Королева. Кольцо империи

Сергей Патрушев

Королева. Кольцо империи

Глава 1. Рождение легенды

Солнце над Аранхольмом стояло в зените, превращая каменную брусчатку рыночной площади в раскалённую сковороду. Воздух дрожал от зноя, густо пропитываясь запахами жареной баранины, сладкого инжира, конского пота и нечистот, что лениво текли по сточным канавам. Торговцы надрывали глотки, зазывая покупателей, ослы истошно ревели, где-то вдалеке плакал ребёнок, но этот хаос казался лишь глухим, монотонным гулом, фоном для одного-единственного человека.

Лилиан, для своих просто Лили, скользила сквозь толпу, словно прохладный ручей сквозь сухую глину. Ей было двадцать пять, и природа, создавая её, явно находилась в состоянии редкого, почти божественного вдохновения. Она не шла — она плыла, и каждое её движение было исполнено ленивой, хищной грации большой кошки. Длинные волосы цвета старого, выдержанного мёда струились по спине тяжёлой волной, ловя солнечные блики и превращая их в жидкое золото. Но главным был не цвет волос и не точёная, почти античная линия скул. Главным были её глаза. Огромные, цвета расплавленного янтаря, они не просто смотрели — они впитывали собеседника, заставляя его чувствовать себя единственным мужчиной или единственной женщиной на свете, центром вселенной, ради которого в этот самый миг останавливается время.

На ней было простое льняное платье цвета пыльной лаванды, без единого украшения, сшитое так искусно, что оно не скрывало, а лишь подчёркивало изгибы её фигуры. Никакой косметики и фальши. Её кожа, тронутая лишь лёгким загаром, светилась изнутри.

Она остановилась у прилавка старой Марты, торговки персиками. Марта, женщина с лицом, похожим на печёное яблоко, и руками, способными гнуть подковы, славилась на весь рынок своей несговорчивостью. За перезрелый фрукт она могла обругать так, что уши сворачивались в трубочку, а за свежий брала медную монету с таким видом, будто отрывала от сердца фамильное серебро.

Лили подошла к прилавку. Марта, уже открывшая рот, чтобы привычно рявкнуть на зеваку, загородившего обзор, вдруг осеклась. Словно натолкнулась на невидимую, но мягкую и упругую стену.

— Персики у тебя сегодня пахнут так, что сводит скулы, Марта, — сказала Лили. Голос у неё был низким, с легкой, едва уловимой хрипотцой, от которой по спине пробегали мурашки. — Но солнце сегодня безжалостно. К вечеру они станут слишком мягкими для твоих постоянных покупателей.

Марта моргнула. Она хотела сказать, что персики у неё каменные и простоят так ещё три дня, но вместо этого услышала собственный голос: — Для тебя, золотце, отдам за полцены. Те, что справа, они ещё прохладные, только утром из ледника.

Лили улыбнулась. Это не была заученная кокетливая улыбка уличной девки или вежливая гримаса аристократки. Это была тихая, искренняя радость человека, который увидел что-то прекрасное и решил этим поделиться. Уголки её губ дрогнули, обнажая ровный ряд белых зубов, а в янтарных глазах на долю секунды вспыхнули крошечные золотые искры.

— Ты слишком добра ко мне, Марта. Я возьму три. И вон тот, самый румяный, положи моему старому знакомому, трубочисту Гансу, когда он пойдёт мимо. Скажи, что это от феи пыли.

Марта, сама не понимая, что делает, завернула четыре отборных персика в чистые листья лопуха, перевязала бечевкой и протянула Лили. — Бери, бери, — пробормотала она, чувствуя странную, непривычную лёгкость в груди, словно только что совершила самый важный и правильный поступок в своей жизни.

Лили бросила на прилавок две медные монеты. Цена была даже меньше половины. — Сдачи не надо, Марта. Купи себе новую шаль, эта уже выгорела.

Она развернулась и пошла дальше, откусывая от персика большой, сочный кусок. Сок тонкой струйкой потёк по её подбородку.

Вокруг неё пространство меняло свои свойства. Мужчины — грузчики с широченными спинами, подмастерья с грязными руками, надменные сыновья купцов в шелковых камзолах замирали на полушаге. Вилки с кусками жаркого застывали на пути ко рту. Разговоры обрывались на полуслове. Они смотрели на неё, и в их взглядах не было пошлой животной похоти, которая обычно читалась на рыночной площади. Это было чистое, почти молитвенное обожание. Им казалось, что мимо них прошла не женщина из плоти и крови, а ожившая мечта, сошедшая с витража древнего собора. Каждый из них в эту секунду был абсолютно уверен, что если бы она только взглянула на него ещё раз, если бы только поманила пальцем, он бы бросил семью, дело, родину и пошёл за ней на край света, босиком по раскалённым углям.

