Читать книгу Шаг до финала: шёпот джунглей (Сергей Ребров) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Шаг до финала: шёпот джунглей
Шаг до финала: шёпот джунглей
Оценить:

3

Полная версия:

Шаг до финала: шёпот джунглей

Герман знал Светикову только с экранов телевизоров. Прошлым летом, уезжая в глухую экспедицию, он крутил в машине её треки, не думая, что эта девочка когда-нибудь окажется в его игре. В игре, где человеческая психика перемалывается в труху.

На восьмом часу полета солнце лениво легло на левое крыло Боинга, окрасив горизонт в багрово-золотые тона. Большинство участников, измотанных стрессом и разницей во времени, наконец уснули. В салоне воцарилась полумрачная, звенящая тишина. Злата повернулась к нему. Капюшон сполз, обнажив бледное, смуглое лицо и упрямую тёмную чёлку. Карие глаза смотрели на Германа с тихой, почти животной мольбой.


— Можно к вам пересесть? — негромко, едва слышно спросила она через проход. — Там… тихо не получается. Воздуха не хватает. Дыхание перехватывает.

Герман молча кивнул и освободил соседнее кресло, на котором только что сидела задремавшая Алина, ушедшая чуть раньше в хвост салона к свободной стойке с водой.

Злата пересела. Она устроилась в кресле, поджав под себя ноги, и уставилась в иллюминатор, где внизу расстилалась бесконечная чёрная бездна океана. И здесь, на высоте одиннадцати тысяч метров, певица впервые за три долгих года заговорила с человеком, который видел в ней человека, а не поп-икону «Злату Светикову».

— Знаете, что самое страшное в популярности, Герман? — голос слегка вибрировал. — В какой-то момент ты начинаешь панически бояться быть никем. Пустотой. Тебя обвешивают чужими ожиданиями, как новогоднюю елку, а внутри — ничего. А здесь… здесь у нас забрали телефоны. Я впервые за три года не знаю, что обо мне пишут, кто меня любит, а кто ненавидит. Я не знаю, кто я. И это… Господи, это так правильно. И так жутко.

Герман долго молчал. Он выигрывал в эту игру. Знал её изнутри, знал каждый скрытый капкан, каждую подлость, которую режиссеры подготовят для этих шестнадцати душ. Зимородков знал, что делает сельва с сытыми, изнеженными городскими жителями. И понимал: Злату с её тонкой, содранной кожей продюсеры будут ломать с особым, извращенным удовольствием. Из неё будут выжимать слёзы и истерики ради заветных долей эфира.

«Если её начнут ломать здесь… если они перейдут черту — я не позволю», — подумал Герман, глядя на тонкий профиль в отражении двойного стекла. Но вслух он не сказал ничего. Игра уже приняла их на свой борт.

Глава 2

Дом. Поход в джунгли.

Пыль осела, и стало видно, что их семнадцать.

Шестнадцать участников — мокрых от пота, ослепших от яростного, бьющего в глаза солнца, с рюкзаками, которые казались тяжелее на земле, чем в самолёте, — и один человек, который ни на кого не походил. Этот мужчина стоял чуть в стороне, на небольшом пригорке, скрестив руки на груди и спокойно наблюдая за суетой. Вокруг плотной стеной высилась чужая, незнакомая сельва, дышащая тяжелым зноем и прелой травой. Когда группа начала оглядываться по сторонам — где производство, где съемочная группа, где операторы, краны, режиссеры с рациями, где вообще хоть кто-нибудь? — он сам шагнул вперед. В движениях чувствовалась странная, пугающая уверенность человека, который здесь как дома.

— Добрый день, — сказал Герман. Голос прозвучал негромко, но отчётливо, перекрывая далекий гул улетающих вертолётов. — Меня зовут Герман Зимородков. Для тех, кто не смотрел прошлый сезон, — я ведущий «ТЕRRА INCOGNITA» .Для тех, кто смотрел, — добавить мне нечего.

