Читать книгу Зачем я здесь. Юрий Казаков: недописанная жизнь (Сергей Александрович Шаргунов) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Зачем я здесь. Юрий Казаков: недописанная жизнь
Зачем я здесь. Юрий Казаков: недописанная жизнь
Оценить:

5

Полная версия:

Зачем я здесь. Юрий Казаков: недописанная жизнь

Прирождённая спортсменка, в детстве она скакала на лошадях, в тридцатых участвовала в физкультпараде на Красной площади. Изображая античную статую дискобола, императорская потомица проплыла на платформе перед Мавзолеем и взирающим с него вождём. Юрий Нагибин называл её “королевой Арбата”. В высоких крагах она носилась по Арбату и Садовому кольцу на красном мотоцикле “индиан-скаут”, и ей козыряли милиционеры. Полёт продолжался в аттракционе “Гонки по вертикали” в парке Горького по стенам специального деревянного сооружения, напоминавшего бочку. Казаков в толпе зрителей с трибуны, расположенной сверху, наблюдал это страшное чудо, эти смертельные трюки, опасные зигзаги, когда она, “выписывая эллипс своей судьбы”, поднималась всё выше, набирая всё большую скорость, – бледная, с развевающимися рыжими локонами. Она осталась в городе, к которому подступали немцы, несмотря на возможность эвакуации, работала водителем “полуторки”. Потом вернулась в мотогонки, где падала, разбивалась (однажды ей и впрямь изувечило ногу, из колена торчали кости), но не сдавалась и покоряла вертикаль до 1967-го. Вознесенскому она призналась, что, летая по стене, читает про себя стихи.

В свою последнюю весну, в 1982-м, Юрий Павлович приведёт сына-подростка в парк Горького – показать то, что завораживало когда-то: мотогонки по стенам.

Осень первого года войны: осаждённая опустевшая Москва, патрули, паника, пепел от сожжённых бумаг, немецкие листовки, “как снег, с неба, и в листовках – обещания сладкой жизни”.

Юра провёл в Москве всю войну и подрастал на её фоне. Он говорил, что время было гнетущее ещё из-за того, что всё происходило на территории огромного города, погрузившегося во тьму, миллионы людей опрокинуло в ненормальную жизнь, и дети сравнялись в страдании со взрослыми.

“Вся жизнь моя прошла при карточках”, – казалось ему, едва он оборачивался на детство, в котором почти не было игрушек, но особенно тяжко пришлось в войну, соединившую голод и холод. С мамой соглашались на любую работу: вместе возили дрова для топки бани, разгружали баржи, чистили кирками лёд на Крымском мосту, на загородных полях палками выковыривали морковь, сгребали в мешки капустные листья, оставшиеся после уборки урожая, дома квасили их в ванне, и Устинья Андреевна варила щи.

Однажды, когда очень хотелось есть, они с приятелем украли простыни, висевшие во дворе, и продали на рынке. Казаков стыдился этой истории.

Все эти годы он работал грузчиком – дров, угля, рулонов бумаги, кирпича; устроился слесарем, по примеру отца; преодолевая страх, лез на крыши и чистил снег.

Но тогда же в кино он смотрел голливудский любовный мюзикл “Серенада Солнечной долины”, благодаря союзническим отношениям с Америкой попавший на экран. Фильм манил невероятной жизнью и завораживал джазом. По сюжету, на горнолыжный курорт приезжает биг-бенд – оркестр Гленна Миллера. Герои лихо рассекают на лыжах, выступают в шоу на льду, поют и танцуют.

От всего этого не отрывал глаз худой подросток: “Я смотрел на экран, как на тот свет, мне не верилось, что люди могут так жить где-нибудь. Потому что каждый раз после кино я шёл в свою тёмную грязную конуру…” Зимой комната была промёрзшей.

Часто, покачиваясь от усталости, он брёл на Арбат, 2, в здание ресторана “Прага” – там тогда была библиотека имени Некрасова. Потом, обращаясь к тем дням, он не мог понять: зачем ему понадобились книги, причём не какие-нибудь, а особенные.

Юра набирал всё, что было про охоту, и сидел в читальном зале до закрытия. Это было будто свидание с отцом, который, он знал, находился в северном лесу, полном зверья и птиц.