Женщины смотрели иначе. Торговки, разносчицы воды, жёны ремесленников провожали её тяжёлыми, тёмными взглядами. В них не было ненависти к человеку. Была чёрная, густая зависть к самой материи, из которой была соткана Лили. Они видели, как старый жестянщик, человек сварливый и скупой, сам, без единого слова, отдал ей за бесценок медную флягу, лишь бы она коснулась его руки своими бледными пальцами. Они видели, как суровый городской стражник, проверяющий торговые лицензии, забыл оштрафовать зеленщика, потому что Лили просто поправила воротник его форменной куртки.

— Ведьма, — прошипела сквозь зубы торговка тканями, глядя, как Лили исчезает в тени арки. — Околдовала. — Дура, — беззлобно отозвалась её соседка, торговка лентами. — Это не ведьма. Просто Лили. Ей так можно.

Лили знала об этой своей особенности с раннего детства. Она не называла это магией в том смысле, в котором седобородые старики в пыльных башнях читали заклинания над котлами с бурлящим зельем. Для неё это было сродни абсолютному слуху или врожденному чувству равновесия. Она просто видела людей насквозь, как стекольщик видит трещину в стекле. Видела их страхи, тайные желания, постыдные мысли и их потаённую доброту.

Её «магия обаяния» работала не как приказ, а как предложение. Она не ломала волю человека а лишь приоткрывала перед ним дверь в ту версию реальности, где он был счастлив, добр и свободен. Показывала суровому стражнику образ его больной дочери, которой он несёт медную игрушку, сэкономив на штрафе. Показывала старой Марте образ себя самой — молодой, красивой и щедрой, какой та была сорок лет назад. Люди соглашались войти в эту дверь добровольно, потому что Лили дарила им лучшее, что в них было, и позволяла этому лучшему на мгновение взять верх над ежедневной грязью выживания.

Она нырнула в прохладный полумрак арочного прохода, ведущего к порту. Шум рынка остался позади, сменившись криками чаек, скрипом корабельных мачт и протухшей рыбы. Здесь, среди бочек с солониной и тюков с пряностями, её власть ослабевала. Моряки, пропахшие солью, ромом и чужими портами, видели в жизни слишком много настоящего ужаса и настоящего чуда, чтобы размениваться на земную женскую красоту.

Лили шла к старой таверне «Утонувший якорь». Деревянная вывеска над входом, изъеденная древоточцами, уныло скрипела на ветру. Это было место, куда не заходили приличные горожане. Здесь пили дешёвый ром, резались в кости, нанимались на самые гнилые посудины и продавали краденое.

Она толкнула тяжёлую дубовую дверь. В лицо ударила волна спертого воздуха, густого запаха кислого вина, табачного дыма и немытых тел. В полутёмном зале, освещённом лишь тусклыми сальными свечами, на мгновение повисла тишина. Десятки мутных, налитых кровью глаз уставились на фигуру в лавандовом платье.

Лили не смутилась. Она знала, что здесь её «магия обаяния» не заставит этих людей разлюбить деньги или простить долг. Здесь её дар работал иначе — как щит. Она излучала такое абсолютное, непоколебимое спокойствие и внутреннее превосходство, что насилие в её присутствии казалось чем-то нелепым, грязным и недостойным. Никто не хотел выглядеть недостойным в глазах этой девочки.

Она прошла через прокуренный зал к дальнему столу, за которым в одиночестве сидел человек. Он был огромен. Его плечи едва не упирались в низкий потолок таверны, а руки, лежавшие на столешнице, напоминали два окорока. Чёрная с густой проседью борода скрывала почти всё лицо, оставляя лишь блеск внимательных, умных глаз и широкий, перебитый в нескольких местах нос. Одет он был в простую кожаную безрукавку, открывающую руки, покрытые густой сетью шрамов и синей тюремной татуировкой — якорем, оплетённым змеей. Это был Барго, бывший квартирмейстер Чёрной эскадры, человек, который лично перерезал глотки полусотне пленных и мог голыми руками завязать подкову узлом. Говорили, что у него нет нервов, а вместо сердца — кусок мореного дуба.