Тихий, нервный смешок прошел по шеренге участников. Люди переступали с ноги на ногу, поправляли ремни тяжёлых рюкзаков, пытаясь осознать, что игра уже началась. Кто-то — это была Аксинья, стоявшая чуть впереди с каменным лицом, — не улыбнулся. Она лишь сильнее прищурилась, разглядывая ведущего.

— Правила простые, — продолжил Герман, заложив руки за спину и медленно прохаживаясь по пригорку. — До финиша — 33 дня. Здесь нет доставки, нет конфессий в закутке, нет горячего душа за плату. Всё, что вы построите, съедите, потеряете и найдёте, — будет сделано вашими руками. Сейчас фнужно одно: лагерь. Идите на восток — там ближайшая река. Берег сухой, место открытое, вода рядом. Дом, очаг, запасы на первую ночь — всё сегодня, потому что здесь темнеет за пятнадцать минут, а ночь не ваша подруга.

Зимородков сделал паузу и обвёл участников взглядом — всех сразу и каждого в отдельности. Его голубые глаза на мгновение задержались на Алине, но лицо осталось абсолютно бесстрастным, словно виделись впервые в жизни.

— Совет от человека, который однажды стоял на вашем месте: не стройте сегодня стратегий. Стройте крышу. Стратегии успеют появиться сами. Они всегда появляются сами.

И Зимородков ушел. Просто развернулся и скрылся за густыми зарослями гигантских папоротников в стороне вертолетной площадки, ни разу не оглянувшись. На поляне воцарилась оглушительная тишина джунглей, и семнадцать человек в один миг превратились в шестнадцать.

— Ничего себе, — сказала Лиза Прайм, модель, у которой от невыносимой влажности уже размазалась тушь под глазами. — Ну и приёмчик. А кем он был-то? В смысле, раньше?

— Участником, — сказала Алина, сама не заметив, что ответила вслух, заворожёно глядя на пустую тропу, где только что стоял Герман.

— Ты его знаешь? — повернулась к ней Оксана Монт, уже с явным, чисто профессиональным интересом блогера.

— Все знают, — сказала Алина, стараясь справиться с волнением и понизить голос, так как к ней начали оборачиваться и другие ребята. — Ты не смотрела финал прошлого сезона? Он же буквально выгрыз эту победу. Хочешь, я потом расскажу подробнее весь эпизод?

— Эй, историки! — громко оборвал их Макс, крепкий парень, уже перехвативший поудобнее свой топор. — Слышали, что ведущий сказал? Через пару часов тут будет хоть глаз выколи. Если не хотим ночевать на болоте в обнимку со змеями, надо шевелиться. Кто знает, где тут восток?

Аксинья, не говоря ни слова, уверенно шагнула с поляны прямо в высокую, жесткую траву, задавая направление. Остальные, согнувшись под весом снаряжения, потянулись следом за ней. Шестнадцать человек, еще толком не знающих даже имен друг друга, сделали свои первые шаги вглубь сельвы.

Реку нашли через двадцать минут. Широкую, желтоватую от глины, с песчаной отмелью и зарослями по другому берегу. Место для лагеря выбрал не кто-то, а спор: трое предлагали одно, двое — другое, пока Борис Краков, 38 лет, охотник, приехавший сюда, как на работу, без ожиданий и без иллюзий, просто ткнул ножом в землю на сухой террасе в двадцати метрах от воды.

— Здесь, — сказал он. — Выше паводка. Ветер с реки — меньше мошки. И бамбук вот тут, рядом. Вопросы?

Вопросов не было. Борис был из тех, кто не объясняет, а ставит точку. Он вообще весь сезон собирался держаться в стороне — не из интриги, а из убеждения: охотник живёт тем, что не болтает. Он отсиделся в самолете, отсеялся в очереди, а теперь молча взял мачете и пошел рубить бамбук, и к вечеру никто не знал о нём ничего, кроме того, что бамбук почему-то рубится быстро.