Мальчик узнавал, как ставить капканы и силки, где залегают медведи, когда сбрасывают рога лоси, и, точно диковинные заклинания, запоминал названия ружей всех марок: Ланкастер, Вестлей, Скотт, Зауэр, Лепаж…

На Неглинной, 11, был старинный охотничий магазин, уцелевший после революции.

Здесь, посреди города, где не так много оставалось мужчин, Юра приобщался к звероватому царству: попадались “сытые бандитские хари”, от которых пахло водкой и салом, предлагавшие купить затрофеенный вальтер или парабеллум. Место привлекало убогих: калеки и такие же, как и он, “гугнивые, заики, помешанные на охоте”, вероятно, через эту болезненную близость к оружию справлялись с немощью, поднимались над собой. Были и мальчишки, мечтавшие о фронте. Юра с пробуждающимся казаковским писательским чутьём видел, слушал, обонял…

Ещё ни разу не узнав, что такое настоящая охота, за талоны на хлеб и крупу, полученные на приработке, он выменял старую берданку.

С ней и поедет к отцу.

Жильные струны

Музыкальная одарённость Казакова проявилась очень рано. Он называл это природными данными.

В его детстве Павел Гаврилович играл на старинной гитаре, с переборами, как-то несовременно, и напевал несколько загадочных песен, Бог знает откуда пришедших.

Юре было четыре года, когда в дом попала балалайка, и он тренькал на ней, сидя на сундуке в темноватом коридоре, умиляя соседей: “Что-то у меня получалось складное”.

Мать говорила, что ещё в детском саду удивлялись, какой Юрочка музыкальный: “Приведу его домой – в руки балалайку… Он радио слушает и мотивы подбирает. Залихватски «цыганочку» играл…” Казаков припоминал, как наигрывал “барыню”. Он действительно очень любил радио. Особо хлопотной (занимали деньги, с кем-то переписывались, выбирали) стала покупка для него патефона с пластинками народного хора имени Пятницкого.

Ему нравилась тогда эстрада: Утёсов, Дунаевский… На изменение его вкусов повлиял одноклассник Шура Чинаев, занимавшийся в музыкальной школе. Когда они шли по улице после уроков, приятель напевал ему что-нибудь из симфоний, из опер, из скрипичных и виолончельных концертов. По признанию Казакова, так постепенно до него доходила “вся прелесть, глубина и красота серьёзной музыки”.

Был 1942-й, когда он пришёл в музыкальную школу и стал совмещать учёбу с тяжёлым трудом. Утро после ночного налёта, аэростаты на улицах, а приятели идут на занятия и говорят о Бетховене… Сначала Казаков учился по тому же, что и Шура, классу виолончели, но быстро понял: виртуозом не стать, пальцы уже не такие гибкие, как у тех, кто помладше, и взялся за контрабас – тут мог рассчитывать на успех.

Громоздкий инструмент, за которым играют стоя, требующий усердия и умения, звучащий низко и сурово. Орудие джаза.

Одни и те же руки день за днём занимались грубой работой и музыкой.

Он любил упражнения для пианистов старых композиторов послебаховских времён, слушал этюды, предназначенные для развития техники, и наслаждаться ими готов был бесконечно.

А в редкое свободное время предпочитал скитаться с приятелями арбатскими дворами и переулками. В гости друг к другу не ходили, ведь все жили в коммуналках, где в комнате по несколько человек.

В конце 1942-го Павел Гаврилович писал с Севера: “Завтра буду стараться достать картофель, я от Юры получил два письма и фотокарточку, он что-то надувшись вроде. Чем недоволен? Но так мне очень понравился. Хороший парень… Только учится плохо”.

Много позже Юрий Павлович делился с приятелем6: “А вообще-то грустно, как начнёшь перебирать юность, не знаю, как у тебя, – у меня это самое печальное время. Хоть брось!”

Он и бросил.

Не доучился в школах. Купил аттестат на рынке в Мытищах – с его слов рассказывала Марина Литвинова. Сам же он в одной из анкет писал: “8 классов окончил в 1944 г. на курсах экстерната”. В справке с размытой печатью о “прослушанной программе” нет ни одной тройки.

