Любимая ведьма

Она доела яблоко, выбросив огрызок в густую траву у крыльца. Через неделю там, возможно, проклюнется тонкий зеленый росток — дикий, кислый, но живой.

Лили поднялась. Суставы чуть хрустнули. Она потянулась, разминая плечи, и этот простой, человеческий жест делал ее невероятно земной. Никакого сияния вокруг головы, никаких левитаций. Просто уставшая женщина после долгого рабочего дня.

Она вернулась в дом.

Внутри пахло покоем. Пахло сушеными яблоками, которые висели под потолком гирляндами. Пахло остывающим очагом. Пахло домом, в котором живет не зло, а тихая, упрямая сила.

Лили подошла к полке, где стоял ее древний фолиант. Провела кончиками пальцев по корешку. Кожа была теплой. Книга спала, переваривая сегодняшний день. На пустых страницах, которые ждали своего часа, чтобы записать новый рецепт или предостережение, медленно проступали золотистые буквы. Лили не стала их читать. Это можно будет сделать завтра, на свежую голову.

Она задула единственную сальную свечу, горевшую на столе. Комната погрузилась в сумерки, освещаемые лишь тлеющими углями в очаге да первыми, самыми смелыми звездами, заглядывающими в маленькое оконце.

Лили прошла в свою спальню — маленькую каморку за печью. Здесь стояла лишь узкая кровать, застеленная лоскутным одеялом, и сундук с ее немногочисленными вещами.

Она сняла рабочую тунику, оставшись в одной нижней рубахе. Расчесала свои огненные волосы костяным гребнем. Рыжие пряди в полумраке казались почти темными, цвета старой бронзы.

Усталость навалилась на нее тяжелой, мягкой волной. Но это была хорошая усталость. У нее болела спина, потому что она таскала воду для Борима. У нее саднило виски, потому что она удерживала сознание Шинры, пока выжигала инфекцию. У нее звенело в ушах от крика Грома, когда тот наконец понял, как сильно любит свою сварливую Марту.

Лили забралась под одеяло. Оно пахло полынью и лавандой.

Сквозь дрему она слышала, как в очаге с тихим треском рассыпался последний уголек. Как на печи завозился и тихо пискнул птенец сойки. Как за окном, в густой кроне одного из Трех Дубов, завозился старый филин, приветствуя настоящую хозяйку ночи.

Где-то в деревне, в трех лигах отсюда, Шинра, наверное, уже смеется, помогая отцу месить глину двумя здоровыми руками. А Гром, должно быть, грохочет молотом, выковывая не боевой молот, а изящных, почти живых птиц на лезвиях ножниц для своей жены.

Лили улыбнулась в темноте и закрыла глаза.

Завтра настанет новое утро. Туман снова сползет с низины, птицы в саду запоют свои песни, и кто-то обязательно придет, постучав в дверь дома у Трех Дубов — робко или отчаянно, с корзиной яблок или с мешком муки. И она будет здесь. Чтобы лечить, вправлять, варить свои зелья и напоминать людям, что даже самая глубокая гниль может быть выжжена, если найдется достаточно света.

Сон накрыл ее мягко, словно укутывая в бархатное, черное крыло. Дом у Трех Дубов спал, набираясь сил вместе со своей хозяйкой, и только магический отвар в котле продолжал тихо, убаюкивающе напевать свою бесконечную песню о жизни, которая всегда находит способ пробиться сквозь камень.