А вокруг Кракова — и отчасти из-за него — развернулся весь лагерь. Дом ещё не был домом. Он был сценой, на которой 16 людей в первый же день показали, кто они.

Первым настоящим решением дня стало не место, а порядок работ. И порядок предложил Марк Рот — не приказом, а тем самым мягким голосом, от которого за четырнадцать лет в инвестиционном банке у него сорвались три сделки на миллиард и одна чужая карьера.

— Друзья, — сказал Рот, встав на бревно, как встают на сцену квартального отчёта. — Давайте я соберу картину. Нам нужно за шесть часов: расчистить площадку, поставить восемь столбов, обвязать их, соорудить крышу и развести огонь. Предлагаю так: трое сильных — на столбы и каркас, четверо — на листья, двое — вода и огонь, остальные — обвязка и переноска. Кто за?

— Кто назначил тебя спикером? — спокойно спросила Вера Смул, 28 лет, юрист, произнося «спикер» так, как в суде произносят «представитель без доверенности».

— Никто, — улыбнулся Марк. — Я предложил процедуру. Процедура, Вера, — это когда все понимают, что происходит, а не когда все делают, что хотят.

— Процедура — это когда вопрос ставят на голосование, — сказала Вера. — Голосуем?

Лагерь проголосовал: руками, устало, за Марка: голодным людям нужен не юрист, а план. Вера кивнула, записала в уме: «Прецедент: самоназначение через предложение процедуры. Взять на контроль», — и пошла таскать жерди, потому что голосованием она была недовольна, но работать не мешала никому. Так, без единого лишнего слова, к четырем часам дня у Марка было большинство. Тимур Север — семь лет службы, плечи, которые могли бы вынести быка, — уже стоял у него в подчинении и сам этого не заметил. Марк подошел к нему с вопросом не про дом, а про порядок:

— Тимур. Смотри: есть работа, а есть бардак. Бардак делает то, что все тянут врозь. Надо, чтобы у лагеря был центр. Ты же за порядок?

— За порядок, — согласился Тимур, забивая кол колом, которым мог бы забить быка.

— Вот и договорились. Сегодня ночью, когда все уснут, поговорим.

— Поговорим, — сказал Тимур. — Но я не подписываю то, чего не читал.

Марк улыбнулся так, как улыбаются на фотографиях для годовых отчётов.

Работа закипела. Борис рубил бамбук. Тимур и ещё двое таскали и ставили столбы — и тут выяснилось первое неожиданное дня: столб высотой в три метра под крышу лучше всего поднимали не самые сильные, а те, кто умел ставить бревно в яму, не завалив соседа. Тимур — да. Лиза Прайм — внезапно тоже.

Лиза, 23‑летняя модель из хрущёвки, уехала из дома в пятнадцать. Весь день девушка старательно держала на лице улыбку — та держалась, словно грим в жару, и готова была в любой момент дать трещину. Она и появилась, когда бамбуковая жердь выскользнула из рук Лизы и хлестко ударила её по колену.

Прайм не заплакала — лишь тихо выругалась, по‑детски, не теми словами, к которым привыкли в модельном мире, а теми, что звучат во дворах. И в этот миг все, кто был рядом, впервые за день увидели не отретушированный образ, а живого человека.

— О, — сказала Кира Дан, медсестра, оказавшаяся рядом. — Так лучше?

— Что лучше?

— Ругаться. По правде, — Кира присела, осмотрела колено. — Меня зовут Кира. Что я тебе могу: пластыря нет, зато подорожник настоящий. Извиняюсь за качество медицины.

Лиза фыркнула и получилась настоящая, живая. За следующие полчаса, пока они вместе вязали листья на крышу, Кира узнала про Лизу то, чего не знали ни агент, ни мать: что в пятнадцать лет она уехала с двумя сумками, что первое, чему её научили, — не ходить по подиуму, а «не занимать собой кадр», и что Прайм до сих пор не уверена, человек она или ракурс.

