Наследница

Она одевалась не для бала. Она готовилась к войне. Войне за собственную империю, границы которой совпадали с границами этого особняка.

Газеты прибыли, когда часы били десять. Прохор выложил их на стол веером. Анастасия схватила верхнюю — бульварный листок «Северный Меркурий», известный своими скандалами. Развернула.

На третьей полосе, среди рекламы средства от геморроя и объявлений о продаже подержанной мебели, была небольшая заметка. Набранная мелким, игривым шрифтом: «Сенсация на Английской набережной! Похороны грозного старца Воронецкого обернулись фарсом. Юная наследница, доселе прозябавшая в безвестности, явилась в гнездо аристократии подобно фурии. Говорят, дьявол носит Prada, но наша петербургская львица предпочитает кровь и сталь. Старая знать изгнана с позором, получив медный грош вместо миллионов. Кровавая графиня или железная леди? Ставки принимаются в клубе "Эпикуреец". Поговаривают, что ночью новоиспеченная хозяйка собственноручно секла прислугу дегтярным мылом. Воистину, век просвещения приносит дивные плоды!»

Анастасия прочитала заметку дважды. Сначала ее лицо оставалось спокойным. Затем уголок рта дернулся. Она расхохоталась. Громко, заливисто, запрокинув голову. Хохот в мертвой тишине кабинета звучал жутко и одновременно освобождающе.

— Дегтярное мыло! — выдохнула она, вытирая выступившие слезы. — Ах вы крысы печатные. Им нужна кровь. Хорошо. Они ее получат.

Она взяла чистый лист бумаги, обмакнула перо в чернила и начала писать стремительным, летящим почерком: «Господину редактору. Узнав о публикации вашего издания касательно событий в моем доме, спешу внести ясность. Сумма, выплаченная родственникам, составила тысячу рублей ассигнациями каждому, что соответствует действительности. Однако сумма, выплаченная моему информатору в вашей редакции за сведения о цвете моего нижнего белья, составит пятьсот рублей золотом. Если вы опубликуете опровержение размером в четверть полосы завтра к полудню, упомянув, что мыло было обычным карболовым, а не дегтярным (что оскорбляет достоинство отечественной химической промышленности), я удваиваю гонорар. Если же вы решите продолжить травлю, мой адвокат свяжется с вами относительно иска о клевете, который разорвет ваше предприятие на куски, а заодно инициирует проверку ваших связей с контрабандистами из Кронштадта вашим главным конкурентом. Выбор за вами. С почтением, А.В.»

Она посыпала письмо песком, свернула, капнула сургучом и прижала печатью ворона. — Отправь это с курьером, — велела вошедшему Прохору. — Лично в руки. И проследи, чтобы курьер получил рубль на водку за скорость.

Затем она взяла следующий лист. Пора было приступать к мужской половине населения особняка. Если женщины сломались перед лицом гигиенического террора, то мужчины — истопники, конюхи, лакеи — народ физически сильный, часто пьющий и склонный к бунтам другого рода. Там одного мыла будет мало. Там понадобится политика.

В одиннадцать часов холл снова наполнился звуком шагов. На этот раз тяжелых, шаркающих, пахнущих сапожной ваксой и табаком. Сто двадцать пар глаз. Лакеи в ливреях, истопники в закопченных фартуках, кучера в кафтанах. Мужчины стояли вольнее, некоторые даже пытались перешептываться. Физическая сила давала им иллюзию неуязвимости перед хрупкой девицей.

Анастасия появилась на галерее точно вовремя. Она переоделась. Вместо черного бархата — простая шерстяная юбка и белая блуза с высоким воротом, какие носят курсистки или фельдшеры. Волосы были зачесаны назад и спрятаны под простую сетку. Никакой косметики. Она выглядела не хозяйкой поместья, а управляющим заводом.

Она не стала спускаться. Просто посмотрела на них сверху вниз. В правой руке она держала длинный охотничий хлыст из плетеной кожи. Она крутанула его в пальцах. Свист рассекаемого воздуха прозвучал громче любого гонга. — Смирно, — скомандовала она. Голос изменился. Исчезли женские певучие нотки. Остался сухой, властный металл.