Хотелось определиться с делом жизни, денег не было, а матушка отличалась прижимистостью.

Впрочем, и отзывчивостью. В квартире появилась сирота Лиля Демьянова. По справкам из жилуправления – племянница Устиньи. Но спустя несколько десятилетий та рассказывала, будто ехала в поезде, и на каком-то полустанке произошёл несчастный случай, погибли мужчина и женщина (вышли что-то купить и попали под другой поезд), а в вагоне осталась их девочка, которую она и удочерила.

В 1944-м Юра поступил в техникум Наркомстроя.

Строителя из него не вышло. Хотя нравилось чертить геометрические фигуры.

В декабре 1944-го “за самовольный уход с лекции и пропуски учебных занятий” ему объявили выговор и назначили “три наряда на хозработы”. В феврале 1945-го “за плохую успеваемость и выявившуюся полную неспособность к продолжению обучения” Казаков был не допущен к экзаменам, исключён из техникума и направлен в распоряжение райвоенкомата.

Под конец войны Государственный комитет обороны объявил призыв некоторых категорий молодых людей 1927 года рождения. Мальчишки шли следом за фронтом, были сапёрами и связистами, но и участвовали в боях, получали ранения, погибали. “Старик, учись”, – посоветовал сердобольный военком. Казаков восстановился в техникуме.

Оказавшись в Германии через двадцать лет, он брёл мимо могил молодых солдат, умерших уже после победы, и представлял, как всё-таки попал бы в последний призыв, воевал бы и простился с жизнью в конце мая где-нибудь “в госпитале, в великих мучениях”.

Мать заболела. Судя по всему, это была душевная болезнь. Она перестала работать и стала инвалидом 2-й группы, справки о чём выдавал “нервно-психиатрический диспансер Киевского района”. Опять нужно было совмещать учёбу и работу.

Юру окончательно выгнали из техникума.

Он поступил в типографию при зоопарке – упаковщиком в бумагорезальный цех. Зоопарк издавал печатную продукцию (например, в 1946-м вышла книжка “Медведь”, в финале которой герой приручал лесного медвежонка7). В дневнике Казаков вспоминал, как опьянялся запахами бумаги и клея среди тяжеловесных машин.

Родители рассчитывали, что он выберет надёжную денежную профессию, станет инженером или врачом, но в первом послевоенном году он вернулся к музыке. Поступил в училище имени Гнесиных на улице Воровского8. На его заявлении от 3 июля 1946 года стоит подпись основательницы и директора Елены Фабиановны Гнесиной, которой было уже за семьдесят. Она отнеслась к нему тепло.

Поступая, Казаков указал зарплату отца – 800 рублей, по тем временам – весьма неплохое жалованье. Или преувеличил, подтверждая, что сможет платить за обучение (в 1940–1956 годах после средней школы оно было платным).

Казаков попал в класс профессора Владимира Хоменко, талантливого контрабасиста и педагога. Наставник был строг, но приветлив, старался понять учеников, а белорусский акцент добавлял его голосу мягкую задушевность.

Юра занимался музыкой упорно, все дни напролёт, по шесть-восемь часов. Такой волевой натиск расположил к нему учителя, который при этом подметил в его характере противоречие. Казаков был самолюбив и, когда что-то получалось, краснел от удовольствия, радовался как дитя, однако легко погружался в отчаяние и уныние, замыкался и замолкал. “Чувствовал себя не в своей тарелке”, – выразился Хоменко.

Ученик быстро понял: есть пианисты, скрипачи, виолончелисты, которые могут выбиться в знаменитости, и есть все остальные, чья участь – стараться попасть в оркестр, а с возрастом получить преподавательскую работу. Если б пораньше взяться за скрипку… Например, как скрипач Виктор Пикайзен, обучавшийся с пяти лет. В школе его освободили от общеобразовательных предметов, потому что он занимался по четырнадцать часов в сутки. Терял сознание, шла носом кровь, но с юных лет начались первые премии и золотые медали… Впоследствии Казаков размышлял: если бы его родители были обеспеченными интеллигентными людьми, заметив его музыкальные способности, они немедленно купили бы ему рояль, наняли бы учителя. “Если б я стал играть с детства, с пяти лет на рояле, то кто знает, кем бы я был”.