Барго медленно поднял на неё взгляд. В таверне, казалось, стало ещё тише. Все ждали крови. Никто, даже самый пьяный матрос, не смел подсаживаться к Барго без приглашения. А уж чтобы к нему подошла женщина, похожая на королевскую фаворитку… Это было за гранью понимания.

— Ты пахнешь персиками, — пробасил Барго. Его голос был похож на рокот камнепада в тесной пещере. — И лавандой. Какого дьявола тебе здесь нужно, девочка? Здесь место крысам, а не феям.

Лили села на грубый табурет напротив него. Дерево жалобно скрипнуло под её весом. Она положила перед ним на стол один из купленных персиков.

— Ты не ел три дня, — сказала она просто. — Трактирщик сказал, что ты вчера проиграл в «пьяного матроса» последние медяки, а сегодня пытался заложить свой кортик, но даже ростовщик побоялся его брать. Слишком приметный клинок.

Барго не пошевелился. Его маленькие глазки буравили её, пытаясь найти в безупречном лице хоть каплю страха или лжи. Не нашёл.

— Стукачка? — предположил он. — Или шлюха, ищущая богатого папика? Так я не богат. И папик из меня паршивый.

— Я не стукачка, Барго. И не шлюха. Я — Лили. И мне нужен корабль.

По залу пронесся едва слышный вздох. Просить у Барго корабль — всё равно что просить у нищего корону. Бывший квартирмейстер не владел судами. Он знал, где их взять, как угнать и как быстро продать на доски, но это было совсем другое.

— Тебе? — Барго хрипло рассмеялся, и смех его был похож на кашель тяжелобольного. — Корабль? Может, тебе ещё и Южный архипелаг в приданое? У тебя юбка из тонкого льна, ты на ветру порвёшься. Иди к губернатору, поплачь. Он даст тебе баркас и двух стражников для охраны твоей невинности.

Лили взяла персик и начала медленно, не сводя с него глаз, очищать его пальцами от бархатистой кожицы.

— Южный архипелаг мне не нужен, Барго. Мне нужно на север. К Зубьям Левиафана. И мне нужно уйти из порта сегодня, через час, до заката. До того, как начальник порта получит депешу из столицы.

Барго перестал жевать свой кусок жесткой солонины. Его рука, способная сломать шею быку, замерла в воздухе. — Депешу? — переспросил он тише. — Какую депешу?

— С синей печатью, — Лили сняла последний лоскуток кожицы и надкусила сочную мякоть. — О моём аресте. За государственную измену. И за кражу «Сердца Короля».

В таверне «Утонувший якорь» воцарилась абсолютная, мёртвая тишина. Даже крысы, казалось, перестали шуршать в соломе под полом. Барго медленно положил вилку на стол. Звук металла о дерево прозвучал как выстрел.

— Ты больная, — выдохнул он. — «Сердце Короля» — это миф. Сказка для дураков. Алмаз размером с кулак младенца. Его не существует.

— Он существует, — Лили слизнула сок с пальца. — И он сейчас лежит в моём дорожном мешке, под кроватью в дешёвых комнатах на улице Ткачей. Он тяжёлый, Барго. И он светится синим в темноте. Красивая, но абсолютно бесполезная вещь, если не знать, как её разбить. А разбить его может только кровь дракона.

Барго смотрел на неё долго, очень долго. Он видел перед собой безумную девчонку. Или самую опасную женщину, которую когда-либо встречал в своих плаваниях от Огненных островов до Ледяных фьордов. Видел её «магию обаяния», но она не действовала на него так, как на других. Не чувствовал желания поклоняться ей. Чувствовал холодный, профессиональный интерес хищника к другому хищнику. Она не пыталась его очаровать а просто констатировала факты, и эти факты пахли виселицей.

— Зубья Левиафана, — повторил он. — Там нет воды. Там вечный туман, скалы перемалывают дубовые корпуса, как орехи. Живут ледяные ведьмы, которые вынимают душу из моряков ещё до того, как корабль разобьётся о рифы. И ты, в своём лавандовом платье, хочешь туда попасть?

— Я хочу туда попасть до того, как королевские ищеек с собаками перевернут этот город вверх дном, — голос Лили стал жёстким, в нём пропала всякая певучесть. — У тебя есть связи, Барго, должники в каждом притоне. Мне нужен капитан, которому плевать на королевский указ. Мне нужен корабль, который не числится в реестрах. И мне нужен попутный ветер.