— Здесь кадра нет, — сказала Кира. — Только шестнадцать человек и дождь. Хороший шанс выяснить.

— А ты кем была до этого?

— Медсестрой скорой. Шесть лет. Я помню всех, кого везла. Отсюда и философия: живешь, пока тебя помнят по имени.

— Это мрачно, — сказала Лиза.

— Это скорая, — сказала Кира.

Оксана Монт, 31 год, стилист, подошла к ним через десять минут — потому что Оксана работала не жердями, а людьми, и работа ее заключалась в том, чтобы за один день узнать про всех: у кого болячка, у кого баночка таблеток, кто спал, кто плакал, кто из воздуха сделал то, чего не делал. Сплетни — это тоже инфраструктура, и Оксана строила её быстрее, чем мужчины строили стены.

— Девочки, — села Монт на корточки рядом, — у меня вопрос на засыпку: почему Марк уже раздал всех на роли, а крышу придумывает Борис, которого никто не спрашивал? Мне кажется, или у нас через неделю будут выборы, о которых никто не объявлял?

— Кажется, тебе просто нравится, когда что-то происходит, — сказала Кира.

— Мне нравится, когда я узнаю раньше, — честно сказала Оксана.

И это была правда. Оксана не врала — Оксана опережала. К сумеркам она уже знала, что у Тимура старая травма плеча, что Даша Корсакова полчаса репетировала плач за кустом, что у Бориса в рюкзаке аптечка, о которой он не сказал, и что Надя Ланге на них всех смотрит и пишет что-то глазами.

Даша Корсакова, 28 лет, тревел-блогерша с четырьмястами тысячами подписчиков и театральным дипломом, который она никогда не признавала, подошла к камере именно в тот момент, когда у неё отрепетированное за кустом лицо совпало с настоящей усталостью — редкое совпадение, годное для портфолио.

— Паша, выключи камеру, пожалуйста, — попросила она, и слеза круглая, своевременная скатилась по щеке. — Я просто... я не думала, что будет так.

Паша, оператор, не выключил. Даша знала, что он не выключит. Оба знали, что оба знают. Так и жили.

— У меня лишняя жердь, — сказала Даша, вытирая щеку. — Помочь?

— Помоги, — сказала Оксана и в тот же вечер записала себя в союзники Даши: актриса со слезами — лучший громкоговоритель, который можно иметь бесплатно.

Влад «Шкет» Лунёв, 24 года, айтишник, тощий, в очках, с лицом человека, умирающего без роутера, работал меньше всех и слышал больше всех. Уши его были настроены на все частоты лагеря сразу: он услышал разговор Марка с Тимуром — дальность была приличная, а Шкет умел читать по губам, — услышал, что Оксана узнала про плечо Тимура, услышал, что Даша репетировала за кустом. Все это он аккуратно сложил в память — не в телефонную, в ту, где хранятся чужие пароли, — и с удовольствием подумал: какой же здесь у меня курс обмена. Свой товар он пока не продал. Но ассортимент уже сформировал.

Соломон Гарин, 40 лет, шеф-повар, три ресторана, два брака и одна привычка — решать любые проблемы кормлением, — занял очаг быстрее, чем это место выбрали. В самолете он уже прикинул меню из того, что видит: пальмы с орехами, река, зелень, а Паша, студент-биолог, за первый час успел принести ведерко съедобных личинок, о чем тут же пожалел — Соломон взял ведерко с благодарностью и уважением профессионала к сырью.

— Ещё бы кости принёс, — недовольно сказал Гарин. — Ладно, можно и из них что-то придумать, соли бы ещё и зелени.

— А чем ты платил за ресторан? — поинтересовался Шкет, влезая всегда и везде.

— Ресторан платил мне, — сказал Соломон. — А я платил всем и всегда. Вопросы закончились?

Вопросы закончились. Запах будущего супа сплотил лагерь сильнее любого тренинга.