Мужчины в холле вздрогнули. Шепотки прекратились. Шеренги выровнялись. Даже старый кучер Антипыч, прослуживший в доме полвека и считавший себя неприкосновенным, втянул живот и расправил плечи. — Я смотрю на вас, — начала Анастасия, переводя взгляд с лица на лицо. — И вижу толпу дармоедов. Ваши руки привыкли держать бутылки, а не факелы. Ваши спины знают тяжесть сна, а не мешков с углем. Мой дед платил вам за преданность. Я плачу за работу. Преданность проверяется пулей, работа — метлой.

Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как взгляды мужчин опускаются к полу. — С сегодняшнего дня форма одежды — единообразная. Эти идиотские ливреи с золотыми позументами — в огонь. Они собирают пыль и мешают двигаться. Всем заказать куртки из плотной шерсти цвета воронова крыла. Кожаные сапоги. Белые перчатки выдавать только для сервировки стола, остальное время руки должны быть рабочими.

Она перехватила хлыст поудобнее. — Второе. Алкоголь. Любой запах спиртного приравнивается к попытке диверсии. Первое замечание — штраф месячного оклада. Второе — расчет без права восстановления. Проверять буду лично. Каждую смену. Подходить и дышать в лицо. У кого слабый желудок — заранее запаситесь мятными лепешками.

Хлыст со свистом разрезал воздух и ударил по перилам галереи. Дерево брызнуло щепками. Мужчины в холле инстинктивно присели. — Третье. Безопасность. Среди вас есть шпионы. Ваших конкурентов, моих недоброжелателей, городской полиции. Мне всё равно, чей хлеб вы жуете помимо моего. Но если я узнаю, что информация уходит за стену — я уничтожу не только вас. Я уничтожу вашу семью. Детей ваших определят в работные дома, жен — в публичные дома на Ямской. Правило действует в обе стороны. Любому, кто сообщит мне о заговоре против хозяйки или о краже имущества, выплачивается премия в размере годового жалованья. Стукачам выгоднее быть моими друзьями, чем моими врагами.

Она обвела их тяжелым взглядом. Холл замер. Казалось, даже пламя в газовых рожках приглушило свой свет, испугавшись собственной наготы перед такой концентрацией власти. — Вопросы есть? — спросила Анастасия. Вперед вышел старый Антипыч. Снял шапку, комкая ее в огромных лапах. Лицо его было красным от волнения, но глаза смотрели прямо. — Барыня… — голос его дрожал, но не от страха, а от старости. — Мы люди подневольные. Куда хозяин, туда и мы. Старый граф, царствие небесное, зверь был, но понятный. Своих не бил зазря. А вы… молодая вы. Кровь горяча. Сломаете хребет дому. Народ такого страху не любит. Боится — да. Но служить душой не будет. Сбежит при первом пожаре. Оставите вы нас самих с этим чертовым домом. Он ведь живой, дом-то. Его любить надо, а не хлыстом…

Тишина стала звенящей. Старик перечил ей. Публично. В лицо. Нарушая субординацию, ради которой она устроила этот парад. Любой другой господин уволил бы его на месте, приказал бы высечь на конюшне.

Анастасия наклонилась вперед, опираясь на перила. Она смотрела на кучера долго, очень долго. Потом уголки ее губ тронула улыбка. Но это была не улыбка милости. Это была улыбка хищника, нашедшего равного. — Ты прав, Антипыч, — спокойно сказала она. — Дом живой. И он умирает от скуки. Вы все умираете от скуки. Вы превратились в детали интерьера. Я дам вам войну. Каждому. С грязью, с холодом, с временем. Мы будем перестраивать этот мавзолей. Мы поставим стекло на крышу. Мы пустим горячую воду в каждую людскую. Мы сделаем так, чтобы этот дом стал самым современным механизмом в Европе. Вы будете проклинать меня каждый вечер, засыпая без сил. Но по утрам вы будете гордиться мозолями на своих руках. Потому что это будут мозоли победителей, а не рабов.

Она выпрямилась. Хлыст снова оказался в ее руке, но теперь она не ударила им. Она подбросила его в воздух, поймала за рукоять и резко переломила о собственное колено. Две половинки упали на паркет с глухим стуком. — Инструмент насилия мне не нужен, — громко объявила она. — Нужен инструмент созидания. Инженеры придут днем. Ваша задача — обеспечить им рабочее место. Чтобы ни одна пылинка с потолка не упала на их чертежи. Разойтись. Трудовая смена началась пять минут назад. Кто опоздает к топке котлов — оплатит перерасход угля из своего кармана.