Она достала из рукава маленький бархатный мешочек и бросила его на стол. Мешочек упал с тяжёлым, глухим стуком. Барго, не сводя с неё глаз, развязал тесьму. На грязные доски выкатились три крупных, безупречных изумруда. Каждый стоил годовой выручки этой таверны.

— Это задаток, — сказала Лили. — На покупку судна, которое не жалко сжечь. И на взятки. Остальное — когда мы минуем Северный маяк.

Барго сгрёб камни мозолистой ладонью. Он посмотрел на изумруды, потом на Лили, свои руки. — Если это ловушка короны, малышка, — медленно произнёс он, — я успею перерезать тебе горло до того, как меня повесят. Но если ты не врёшь… Если у тебя в мешке действительно то, о чём я думаю… То виселица ждёт нас обоих, куда бы мы ни поплыли. Король не прощает кражу своих игрушек.

— Значит, нам нужно плыть туда, где нет короля, — Лили улыбнулась ему той самой улыбкой, которая часом ранее заставила Марту отдать персики даром. Но сейчас в ней не было мягкости. Была сталь. — Вольные воды начинаются за Зубьями. Там правит сила, Барго. А сила у нас теперь есть.

Барго долго молчал, перекатывая камни в ладони. Он думал о королевских палачах, ледяных туманах севера, о том, что его жизнь и так не стоила и ломаного гроша. А потом посмотрел на девушку, которая ела персик с видом королевы на приёме.

— Как называется корабль, который ты хочешь? — хрипло спросил он.

— У него ещё нет имени, — ответила Лили. — Мы назовем его «Рождение легенды». Или просто «Легенда». Звучит достаточно дерзко для самоубийц?

Барго впервые за весь разговор позволил себе подобие улыбки, обнажившей два ряда железных коронок. — Достаточно, — он встал, и его голова почти коснулась почерневших от копоти балок потолка. — Идём. У старого Пью в третьем доке гниёт кеч «Беглянка». Пью задолжал мне за ром ещё с прошлого года. Он отдаст его за те камни, что остались. Дырявый, как решето, и воняет тухлой рыбой, но мачты крепкие.

Накинул на плечи тяжёлый просмоленный плащ. — У нас есть час, — бросил он через плечо, направляясь к чёрному выходу для торговцев контрабандой. — Если твои ищеек уже на хвосте, нас возьмут прямо у трапа.

Лили поднялась. Она бросила на стол медную монету — плату за вино, которое не пила и пошла за ним. Мужчины в таверне расступались перед ней, как расступается сухая трава перед плугом. Смотрели ей вслед, и в их глазах больше не было похоти. Был благоговейный ужас. Они только что видели, как Барго, человек-призрак, которого боялась половина портовых банд, стал мальчиком на побегушках у двадцатипятилетней девчонки с персиками.

Она вышла в душный вечерний воздух порта. Солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая воду в цвет запекшейся крови. Лили глубоко вдохнула запах соли и свободы. Камень в её мешке под кроватью тихонько пульсировал синим светом, вторя учащённому биению её собственного сердца. Игра началась, ставки в ней были выше, чем чья-либо жизнь. Ставкой была сама карта мира.

Старый Пью действительно оказался сговорчивым. Он был настолько пьян, что принял изумруды за крашеное стекло, а когда Барго, устав торговаться, просто сгрёб его за грудки и прижал к переборке, старик подписал купчую, едва попадая пером в чернильницу.

«Беглянка» оказалась именно такой, какой её описывал Барго. Это была не красавица-яхта, скользящая по волнам а скорее рабочая лошадка, битая жизнью, штормами и равнодушием хозяев. Борта её были покрыты слоем зеленой слизи, в трюме стояла вода, а палуба под ногами Лили предательски прогибалась. Пахло здесь не лавандой, а вековой сыростью, мышами и отчаянием.

— Добро пожаловать домой, принцесса, — усмехнулся Барго, когда они ступили на борт. — Привыкай. Ближайшие пару недель спать будешь на голых досках.

— Я спала и на камнях, — Лили сбросила свой изящный дорожный плащ и без малейшего стеснения начала развязывать ленты на платье. — Прикажи матросам принести воды. И найди мне иглу с суровой нитью. Мои платья не приспособлены для бегства по верёвочным лестницам.

Барго крякнул, но распоряжения отдал.