Пабло Отеро был самым вежливым человеком стройки. 33 года, аргентинец, фотограф с обветренным лицом и тремя языками, из которых русский был четвертым. Он улыбался всем, помогал всем, спрашивал «как дела?» — и делал это с такой теплотой, что никто ни у кого не спросил, зачем. С Алиной Отеро столкнулся, когда выходили из самолёта. Кто-то крикнул: «Девушка, которая по-испански, туда!» — и подошли оба: она и он. Первые минуты говорили по-испански, и лагерь, услышав, бережно растворился вокруг них, как вокруг пары: у них общий язык, отойдите.

— Вы тоже из Латинской Америки? — спросил Пабло.

— Нет, я из Москвы. Просто училась.

— А я из Буэнос-Айреса. Так мы соседка и сосед. Если что нужно — я рядом. Я всегда рядом.

«Всегда рядом» было всей его стратегией — только стратегией это стало раньше, чем он сам себе признался. Он не интриговал: он присутствовал у всех разговоров, а потом случалось, что информация, сказанная ему в полной искренности, всплывала в другом разговоре с другим человеком, и никто никогда не мог вспомнить, кто ее принес. Пабло и не приносил. Пабло просто стоял рядом. А когда Алина — выслушав его дежурное «если что нужно, я тут» — сказала «спасибо, я сама», и ушла в лес с мачете наперевес, улыбка Пабло стала на миллиметр меньше. Испаноязычная соседка, которая ушлее его самого, не входила ни в один его список.

Надя Ланге, 30 лет, психолог, работала тише всех и видела больше всех. Она носила листья, отвечала на вопросы, хвалила чужие узлы — и разбирала людей быстрее, чем они строили дом.

Дэн Милош нашел Злату на переноске. 25 лет, музыкант, гитарист, играл с ней на одном фестивале два года назад и считал это главным событием жизни. Он увидел Светикову — мокрую, в грязи, с бамбуком на плече — и сделал то единственное, что умел делать искренне:

— Златка. Ты реальная. Я думал, тебя фотошопом рисуют.

— Милош, — сказала она, и голос дрогнул на полтоне, — если ты кому-то скажешь, что я сейчас чуть не заплакала от радости, я тебе репейник в ботинки положу.

— Пусть в блоге напишут. У меня четыре тысячи подписчиков: половина боты, вторая половина — мама.

Это были лучшие слова, которые Злата слышала за два года: в них не было ни лейбла, ни графика, ни восьмисот тысяч. Только человек, который знал её лучше всех. Они пронесли вместе четыре жерди, и Дэн пел — тихо, себе под нос, — а Злата держала ритм шагом, и это был первый ансамбль нового лагеря.

Аксинья старалась помогать всем. Она не особо стремилась найти сразу с кем-то общий язык. Девушка считала, всё должно быть логичным. Прийти само собой. Да и длительный перелёт внёс свою лепту. Жданникова буквально валилась с ног.

Алина поняла, что еды не будет, ещё на этапе «соли бы и зелени».

Не потому, что кто-то был против еды. Просто Соломон готовил по рецептам, а их сейчас не было. Алина уже слышала, как у Тимура в пустом животе урчит с такой частотой, что это можно было бы использовать для навигации. А еще Пинчук видела, как Лиза на втором часу работы стала медленнее — не лениво, а именно голодно, по-кошачьи экономя движения.

Алина достала блокнот (блокнот был у нее всегда — карман без блокнота не карман, а декорация), написала одну строчку: «Если никто не идет за едой, иду я», — и пошла искать того, у кого было мачете.

Мачете было у Бориса. Краков рубил им бамбук ровными, скучными, идеальными движениями человека, который делал это тысячу раз и ни разу не получал от этого удовольствия.

— Борис.

— Ага, — сказал Борис, не переставая рубить.

— Дай мне мачете на два часа.

Краков перестал рубить. Он посмотрел на неё сверху вниз.

