Шаг до финала: шёпот джунглей.

Герман знал Светикову только с экранов телевизоров. Прошлым летом, уезжая в глухую экспедицию, он крутил в машине её треки, не думая, что эта девочка когда-нибудь окажется в его игре. В игре, где человеческая психика перемалывается в труху.

На восьмом часу полета солнце лениво легло на левое крыло Боинга, окрасив горизонт в багрово-золотые тона. Большинство участников, измотанных стрессом и разницей во времени, наконец уснули. В салоне воцарилась полумрачная, звенящая тишина. Злата повернулась к нему. Капюшон сполз, обнажив бледное, смуглое лицо и упрямую тёмную чёлку. Карие глаза смотрели на Германа с тихой, почти животной мольбой.

— Можно к вам пересесть? — негромко, едва слышно спросила она через проход. — Там… тихо не получается. Воздуха не хватает. Дыхание перехватывает.

Герман молча кивнул и освободил соседнее кресло, на котором только что сидела задремавшая Алина, ушедшая чуть раньше в хвост салона к свободной стойке с водой.

Злата пересела. Она устроилась в кресле, поджав под себя ноги, и уставилась в иллюминатор, где внизу расстилалась бесконечная чёрная бездна океана. И здесь, на высоте одиннадцати тысяч метров, певица впервые за три долгих года заговорила с человеком, который видел в ней человека, а не поп-икону «Злату Светикову».

— Знаете, что самое страшное в популярности, Герман? — голос слегка вибрировал. — В какой-то момент ты начинаешь панически бояться быть никем. Пустотой. Тебя обвешивают чужими ожиданиями, как новогоднюю елку, а внутри — ничего. А здесь… здесь у нас забрали телефоны. Я впервые за три года не знаю, что обо мне пишут, кто меня любит, а кто ненавидит. Я не знаю, кто я. И это… Господи, это так правильно. И так жутко.

Герман долго молчал. Он выигрывал в эту игру. Знал её изнутри, знал каждый скрытый капкан, каждую подлость, которую режиссеры подготовят для этих шестнадцати душ. Зимородков знал, что делает сельва с сытыми, изнеженными городскими жителями. И понимал: Злату с её тонкой, содранной кожей продюсеры будут ломать с особым, извращенным удовольствием. Из неё будут выжимать слёзы и истерики ради заветных долей эфира.

«Если её начнут ломать здесь… если они перейдут черту — я не позволю», — подумал Герман, глядя на тонкий профиль в отражении двойного стекла. Но вслух он не сказал ничего. Игра уже приняла их на свой борт.