Через час «Беглянка», переименованная на скорую руку в «Легенду» (вырезано ржавым ножом на старой доске и повешенной на корму), начала медленно выползать из дока. Барго лично встал к штурвалу. Команда состояла из семи человек — отпетых головорезов, которые нанялись за долю в будущем деле и те самые изумруды, что Барго пустил в оборот. Они не задавали вопросов. Им сказали, что они идут грабить затонувший галеон с пряностями. Этого было достаточно.

Лили стояла на носу корабля, вцепившись пальцами в мокрое дерево борта. Она переоделась в мужскую одежду — грубые холщовые штаны, кожаные сапоги и простую рубаху, которая, впрочем, на её фигуре выглядела не менее провокационно, чем придворный наряд. Ветер трепал её золотые волосы.

С берега, из-за пакгаузов, донёсся далекий, тревожный звук рога. Королевская стража. Они опоздали.

Лили улыбнулась ветру. Она чувствовала не страх, а пьянящий, звенящий восторг. Она украла главный символ королевской власти. Обманула лучшую службу безопасности королевства. И теперь она, никому не известная девчонка с рынка, уводит корабль из-под носа самого короля.

— Барго! — крикнула она, перекрывая шум волн и скрип снастей. — Какое течение самое быстрое из этой бухты? — Течение Сирены! — проревел в ответ гигант, крепче сжимая штурвал. — Но оно бросит нас прямо на Драконьи рифы! Даже в штиль оттуда не возвращаются!

— Значит, мы идем в шторм! — Лили запрокинула голову к темнеющему небу. — Лево руля! Полный ход! Покажи мне настоящую магию, квартирмейстер!

Барго оскалился в волчьей ухмылке и навалился на штурвал, выворачивая его влево. «Легенда» накренилась, зарываясь носом в волну, и с ускорением понеслась прочь от берега, навстречу чёрной стене грозового фронта, собирающегося над Зубьями Левиафана.

Позади, на пристани, метались огни факелов. Впереди ждала смерть. Лили закрыла глаза, позволяя солёным брызгам хлестать её по лицу.

Легенда не рождается в уютных дворцах. Легенда рождается в тот момент, когда кто-то решает, что законы, написанные другими, больше не имеют над ним власти. И Лили только что сделала свой первый шаг к бессмертию. Слово «Рождение легенды» перестало быть просто названием на корме. Оно стало приговором для старого мира и обещанием для нового. И где-то глубоко под её ногами, в наспех сколоченном деревянном ящике, «Сердце Короля» пульсировало ровным, неземным синим светом, словно второе сердце самого корабля, ведя их в пасть бури.

Глава 2. Сделка с Райном

Солёная вода не умеет хранить тайны. Она выдает их с первым же порывом ветра. К исходу третьих суток плавания «Легенда» пропиталась запахом страха. Он сочился из щелей рассохшихся палубных досок, висел густым туманом над кубриком, где матросы резались в кости, пытаясь заглушить тревогу звоном монет, и оседал на языке металлическим привкусом.

Буря, которую Лили призвала своим дерзким криком, оказалась не просто штормом. Это был гнев древнего океана. Небо слилось с водой в единую свинцово-чёрную массу, и лишь призрачные вспышки молний на мгновение выхватывали из темноты лица мертвенно-бледных матросов. Корабль, переименованный из дырявой «Беглянки» в гордую «Легенду», вёл себя именно как беглец. Он скрипел, стонал и, казалось, готов был развалиться на части от каждого удара волны.

Барго был богом в этом хаосе. Его обнажённый по пояс торс, покрытый шрамами и морской солью, блестел в свете фонарей. Он ревел команды, и его голос перекрывал рёв урагана. Когда мачта треснула, и огромный рей с грохотом рухнул на палубу, придавив двоих матросов, Барго прыгнул в месиво из щепок и тел с топором в руках. Он рубил такелаж, освобождая корабль от мёртвого груза, с яростью берсерка, не чувствуя, как острый трос до кости рассёк ему предплечье.

Лили не помогала. В этом мужском, грубом мире смерти и выживания её место было иным. Она стояла на уцелевшем юте, привязав себя к стойке штурвала обрывком якорной цепи. Ветер рвал её волосы, ледяные брызги обжигали лицо, но она не отворачивалась. Она смотрела в самое сердце бури.