Когда Хоменко спросил его: “Почему ты выбрал контрабас?” – Казаков честно объяснил, что причина в пальцах, а потом блеснул неожиданной эрудицией, так что учитель даже записал за ним: “В эпоху Возрождения знаменитый Веронезе изобразил великого Тициана, играющего на контрабасе”. “Ему есть что сказать”, – пометил в дневнике профессор.

Он изводил дом нескончаемым нудением контрабаса. Все терпели: парень учится… Но то и дело, бросив играть, принимался слушать: из окон четвёртого этажа их дома разносились звуки рояля и женское пение. Поначалу он не знал, кто эти соседи.

Обладательницу сопрано звали Нина Дорлиак, на тот момент она жила в арбатской квартире своей матери, профессора Московской консерватории. Аккомпанировал ей муж, Святослав Рихтер, один из главных пианистов века. Война лишила его родителей: отца убили в Одессе перед отступлением советских войск, мать ушла с немцами, и он долгое время считал её погибшей.

В 1961-м, когда Казаков приехал в Тарусу к Константину Паустовскому и они отправились к реке на рыбалку, их обогнала серая американская машина, как оказалось, принадлежавшая Рихтеру. Паустовский рассказал впечатлившее Казакова: прежде чем здесь поселиться и начать возводить дом-башню, Рихтер привёз рояль в избушку бакенщика: “Так и жил – рояль и больше ничего…” Дивные звуки летели над рекой, как когда-то над арбатским двором.

Уже незадолго до смерти Казаков задумает рассказ о пианисте и станет изучать во всех подробностях, как устроена жизнь… разумеется, Рихтера. Того, кто таинственно присутствовал рядом, – намёк на возможность другой биографии.

Казаков признавался Хоменко в мечте стать знаменитым певцом. “Говорят, у меня прекрасный бас”. Или дирижёром. А может быть, композитором.

И всё же тогда, в послевоенной юности, он понимал, что всего важнее техника игры, и её оттачивал – готовился зарабатывать. Чем лучше играешь, тем выше тебе цена. И ничего страшного, “если ты можешь издать на трубе серебристый звук неимоверной чистоты и мощи и не читал Толстого”.

Но, в отличие от многих своих соучеников, он обсуждал книги с наставником и царапал какие-то истории в тетрадях. Так хотелось. Однажды признался: “Нет-нет да и проскользнёт грешная мысль стать поэтом или писателем…”

Ещё осенью 1946-го, только поступив в Гнесинку, девятнадцатилетний Казаков написал маленькую “Поэму о контрабасисте”.

Когда-то был он молод,Надежды полон, сил,Невзгоды, дождь и холодЛегко переносил.Прилежно занимался,Уроки посещал,С размахом жить собралсяИ – музыкантом стал.Устроиться ему случилосьВ оркестр небольшой.Уж как ему служилось?Играл как заводной!Пришла пора жениться —Женился наш герой,На свадьбе в лоск напилсяВо славу “молодой”.Шли годы чередою незаметной,Контрабасист старел…Как прежде был он бедным,Таков и наш удел!Но вот настало время:Сыграв прилежно номер,Контрабасист однаждыПришёл домой и – помер…Печально контрабасОдин в углу стоит…И, пылью покрываясь,Изредка гудит.Никто теперь не встанетС ним рядом, бок о бо́к,По жильным струнам старымСмычком не проведёт…

Между прочим, предсказание одиночества инструмента. Он уже стал знаменитым писателем и давно не играл, а в его комнате на Арбате за шкафом всё стоял контрабас – спутник юности.

Его сыну достанется смычок.

Чудо осечки

Писатель, которого первым полюбил Казаков. Нетрудно предположить причины этого интереса к охотнику, воспевателю природы. Как было не сделать шаг к нему от библиотечных книг про силки на куропаток…

Михаил Пришвин.

“Он выше людей, – записал Казаков, – и немного напоминает мне этакого бога-берендея, с доброй усмешкой глядящего на свой народ”. Но выше человека оказывался и весь бессловесный мир: “Читать его – наслаждение, почти равное наслаждению живой природой”.

