких эмоций. Только транс.

Вдруг тишину нарушил тихий, но отчетливый звук. Вззззт. Ольга вздрогнула и огляделась. В углу, на массивном штативе, стояла камера. Объектив – длинный, дорогой, похожий на дуло снайперской винтовки – медленно повернулся, следуя за движением света. Красный огонек записи мигнул в темноте, как недобрый глаз.

– Зачем здесь камеры? – Ольга почувствовала укол тревоги.

– Фиксация, – успокоила Инга, увлекая её дальше, в центр зала. – Перфоманс умирает в ту секунду, когда заканчивается. Марк сохраняет его. Мы создаем видео-арт. Это для закрытых выставок. Берлин, Нью-Йорк… Ты же понимаешь.

Ольга кивнула, хотя ничего не понимала. Слова «Берлин» и «Нью-Йорк» действовали гипнотически. Если это для выставок, значит, это не стыдно. Значит, это культура.

Она огляделась еще раз. Камер было много. Они прятались в тени, за балками, на уровне глаз и под потолком. Зал простреливался насквозь. Любое движение, любой вздох фиксировались на цифру.

– Здесь красиво… – прошептала Ольга, окончательно попадая под магию света и странных поз. Ей вдруг захотелось сбросить свой колючий свитер. Здесь, среди этих блестящих, совершенных тел, она чувствовала себя тяжелой, неуклюжей, лишней.

– Это только начало, – улыбнулась Инга. Улыбка была такой же хищной, как у камеры. – Идем. Мастер ждет.

Они прошли в самую глубину зала, туда, где свет прожекторов сгущался в ослепительно-белое пятно.

В центре этого светового круга стоял мужчина. Он стоял спиной к ним, склонившись над юношей, который сидел на коленях, уткнувшись лбом в пол – в позе абсолютного подчинения или молитвы.

Мужчина был одет во все черное: простая водолазка, обтягивающая сухую, жилистую фигуру, и свободные брюки. Его седые волосы были коротко острижены, открывая мощную, волевую шею.

– Выше лопатки, – произнес он. Голос был тихим, ровным, лишенным эмоций, но от него по спине Ольги пробежал холодок. – Ты не мешок с картошкой, Даниил. Ты – Атлант, держащий небо. Дай мне напряжение.

Он положил ладонь на спину юноши. Рука была крупной, с длинными пальцами пианиста или душителя. Ольга увидела, как он с силой нажал большим пальцем куда-то в районе позвоночника модели. Юноша судорожно втянул воздух, его мышцы дернулись, кожа на спине натянулась, как на барабане. – Вот так, – удовлетворенно кивнул мужчина. – Замри. Не дыши. Камера пишет дыхание.

Он выпрямился и повернулся к ним.

Ольга невольно сделала шаг назад, прячась за плечо Инги. Марку было около пятидесяти. Но возраст не сделал его дряхлым, он лишь высушил его, убрав всё лишнее. Лицо с резкими скулами, глубокие носогубные складки, тонкие губы. Но главными были глаза. Они были светлыми, почти прозрачными. Взгляд не человека, а рептилии. Немигающий, холодный, проникающий сквозь одежду и кожу прямо в костный мозг.

– Марк, – мягко позвала Инга. В её голосе, обычно таком уверенном, сейчас звучало подобострастие. – Я привела её. Это Ольга.

Марк не улыбнулся. Он вообще не изменился в лице. Он просто перевел взгляд с модели на Ольгу. В его руках была тряпка, перепачканная чем-то бурым – глиной или краской цвета свернувшейся крови. Он медленно вытирал пальцы, не отрывая взгляда от гостьи.

Ольга почувствовала себя бабочкой, приколотой булавкой к бархату. Ей захотелось оправдаться за свой пуховик, за немытую голову, за всю свою жизнь.

– Здравствуйте… – выдавила она, чувствуя, как предательски дрожит голос.

Марк молчал. Он подошел ближе. От него пахло дорогим табаком и резко – химическим растворителем. Запах власти и искусства. Он остановился в полуметре от неё. Слишком близко для незнакомца. Нарушение интимной зоны. Но он сделал это так естественно, словно имел на это право.

– Ольга… – произнес он, словно пробовал имя на вкус. – Святая. Великая. Хм.

Он протянул руку, но не для пожатия. Его пальцы, еще хранящие следы бурой краски, зависли в сантиметре от её лица. Он словно очерчивал контур её скулы, не касаясь кожи. Ольга замерла, боясь вдохнуть. Воздух между его пальцами и её щекой наэлектризовался.

– Хорошая лепка, – сказал он, обращаясь не к ней, а к Инге. – Скулы высокие. Шея длинная. Но… Он поморщился, словно увидел брак на дорогой вазе. – …слишком много мусора.

– Мусора? – переспросила Ольга, обиженно моргнув.

– Социального шлака, – пояснил Марк, наконец опустив руку. – Ты зажата, Ольга. Твои плечи каменные – ты несешь на них груз, который тебе не принадлежит. Твой взгляд бегает – ты ищешь одобрения. Ты боишься, что я увижу твою пустоту.

Ольга вспыхнула. Гнев смешался со стыдом.

– Я не пустая, – тихо сказала она. – У меня… семья. Дети.

– Это функции, – отрезал Марк. Жестко. Как скальпелем. – Это твои роли. «Мать», «Жена», «Посудомойка». А где ты? Где та девочка, которая хотела летать? Она умерла? Или просто спит под слоем жира и быта?

Он попал в точку. Больно. Прямо в центр той черной дыры, что ныла у неё в груди каждое утро. Марк увидел, что попал. Его губы дрогнули в едва заметной усмешке.

– Я не хочу тебя обидеть, – его голос стал мягче, обволакивающим, гипнотическим. – Я хочу тебя спасти. Я вижу материал. Я вижу глину, из которой можно вылепить шедевр. Но глина должна быть податливой. Глина должна забыть, что она была грязью под ногами.