Внутри неё не было паники. Там, где обычный человек видел надвигающуюся смерть, Лили видела структуру. Она чувствовала, как давление падает перед ударом шквала, слышала изменение тональности в рёве ветра, предвещающее волну-убийцу. Не управляла штормом — это было бы слишком самонадеянно даже для её дара. Вела с ним диалог. Когда Барго, теряя сознание от потери крови, начинал уводить корабль влево, подставляя борт под удар, Лили кричала ему в ухо ровно те слова, которые заставляли старого пирата, вопреки логике выживания, переложить штурвал на правый борт. Она была его компасом и его совестью.

На четвёртый день море устало. Шторм выдохся, оставив после себя лишь тяжёлую, маслянистую зыбь и густой, непроницаемый туман. «Легенда» осталась без главной мачты, с половиной порванных парусов и пробитым в двух местах трюмом. Вода прибывала быстрее, чем два самых крепких матроса могли работать помпами.

— Если не найдём землю до заката, пойдём на дно, — прохрипел Барго, падая на колени у борта. Его трясло от лихорадки. — Течь в носовой части. Мы её не заткнём. Нужен лес, гвозди и отдых.

Лили опустилась рядом с ним. Она промокла насквозь, её мужская рубаха прилипла к телу, но глаза горели прежним янтарным огнём. — Земля будет, — сказала она. — И лес будет. И люди, которые забьют наши дыры золотом, если мы попросим правильно.

Барго хотел огрызнуться, но у него не осталось сил. Он лишь сплюнул за борт вязкую, солёную слюну.

Туман начал редеть к полудню, и сквозь серую муть проступили очертания скал. Это был не зеленый, гостеприимный берег материка. Это были Зубья Левиафана — архипелаг острых, как бритва, базальтовых островов, торчащих из воды, словно клыки доисторического чудовища.

Они вошли в узкий фьорд, где вода была чёрной и неподвижной, как смола. Воздух здесь пах иначе — не солью, а серой, горячей смолой и чем-то пряным, сладковатым, напоминающим запах распадающих орхидей. На одном из утёсов, венчая собой самую высокую точку острова, стоял дом. Это была не лачуга рыбака и не форт контрабандистов. Это было приземистое, массивное строение из чёрного вулканического камня, больше похожее на крепость или храм, с плоской крышей, на которой вился лёгкий дымок.

— Райн, — выдохнул Барго, вглядываясь в берег через подзорную трубу. Его голос, несмотря на лихорадку, зазвенел от смеси ненависти и почтения. — Старый паук. Я думал, его вздёрнули в Вельдане лет пять назад за торговлю императорскими секретами. — Как видишь, нет, — Лили уже спускалась в шлюпку, которую наскоро спустили за борт. — Он слишком полезен, чтобы его вешать. Он знает, где купить то, чего не существует. Готовь мешок. Нам нужны доски, провизия и карты северных течений. И не вздумай торговаться. Торговаться буду я.

Лодка ткнулась носом в чёрный песок. Лили ступила на берег, и камни под её сапогами были тёплыми. Остров дышал жаром изнутри.

Дом Райна встретил их тишиной. Ни собак, ни слуг, ни стражи. Только тяжёлая дверь из железного дерева, окованная тусклым серебром. Лили постучала. Не кулаком — она просто коснулась двери кончиками пальцев, и по серебру прошла едва заметная волна, похожая на круги по воде.

Дверь отворилась сама.

Внутри царил полумрак и прохлада, благословенная после палящего солнца снаружи. Воздух пах сандалом, старым пергаментом и свежестью, как после грозы. Райн сидел в глубоком кожаном кресле у незажженного камина.

Он не был похож на купца. Купцы — это дородные, потные мужчины с перстнями на жирных пальцах. Райн был худым, почти изможденным. Его кожа имела странный пепельный оттенок, а глаза, лишённые белков, казались двумя осколками мутного льда. Был одет в безупречный шёлковый халат цвета запекшейся крови, который, однако, не мог скрыть того, как сильно выпирают его ключицы. На пальцах не было ни одного кольца, на шее ни одной цепи. Единственным украшением была его абсолютная, мёртвая неподвижность.

— Барго, — произнёс Райн. Его голос не отразился от стен, он просто возник в головах вошедших. — Ты пахнешь смертью и неудачей. И ты привёл ко мне ребенка.

— Этот ребёнок вытащил твою шкуру из петли в Вельдане, старый змей, — прохрипел Барго, вваливаясь в комнату. Он тяжело опёрся о косяк. — У нас течь. Нам нужны доски. И карты. Мы заплатим.