— Ты? С мачете? В джунглях?

— Я. С мачете. В джунглях, — согласилась Алина. — Я читала про этот регион четыре месяца. Я знаю, как выглядит съедобное. А если не знаю — там есть люди, которые знают. Я найду.

— Люди здесь не любят, когда к ним приходят с мачете.

— Люди здесь не любят, когда к ним приходят вообще. Значит, надо прийти правильно, — сказала Алина. — Если не вернусь до темноты — вам меньше ртов. Звучит как выгода для всех.

Борис посмотрел на неё ещё секунду. Потом сунул мачете рукоятью вперёд и сказал единственную длинную фразу за весь день:

— Не руби то, что выше твоего плеча. В джунглях выше твоего плеча живёт всё, что тебя убьёт.

— Спасибо, — сказала Алина. — Это лучшее правило выживания из всех, что я слышала. И самое честное.

Камера проводила её до опушки. Голос за кадром, закадровый текст эпизода, позже, в монтаже:

Алина (интервью, вечер, грязная, довольная): Меня спрашивали — ты что, не боишься? Боюсь, конечно. Но у нас шестнадцать человек, и никто не пошел за едой, потому что все боялись первым сказать «я боюсь». А я маленькая. Мне меньше видно, какая она, эти джунгли. Отсюда смелее.

Она не пошла наугад. Наугад — это для тех, кто не готовился. Алина шла по руслу ручья, вода ведёт к людям и к плодам, и по пути вела блокнот:

«13:05. Светлячки — значит, рядом вода стоячая, не пить. 13:20. Папайя дикая, не трогаю — зелёная, будет горчить. 13:32. Следы: мелкие, обувь, не ботинки. Сандарки [так она про себя называла местных, потом стыдилась этого слова и вычеркнула]. Иду медленно. Насвистываю заранее. В джунглях не нужно быть внезапной».

Пинчук вышла на поляну, когда солнце уже начало клониться, — и остановилась за пять метров, как учили: пусть тебя видят первым.

У дымящегося очага стояли двое.

Старик невысокий, сухой, с ладонями, которые рассказали бы о нём больше, чем паспорт. И женщина — лет сорока пяти, в яркой, выцветшей кофте, с мачете (нет, с ножом для очистки) у пояса и с выражением человека, который уже понял всё, но готов выслушать версию гостя.

Старика звали Ауатэ. Женщину — Юмани. Его жена.

— Добрый... день, — сказала Алина на испанском. — Меня зовут Алина. Я не охотник. Я не беру чужое. Я ищу еду. Мне сказали, здесь есть пальмы... орехи. Я не уверена, что правильно говорю. Я училась по книгам, а книги врут про акценты.

Пауза длилась три секунды. Потом Юмани рассмеялась первая, как и будет потом во всех пересказах этой истории.

— Она говорит как мой сын, когда было маленький, — сказала Юмани. — Быстро и боится, что не успеет.

Ауатэ ничего не сказал. Он посмотрел на Алину долго, снизу вверх, потом на мачете, которое она держала опущенным, лезвием назад, как показывали в том единственном видео о протоколе встречи, — и сказал жене короткую фразу на своем языке, которого Алина не знала.

Но она поняла смысл. И позже, в интервью, передаст его дословно, потому что запомнила интонацию:

Алина (интервью): Он сказал Юмани: «Она не врет. Врут не так. Врут быстрее». Это лучший комплимент за всю мою жизнь, и он был не мне, а обо мне, и я его даже не должна была слышать. Вот поэтому я и верю людям, наверное. Не по тому, что они говорят, а по тому, как быстро.

Следующий час не был разговором. Это был урок, и вёл его не язык, а руки.

Юмани подошла к высокой пальме с перистыми листьями, ткнула в неё ножом:

— Пичибай. Плод оранжевый, — женщина сняла гроздь одним движением, и гроздь была тяжелее, чем выглядела. — Сняла, вари. Не ешь сырой. Сытость и лечит живот. Слишком много, наоборот.