Мужчины стояли еще секунду, переваривая увиденное. Переломанный хлыст. Признание правоты бунтаря. Обещание работы до седьмого пота. Это не было похоже на управление. Это было похоже на религию нового бога. Бога эффективности.

Они начали расходиться. Вперед других пошел Антипыч. Проходя мимо лестницы, он вдруг остановился, посмотрел наверх и неожиданно поклонился в пояс — глубоко, земно, до самого пола. Не госпоже. Мастеру.

Анастасия дождалась, пока последний истопник скроется в подвале. Только тогда она позволила себе выдохнуть. Ноги внезапно налились свинцом. Адреналиновый шторм, державший ее в напряжении последние четыре часа, схлынул, оставив звенящую пустоту в голове.

Она подобрала обломки хлыста. Положила их на стол в кабинете.

Город гудел. Редактор «Северного Меркурия», получив письмо, наверняка сейчас пьет валерьянку и материт судьбу. Прислуга растеряна, напугана, но впервые за десятилетия чувствует вкус настоящей задачи. Штаты пересмотрены. Механизм смазан кровью и страхом.

Она села за стол. Открыла блокнот. Рука, сжимающая перо, мелко дрожала. Энергия уходила, оставляя после себя лишь выжженную землю. Но эта земля была ее. Полностью. Безраздельно. От фундамента до флюгера.

Она открыла страницу, где остановилась утром, и приписала новую строку: «14:00. Штат укомплектован. Лояльность куплена оптом. Страх внедрен инъекционно. Начинаю главную фазу эксперимента. Если Элей существует, ему понравится архитектура грядущего хаоса. Если нет — я сама стану демоном этого места».

Перечитав написанное, Анастасия закрыла дневник. В кабинете начало темнеть — солнце заволокло тяжелой снежной тучей. Первые крупные хлопья белого пепла медленно поплыли за стеклом, оседая на черные крыши Петербурга.

Глава 4. Тень покойного графа

Снег пошел всерьез только после заката. Он падал не хлопьями, а плотной, ватной стеной, мгновенно стирая границы между черной водой Невы и свинцовым небом. К полуночи Петербург превратился в белый слепой кокон, глушащий звуки и замедляющий время. Внутри особняка Воронецких эта природная агония чувствовалась иначе. Дом больше не дышал сыростью склепа. Благодаря распоряжениям Анастасии трубы отопления загудели ровнее, калориферы раскалились докрасна, и по анфиладам поплыл сухой, здоровый жар, пахнущий нагретым металлом и сосновой смолой.

Анастасия стояла у окна малой гостиной, той самой, где вчера утром была растоптана гордость старой знати. Сейчас комната выглядела стерильной. Белые стены, которые она приказала обтянуть холстом еще днем, отражали свет трех канделябров. Пространство казалось чистым листом бумаги, ожидающим первого слова. Но писать здесь было нельзя. Это место для приемов, для масок, для лжи. Для настоящей работы требовался центр бури.

Она вернулась в кабинет деда. Дверь закрылась за ней с мягким пневматическим шипением — Прохор лично смазал петли гусиным жиром час назад, заметив, что хозяйка раздражается от скрипа.

Стол был завален результатами дневного переворота. Горы бумаг, извлеченных из бюро и секретеров. Казначей Илья Матвеевич выполнил приказ дословно: он вывалил перед ней содержимое тайников Алексея Николаевича, даже не пытаясь сортировать. Золотые империалы лежали вперемешку с неоплаченными счетами от зеленщика, акции железнодорожных компаний соседствовали с засушенным цветком лаванды, заложенным между страниц какой-то древней рукописи.

Анастасия работала уже двенадцать часов подряд. Спина затекла, глаза жгло от напряжения, но сонливость исчезла бесследно, сменившись состоянием холодного, звенящего бодрствования, знакомого хирургам во время многочасовых операций. Она методично перебирала бумажный тлен чужой жизни.

Сначала шли финансовые руины. Долговые расписки мелких дворян, проигравшихся в карты. Обязательства купцов первой гильдии. Ипотечные закладные на доходные дома в районе Сенной площади, где люди жили по пять человек на одну койку. Обычный капитализм жестокой эпохи. Ничего нового. Дед умел быть ростовщиком, это читалось в сухом языке цифр.

