Чужой танец

А потом Ярополк сказал:

— Дальше здесь говорить опасно, тебя могут слушать. Нужно уехать.

Дарья посмотрела на него.

— Куда? — спросила она. — У меня дом… у меня дом — это халупа.

— Ко мне. У меня дома — книги, остывший кофе и чайник, который свистит не в такт. И тишина. У меня есть одна вещь, которой здесь нет.

— Какая?

— Стены, за которыми не подслушивают, — понизил голос, и Даша услышала в голосе не следовательские, а человеческие нотки, и это человеческое было одновременно усталым и раздражённым, — Здесь у стен уши. Кухня, бар, гардероб, коридор — уши. А завтра к твоей смене подойдет охранник и скажет: «Даша, со следователями не разговаривают». И всё. Понимаешь? Тебе просто перестанут давать смены. А сестре устроят «встречу» в СИЗО с такими условиями, что она сама попросит не приезжать.

Даша молчала. В зеркале отражались оба: маленький усталый мужчина и высокая, стройная и усталая девушка, сидящая у него на коленях, — и это отражение было неудобным, неправильным, невозможным и оттого — единственно честным за весь этот вечер.

— Ты это серьёзно? — спросила она. Тихо.

— Я никогда не бываю серьёзнее, чем сейчас, — сказал Ярополк. — Мне тридцать пять. Я редко бываю несерьёзным.

Блондинка смотрела на него ещё секунду. Две. Потом — он запомнил этот кивок на всю оставшуюся жизнь — молча кивнула. Один раз, коротко, без улыбки. Так кивают не «да, хорошо», а «да, теперь я с тобой». Такой кивок стоит дороже любого «люблю».

Ярополк осторожно поднял её с колен. Даша легко встала, одним движением, длинная, неуклюжая в своей длине, — и вышел в коридор.

Коридор встретил его тем же бархатом и тишиной. Снова нашёл взглядом официантку с брошью-якорем — она стояла у служебной стойки, листая что-то в телефоне, и в свете сервиса лицо казалось старше, чем в зале.

— Мне нужно, — сказал Ярополк, — продлить. На всю ночь.

Официантка подняла глаза. Медленно. Потом ещё раз посмотрела на него тем самым оценивающе снизу вверх, но в этом взгляде что-то изменилось.

— Всю ночь? — переспросила она. — С Дашей?

— С Дашей.

— Даша никогда не берёт ночные, — официантка отложила телефон. — За два года ни разу. Есть клиентка, которая платит за ночь, но она…

— Не интересно, — сказал Ярополк. — Считайте, что я плачу за три ночи. И ещё, — он наклонился ниже, и голос стал ровным и очень простым, — Я буду ждать Дашу у чёрного входа в двенадцать тридцать, на улице, у синей русалки. Передайте, пожалуйста. Не нужно, чтобы мы выходили вместе. Понимаете?

Официантка смотрела на него ещё три секунды. Потом медленно, почти незаметно кивнула

— Ясно, — сказала она. — Вместе нельзя.

В комнате, под красным светом, Даша стояла перед зеркалом.

Она уже переоделась — надела чёрное пальто, длинное, почти до щиколоток, то самое, в котором она ходила по городу, и в котором была просто высокой блондинкой, а не «шестьдесят минут». Волосы она распустила: светлые, только что из пучка, они падали на плечи, отяжелевшие, по-домашнему, и в отражении увидела девушку, которую не видела уже два года, — обычную, усталую, молодую.

Она поправила воротник. Посмотрела себе в глаза. И — впервые за два года — отражение не отвело взгляд.

«Дура, — сказала она себе. — Ты подписала бумагу. Ты села на колени к первому встречному. Ты поверила следователю. Люди не спасают. Люди берут час и уходят».

Но пальцы, пока разум ругался, уже сами, независимо, поправляли воротник и приглаживали прядь у виска — аккуратно, бережно, так поправляют перед свиданием, а не перед оскорблением судьбы.

Под дверью в коридор щелкнул замок. Это был не он. Это была жизнь — за стеной, по расписанию, шестистраничная, вечная.

Даша глубоко вдохнула. Потом ещё раз. Потом выключила красный свет — впервые раньше времени — и в темноте своей каюты, у зеркала, где уже не было видно отражения, сказала себе вслух, тихо, одними губами:

— Кристина. Постой. Кажется, я сегодня не в настроении танцевать.