Алина записала. Записывала она всё, и Юмани, увидев блокнот, вдруг сказала:

— Пиши и слово. Ужене. Это — когда люди ели вместе. Тогда они не чужие. Я тебе потом скажу, у нас это важное слово.

Ауатэ между тем присел у старого, полумёртвого дерева и ножом выковырял из ствола двух белых личинок размером с большой палец.

— Вот. Едовая, — сказал он Алине и посмотрел в лицо девушки. — Не бояться.

— Я не боюсь, — сказала Алина. — Умею готовить. Просто никогда не готовила то, что смотрит в ответ.

Ауатэ рассмеялся — единственный раз за день, коротко, как кашлянул:

— Не смотрит. Спит. — И он показал: вот это дерево — можно, личинка белая, дерево живое. А вот это — нельзя: дерево больное, личинка желтая, ешь — будешь сам, как это дерево.

Алина кивнула и записала: «Белая = живое дерево = можно. Желтая = больное = нельзя». Потом зачеркнула «нельзя» и написала: «Дерево тоже надо жалеть».

Юмани тем временем нарвала в стороне пучок темных листьев:

— Шпинат дикий. Только много варить. Воду — два раза сменить. Сырой — живот скрутит, у тебя отпуск испортится. — Она сказала это с такой серьезной заботой, будто лично отвечала за то, чтобы отпуск Алины не испортился.

Потом были орехи: жесткие, с масляным ядром, два камня, трещина, секрет, который Юмани показала три раза. Потом смола на коре: «Этот поджигать, факел длинный горит. Ночь в лесу тёмный, не ходи ночью, слышишь? Ночь здесь не твой».

— Слышу, — сказала Алина. — А что в ночи?

Ауатэ посмотрел на нее так, как смотрят на взрослых, задающих детские вопросы:

— В ночи — всё, что днем тебя не видело.

Алина записала и эту фразу. У нее уже была половина главы будущего блокнота, и глава называлась «Ауатэ говорит».

Камера 2, режим «лагерь», титр: «День 1. 19:20. За 25 минут до полной темноты».

Кусты на краю лагеря зашуршали так, что Тимур встал первым — мгновенно, по-военному, без драмы. За ним поднялись остальные. В свете костра из темноты выступила фигура: маленькая, белокурая, перемазанная по брови, с гроздью оранжевых плодов на спине, котомкой из листьев в руке и с горящей смолой — факелом, который трещал так исправно, будто был куплен в походном магазине.

— Я нашла еду, — сказала Алина, ставя гроздь на бревно, как ставят на стол диплом. — Много. Это пичибай, его надо варить. Это шпинат дикий — Соломон, воду менять два раза. Вот орехи. И две личинки — белые, от живого дерева, это важно, они сказала...

— Кто — «они»? — быстро спросила Оксана Монт, и в лагере стало очень тихо. Все поняли вопрос одинаково: ты была не одна?

— Там живут двое. Ауатэ и Юмани, муж и жена. Они час меня учили. Завтра мне показали сетку — то есть, покажут, как ставить сеть, — запнулась Алина, впервые за день сбившись с языков. — Они сказали: люди из одного леса — родня. Слово «ужене» — это когда поели вместе.

Соломон Гарин уже открывал гроздь, нюхал плоды профессионально, с закрытыми глазами, думал в голове меню. Он заглянул в котомку, в банку с личинками — и сказал лагерю фразу, от которой у голодных расправляются плечи:

— Завтра будут оладьи. И уха. Это я говорю без газа и без поставок.

По лагерю прошелся звук, которого не было весь день, — общий выдох. Полторы сотни килограммов усталости выдохнули разом.

— Дерзкая у нас, оказывается, — сказала Оксана, достаточно громко, чтобы это услышали все, кому нужно. — Первый день — и уже ходит куда-то одна. И что-то мне подсказывает, не просто так загадками заговорила.

bannerbanner