Затем пласт изменился. Анастасия вытащила из стопки плотный конверт из синего сафьяна, запечатанный пятью сургучными печатями с гербом, которого она никогда прежде не видела: не ворон, а двуглавый орел, держащий в лапах не скипетр и державу, а весы и связку змей.

Печати хрустнули под лезвием ножа для писем легко, словно были сделаны из сахара. Внутри оказались три документа.

Первый — карта железных дорог Нельвии. Не та, что висела в министерстве путей сообщения, пестрящая утвержденными маршрутами. Эта была нарисована от руки на пергаменте чернилами цвета запекшейся крови. Тонкие красные линии отмечали существующие пути. Толстые синие пунктиры прорезали Уральский хребет там, где официально не было даже охотничьих троп. Красные крестики стояли на месторождениях меди и никеля, о которых Геологический комитет империи заявлял как о «бесперспективных». Рядом с каждым крестиком стояла цифра — количество пудов чистого металла, добытых за прошлый год. Цифры исчислялись сотнями тысяч.

Второй документ заставил Анастасию встать со стула. Это был реестр судов. Сухогрузы, танкеры, буксиры. Флагман флотилии носил имя «Алексей Воронецкий». Порт приписки — Панама. Грузоподъемность — десять тысяч тонн. Текущее местоположение согласно радиограмме недельной давности — Сингапур. На борту: пшеница государственного резерва, выкупленная через подставную фирму накануне слухов о грядущем голоде в Поволжье. Цена закупки занижена втрое благодаря закрытому тендеру, который провели за закрытыми дверями министерства финансов. Подпись приемщика неразборчива, но печать казначейства подлинная.

Третий документ добил ее. Толстая тетрадь в кожаном переплете. Личный гроссбух графа. Открыв его на случайной странице, Анастасия прочитала: «14 сентября. Перевод транша Банку Ротшильда (Париж) — 2 млн франков. Цель: блокировка законопроекта о протекционизме в палате депутатов. Депутат Дюпон (взятка), Сенатор Леблан (шантаж фотографиями), Газета "Le Monde" (доля в приисках). Итог: закон отклонен. Убыток перекрывается прибылью от экспорта стали (+15% пошлины сохранены)».

Следующая запись: «2 ноября. Засуха в южных губерниях. Приказ управляющему Херсонским элеватором: придержать отгрузку зерна до февраля. Паника на бирже. Покупка фьючерсов через лондонских маклеров. Прибыль к марту составит 400%. Распорядиться частью средств на строительство бесплатных столовых? Нет. Народ должен помнить вкус голода, чтобы ценить плеть».

Анастасия опустилась в кресло, которое еще недавно занимал дед. Кожаные подушки жалобно скрипнули, принимая новую тяжесть. Кровь отлила от лица. Руки, сжимающие тетрадь, похолодели.

Это не было богатством. Богатство — это когда ты можешь купить себе дворец или армию лакеев. То, чем владел Алексей Николаевич Воронецкий, имело другое название. Государственная измена. Экономический терроризм. Абсолютное, тотальное управление кровеносной системой страны.

Граф не просто сидел на мешках с золотом. Он был экономикой Нельвии. Он решал, какая цена будет на хлеб в Туле, замерзнет ли зимой Архангельск из-за нехватки угля и получит ли молодой инженер заказ на мост через Волгу или сопьется в долговой яме, потому что граф решил поддержать другого поставщика цемента.

Дед выстроил систему зеркал. Официально рудниками управлял Государственный совет. Нефтью — консорциум иностранных инвесторов. Железными дорогами — министерство. Но нити всех этих кукол сходились сюда, в этот кабинет, в пальцы старика с глазами безумного ученого. Он играл в бога, используя вместо шахматных фигур миллионы живых душ.

И теперь эти фигуры стояли над телом упавшего короля, глядя на нее.

Тишина кабинета вдруг стала давящей. Анастасия почувствовала спиной взгляд. Тот самый тяжелый, исследовательский взор с портрета, который она велела снять и отправить в свою старую квартиру. Но сейчас ей показалось, что портрет вернулся. Что сам Алексей Николаевич сидит в тени книжных шкафов, закинув ногу на ногу, и ждет, справится ли внучка с управлением этим чудовищным механизмом.