А следующим признанием молодой контрабасист, пожалуй, и вступил в литературу: “Очень хочется написать что-нибудь хорошее о природе, но не знаю, как взяться за это дело. Попробую в лесу внимательнее наблюдать и потом записывать”.

Через недолгое время он, пока нигде не публиковавшийся, забавно сообщил дневнику: “Природа и рассказы о ней – старая моя страстишка”.

Казакова впечатлили пришвинские записки “За волшебным колобком” (1908) – о путешествии на Север. Туда тянуло вслед за подневольным отцом – и за писателем, который пустился в странствия по собственному хотению. Воспринять суровое пространство не как наказание, а как праздник. Тогда же затеплилась мысль однажды посостязаться с Пришвиным в северных путях и наблюдениях.

Он мог бы даже познакомиться со стариком (Пришвин умер в начале 1954-го) и жалел, что этого не случилось. Позднее он пошлёт его вдове Валерии Дмитриевне посвящённый ему рассказ “Арктур – гончий пёс” и наведается в гости в их дом в деревню Дунино.

Казаков был одержим Пришвиным на протяжении, как подсчитывал, лет восьми, выискивая каждую его страницу. В конце концов он пришёл к выводу, что тот “загубил свой талант”: хорошо писал только от первого лица об увиденном, а вещи “на выдуманный сюжет” искусственны. Это был и урок самопознания: у него тоже по-настоящему получалось рассказывать о том, что прошёл. Он, конечно, не читал смелых и тайных записей Михаила Михайловича, осознававшего: “За каждую строчку моего дневника – 10 лет расстрела”, – но чувствовал силу его свободолюбия. “Горьким прикрывался всю жизнь, а сам не любил его, – рассуждал Казаков в одном из писем9. – Что за манера во всех переизданиях в свои книги вставлять слова Горького о нём (да и слова фальшивые, между нами: великий сын земли и проч. слащавости). Нет, старик был себе на уме! А с другой стороны, в нём хватало самостоятельности и честности, чтобы не стать лакировщиком тогда, когда таковыми были почти все”.

“Возвращение к себе первоначальному”, – романтично называл свои путешествия Пришвин. Для Казакова это было буквально так: в 1947-м он поехал сначала на землю предков, потом к отцу.

Он впервые очутился в Смоленской области, на земле, изувеченной войной, в деревне матери: пепелища и руины, люди, выживающие в землянках, холмики братских могил… Тот самый Сычёвский район, где революция и война не оставили камня на камне от имения князя Мещерского.

Мысленно он видел старинную деревушку, солому на крышах, свою маму, маленькую девочку в армячке, с курчавившимися по вискам волосиками. Она бежала по лужам, подгоняя хворостинкой гусей, и босые ноги её были в цыпках.

После двадцатилетний музыкант с той самой выменянной на карточки винтовкой прибыл к отцу в городок Лузу, недавно переданный из Архангельской области в Кировскую.

Серые избы, хлеб с мякиной, идущий по пашне босой, в портках мужик, бросающий зерно из короба, как встарь, – никаких тракторов…

Там Казаков влюбился в библиотекаршу и, чтобы доказать ей, что не “фу-фу”, взял у неё Канта и Белинского. Это пожалуйста – при всей нищете. Однажды он захватил с собой на охоту старый том “неистового Виссариона”. Убив трёх чирков, поздно пришёл в деревню, устроился в избу на ночлег и упросил хозяйку ощипать и отварить птичек. Утром, разбуженный на чердаке солнцем, понял, что проспал охоту, на которую надо выходить затемно, и решил поваляться в сене и отдохнуть. Закурил, открыл Белинского – и увлёкся! На чердаке было гнездо ласточек, летавших через окошко под гомон птенцов, но охотник читал, не обращая на них внимания. Так зачитался, что очнулся в полдень и спустился к хозяйке, которая накормила его нежнейшим чирком, протомившимся всю ночь в русской печке. “Мы утей не едим”, – сказала она с вятским выговором. Он окунал горбушку хлеба в душистую жижу, пил молоко из крынки и ощущал двойное блаженство – от пиршества и от книги, продолжая читать за едой. Тогда он толком не знал писателей и произведений, подвергнутых Белинским разбору, но захватила и передалась сама страсть автора к литературе. “Писатели были для него как формула для математика. Он их доказывал!” – тогдашнее впечатление Казакова.