— Ты оставил мне не наследство, — прошептала она в пустоту, обращаясь к тени деда. — Ты оставил мне ядерный реактор с сорванными предохранителями. И кнопку пуска прямо у меня под пальцем.

Она резко тряхнула головой, прогоняя морок. Мистика мистикой, но физика процесса требовала немедленного вмешательства. Если завтра утром биржевые маклеры узнают, что рука, подписывающая векселя Воронецкого, больше не принадлежит старику, империя рухнет за один день. Кредиторы потребуют долгов. Поставщики поднимут цены. Конкуренты, которых дед удерживал в узде лишь намеком на компромат, разорвут активы на куски.

Нужно было действовать. Прямо сейчас.

Анастасия встала. Прошлась вдоль стола. Взгляд ее упал на бюро дяди Иллариона, то самое, куда она заглянула мельком сразу после оглашения завещания, ища бумагу для письма редактору. Тогда она искала оружие против родственника. Теперь она смотрела на него как на источник информации о врагах системы.

Илларион ненавидел брата лютой ненавистью неудачника. Но зависть — лучший инструмент шпиона. Чтобы ненавидеть эффективно, нужно знать всё о предмете своей ненависти. Илларион годами собирал компромат на деда, надеясь однажды передать папку государю императору и увидеть голову брата на плахе.

Анастасия подошла к бюро. Провела рукой по резной панели. Дерево чуть заметно отходило от каркаса. Тайник. Старый, как мир. Нажать на глаз филина, потянуть за клюв ворона.

Панель отошла беззвучно. За ней обнаружилось пространство размером с дорожный саквояж. Внутри не было золота. Там лежали бумаги. Аккуратно сложенные, перетянутые бечевкой папки.

Анастасия взяла верхнюю. Надпись на обложке, сделанная почерком Иллариона, гласила: «Козни А.В. Транспортные артерии Востока».

Она развязала шнурок. Из папки выпал тонкий лист рисовой бумаги — калька с чертежом. Развернув его на столе при свете лампы, Анастасия присвистнула сквозь зубы. Это была схема Транссибирской магистрали. Но если государственная карта показывала путь через крупные города, то эта версия шла дикими степями, огибая болота, проходя в десяти верстах от золотых жил Бодайбо и платиновых россыпей реки Лены. Станции на карте носили кодовые имена: «Объект Зенит», «Убежище-4», «Склад-К».

Под картой лежал список имен. Сто двадцать фамилий. Инженеры-путейцы, начальники дистанций, телеграфисты. Против каждой фамилии стояла пометка: «Лояльность (страх семьи)», «Куплен (акция в Лондоне)», «Наемник (немецкая школа диверсантов)».

Это была параллельная железная дорога. Частная ветка длиной в несколько тысяч верст, проложенная параллельно государственной за счет бюджета Министерства путей сообщения через подставных лиц. По этой дороге вывозили пушнину, золото и лес, минуя таможенные посты. По этой же дороге, судя по шифрованным пометкам красным карандашом («Груз-А»), везли нечто гораздо более серьезное. Оружие. Партии новейших винтовок Мосина, списанных с армейских складов как «некондиция», переправлялись в Сибирь. Куда? Зачем? Ответ крылся в следующей папке.

«Проект "Северное сияние"», — прочитала Анастасия на корешке. Открыла. Здесь запахло уже не деньгами, а порохом и большой политикой.

Доклады агентов. Карты северных морей. Вырезки из английских газет о таянии льдов Арктики. Граф планировал освоение Северного морского пути задолго до того, как адмирал Макаров произнес слово «ледокол». Более того, в папке лежали патенты на конструкцию усиленного форштевня, оформленные на никому не известного инженера в Гамбурге. Деньги на постройку экспериментального судна поступали через банк в Цюрихе.

Алексей Николаевич строил частный ледокольный флот. Зачем частному лицу, пусть и самому богатому в стране, флотилия, способная ломать арктические льды? Торговля с Японией круглый год? Бред. Япония слишком слаба экономически. Китай? Возможно. Но маржа не оправдывает таких затрат.

Ответ нашелся на самом дне сейфа. Маленький конверт из плотной бумаги. Внутри — одна-единственная фотография. Четкая, сделанная хорошим объективом. Пейзаж. Каменистая пустыня, выжженное солнцем плато. На горизонте — горы. И посреди пустыни — вышка. Странная конструкция из переплетения балок, похожая на Эйфелеву башню, которую переехал каток. Возле вышки стоят крошечные человеческие фигурки в пробковых шлемах.

На обороте фотографии твердым почерком деда было выведено: «Англо-Персидская компания. Месторождение №7. Май, 1905. Качество пробы: 98% чистоты. Объем залежей оценивается в два годовых бюджета Российской Империи. Черное золото. Держать англичан на коротком поводке через поставки продовольствия. Мой выход на сцену — весна следующего года. Операционное имя проекта: Элей».

Элей. Слово ударило хлыстом. Анастасия села. Имя метафизической сущности из отцовских бредней внезапно приобрело плотность базальта. Плотность нефти.

Отец писал о духе свободы, о сознании вселенной. Дед использовал это слово как кодовое название нефтяного месторождения мирового значения, находящегося на территории враждебной Персии, контролируемой британским флотом.

Всё встало на свои места. Картина сложилась в жуткую, законченную мозаику. Алексей Николаевич Воронецкий давно перестал быть подданным Российской Империи. Он создал собственное государство внутри государства. Его армия — частные охранные отряды на рудниках. Его полиция — шантаж министров. Его валюта — информация. Его религия — контроль.

И самым страшным было не то, что он обладал этой властью. Самым страшным было то, что система продолжала работать. Часовой механизм, заведенный десятилетия назад, тикал безупречно. Телеграф отстукивал депеши. Пароходы резали волны. Инженеры чертили новые ветки дорог. Механизму было всё равно, чья рука лежит на рычаге — старого маразматика или двадцатилетней девушки. Ему нужна была лишь воля. Холодная, расчетливая, готовая жертвовать пешками ради партии.

В кармане юбки завибрировало. Анастасия вздрогнула от неожиданности. Никакого телефона в кабинете не было. Она сунула руку глубже и нащупала холодный металлический предмет.

Медный диск размером с ладонь. На лицевой стороне выгравирована спираль. В центре — кнопка. Дедова игрушка. Вызов начальника охраны. Система внутренней связи, основанная на электромагнитной индукции, проведенная через батареи отопления. Граф называл ее «Паутиной».

Вибрация означала входящий вызов. Капитан Ерофеев вызывал ее.

Анастасия нажала на кнопку большим пальцем. Металл обожг кожу холодом. Из динамика, скрытого в резьбе стола, раздался треск статики, а затем низкий, прокуренный бас: — Хозяйка. Докладывает Ерофеев. У нас гости. Внешний периметр. — Кто посмел нарушить мой приказ о закрытии дома в снегопад? — голос Анастасии прозвучал ровно, хотя сердце пропустило удар. Первый тест системы безопасности. Первая проверка реальности. — Пара черных ворон, — ответил капитан. Голос его оставался спокойным, но в нем слышалось напряжение хищника, учуявшего чужака на своей территории. — Двое. Мужчины. Появились со стороны набережной минут десять назад. Одеты слишком хорошо для такой погоды. Шубы английского сукна, ботинки ручной работы. Оставили пароконный экипаж за углом, кучера отправили греться в трактир взяткой. Идут пешком. Скользят, но идут. Направляются к центральным воротам. Требуют встречи с вами. Личным именем. Называют себя представителями Государственного банка.

Государственный банк. Департамент вкладов. Люди, которые приходят не просить, а требовать. Скорее всего, они узнали о смерти графа от своих информаторов в похоронном бюро или полиции. Пришли наложить арест на счета до выяснения обстоятельств наследования. Стандартная процедура, которая должна была стать первым гвоздем в крышку гроба ее независимости.

— Они вооружены? — спросила Анастасия, одновременно выдвигая ящик стола и доставая оттуда схему внутренних помещений. — Только интеллектом, хозяйка. И законом. Больше им ничего не нужно. Закон — лучшее ружье против частного капитала. — Хорошо сыграно, капитан, — усмехнулась Анастасия. В темноте кабинета ее зубы блеснули белизной. — Пропустите их. Одного. Второго оставьте мерзнуть в караулке. Пусть оценит прелести нашей вентиляции. Встречающему гостю идти по северному коридору. Медленно. Пусть полюбуется на голые стены. Я приму его в библиотеке. Через двадцать минут. Ни минутой раньше. — Будет исполнено. Конец связи.