Библиотекаршу звали Александрой Овчинниковой, чьи депрессивные вирши “в бытие своё в прекрасной стране Лузании” он переписал в тетрадь:

Умереть… забыться сном беспечности…Умереть, уснуть, уснуть, уснуть, уснуть…Раствориться безвозвратно в вечности…Маленькой молекулой мелькнуть…

Там же, на реке Лузе, произошёл ужасный случай. Юрий вдвоём с местным увязавшимся за ним пареньком гонял уток, пуляя из ружья. Были очень голодны, в лесу объедались брусникой… Набрели на заброшенное маленькое поле с турнепсом – кормовой репой, выдрали по паре увесистых штуковин и решили очистить их ножом и съесть в стогу сена, окружённом изгородью от лосей. Паренёк подлезал под изгородь первым, а Казаков, как он говорил, машинально нажал на спусковой крючок. Сам себя не понял. Раздался громкий щелчок, охотник открыл затвор, увидел жёлто-золотистый патрон: чудо, осечка. Иначе – выстрел в упор, которым он раздробил бы таз товарищу и не смог бы спасти и дотащить – находились за двенадцать километров от посёлка. Полился холодный пот, гулко заколотилось сердце… Чуть не стал убийцей.

В начале 1949-го он снова был в Лузе. Обзавёлся не только ружьём и лыжами, но и – дабы ловить картины природы – фотоаппаратом, который придавал ему солидность. Как-то их с отцом остановил парень и долго толковал о несправедливости к нему начальства. Выяснилось, он принял младшего Казакова за представителя ЦК комсомола. “Думали сёмга, а ин свинка”, – и здесь припомнился Пришвин.

В другой раз их с отцом обогнала симпатичная девушка и всё оглядывалась. “Возможно, я показался ей смешным в очках и с аппаратом, который болтался на животе”, – решил Юрий. Он искал девичьего общества и через пару дней отправился на танцы в рабочий клуб. Аккордеонист играл плохо, но никто не обращал внимания на музыку, танцевали кто фокстрот, кто танго, а кто и вальс. Одеты все были разнообразно: валенки и туфли, телогрейки и цветастые платья…

Вновь отца он навестил в августе. Приехал и через год, летом 1950-го. И в то же время писал про девушку с длинными ресницами, ласково её попрекая: “Ты ведёшь странный образ жизни”. Ночью она танцует с “безлицым”, а тот, нагнувшись, впивается длинным поцелуем. “В тебе назревает страшное томление… Ещё миг, и ты со стоном отдаёшься новому поцелую”. Холодный хват, криво усмехнувшись, удаляется сквозь зеленоватый рассвет, а повествователь “томится желанием” утешить обманутую, уставшую, с губами, “припухшими от поцелуев”. Разносторонний любовный треугольник…

Покидая Лузу, он записал в дневнике: “Никогда ещё не испытывал такой тоски… С грустью думаю о превратности судеб человеческих”.

В 1951-м Юрий вместе с матерью уже в Солге, в Архангельской области, куда переместился Павел Гаврилович. Маленький железнодорожный посёлок, близ которого в те годы возводился домостроительный комбинат. Очередное глухое место, где единственная достопримечательность, сохранившаяся до нашего времени, – вантовый мост через реку Вель. Эта металлическая разборная конструкция привезена из покорённой Германии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Тихие зори. Мюнхен: Товарищество зарубежных писателей, 1961.

2

В других записях эта фамилия: Каманенкова и Каманина.

3

В 1959 году в Малеевке рядом с “русским Хемингуэем” Глебом Горышиным.

4

Литератору Николаю Старченко.

5

Собачья площадка уничтожена в шестидесятые годы при реконструкции Арбата.

6

Писателем Эдуардом Шимом.

7

Автор – Георгий Скребицкий (1903–1964), написавший несколько произведений о медведях и медвежатах. Не отсюда ли казаковский “Тэдди”?

8

Ныне Поварская. Улица как линия его судьбы – там ЦДЛ, место постоянных встреч, и Дом Ростовых, особняк Союза писателей СССР.

9

Литератору Николаю Смирнову.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner