Истории Московских таксистов

Он замолчал, потом добавил:

– А через год я получил еще одно сообщение. Там уже был дом, красивый, деревянный, с резными наличниками. И надпись на заборе: «Здесь живет счастливый человек». Я тогда думал: а ведь мог бы не подойти. Мог бы остаться в машине, подождать, пока он настоится, и уехать. Но что-то меня толкнуло. Та же самая рука, которая двадцать лет тянулась к тем, кто задыхался, кто кровью исходил, кто сердце рвал. Привычка, наверное. Хорошая привычка.

Мы подъезжали к моему дому, и я смотрел на этого человека, который казался мне сначала просто уставшим водителем, а теперь виделся совсем другим – тем, кто не раз смотрел в лицо смерти и каждый раз выбирал жизнь. Я расплатился, вышел из машины, но прежде чем закрыть дверь, спросил:

– А вы сами? Вы как справляетесь с тем, что столько видели?

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то детское, неожиданное для его сурового лица.

– А я вам сейчас секрет открою. Когда я работал на скорой, у нас был один профессор, старый, мудрый. Он говорил: «Запомните, ребята. Мы не спасаем жизни. Мы просто даем людям время. Время, чтобы они успели сказать друг другу важные слова. Время, чтобы они успели понять, что жизнь – это не то, что с ними случилось, а то, что они с ней делают. Если вы дали человеку пять минут, и он за эти пять минут успел позвонить сыну и сказать «прости», вы сделали больше, чем любой кардиохирург». Вот и я так же. Я не спасаю. Я просто даю людям время. А они уже сами решают, как им его потратить.

Машина уехала, а я стоял и смотрел ей вслед, и думал о том, сколько таких историй остается незамеченными, сколько таких вот разговоров на ночных дорогах меняют чьи-то судьбы, и никто об этом никогда не узнает. И еще я думал о том, что в этом городе, таком огромном и равнодушном, всегда есть кто-то, кто готов остановиться на мосту, налить горячего чаю из термоса и просто быть рядом. Даже если этот кто-то – просто таксист, который когда-то работал на скорой и так и не смог отвыкнуть смотреть на людей и видеть их настоящими.

Глава 4.

Я заказал такси поздним утром, почти в полдень, когда ноябрьское солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь плотную пелену облаков. Машина подъехала быстро, и я, забираясь на заднее сиденье, обратил внимание на необычную чистоту в салоне – пахло хвоей и каким-то легким цитрусовым ароматом, на торпедо стояла маленькая иконка, а зеркало заднего вида было украшено брелоком в виде крошечного ангела. Водитель, женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой и спокойным, внимательным взглядом, поздоровалась, уточнила адрес и плавно выехала на дорогу.

Я не ожидал, что она начнет разговор первой, но уже на первом светофоре она спросила, не против ли я, если она включит негромкую музыку. Я согласился, и из динамиков полилось что-то старинное, церковное, многоголосое, что сразу создало в салоне особую, почти домашнюю атмосферу. Она улыбнулась моему удивленному взгляду и сказала:

– Вы не подумайте, я не из особо религиозных. Просто эта запись меня в свое время спасла. Точнее, не запись даже, а человек, который дал мне её послушать. Это был мой пассажир. И если у вас есть время, я расскажу вам историю, которая, наверное, самая важная в моей жизни. Тем более дорога у нас предстоит длинная, пробки на выезд из города – обычное дело.

Я кивнул, и она начала рассказывать, и голос её, спокойный и ровный, словно перенес нас в другое время, в другую жизнь.

Она не всегда была таксистом. Лет десять назад она была женой крупного чиновника, жила в элитном доме на Фрунзенской набережной, ездила на шопинг в Милан и Париж, и главной её проблемой было то, какой наряд выбрать на очередной прием в посольстве. Муж её, Игорь, был человеком властным, успешным, и она была для него идеальной женой – красивой, образованной, умеющей поддержать любой разговор, но при этом никогда не перечащей и не лезущей в его дела. Они прожили вместе пятнадцать лет, и ей казалось, что так будет всегда.

Однажды, вернувшись из очередной поездки в Европу, она застала дома пустоту. Игорь ушел, не оставив записки, не объяснив причин. Исчезли его вещи из гардеробной, исчезли документы из сейфа, исчезли деньги с общих счетов. А через неделю ей позвонил адвокат и сообщил, что дом, квартира, машина и всё, что было записано на мужа, давно переоформлено на подставных лиц, а на её имя висят кредиты, которые Игорь взял перед своим исчезновением. Она осталась на улице. Буквально. С одним чемоданом одежды, которая годилась разве что для коктейльных вечеринок, и с долгами, которых не могла бы покрыть и за десять лет работы.

Она попыталась обратиться к бывшим знакомым мужа, но те либо не отвечали на звонки, либо делали вид, что не знают её. Оказалось, что в этой элитной среде дружба – вещь сугубо конъюнктурная, и когда твой муж становится либо беглецом, либо жуликом, ты превращаешься в пустое место. Самое страшное, по её словам, было даже не отсутствие денег. Самое страшное было осознание того, что пятнадцать лет её жизни, все её усилия быть идеальной, вся её любовь и преданность были просто функцией, деталью интерьера, которую можно выбросить, когда она перестает соответствовать новому дизайну.

Первые месяцы она жила у случайных знакомых, перебивалась случайными заработками, спала на вокзалах, когда некуда было идти. Потеряла двадцать килограммов, превратилась из холеной светской львицы в осунувшуюся женщину в поношенной одежде. И вот в один из самых тяжелых дней, когда она сидела на скамейке в Александровском саду и смотрела на счастливые лица прохожих, она приняла решение. Не героическое, не романтическое, а простое и страшное: она решила, что больше не может. У неё не было сил начинать всё с нуля, не было веры в себя, не было надежды, что когда-нибудь всё наладится. Она пошла к Москве-реке.

И тут её окликнули. Пожилой мужчина в старой, но ухоженной машине, которая стояла на парковке рядом, вышел и спросил, не нужна ли ей помощь. Она тогда рассмеялась, и смех этот, по её словам, был похож на лай больной собаки. Она сказала: «Какая помощь? Вы что, не видите, я иду топиться. Идите своей дорогой». Но мужчина не ушел. Он подошел ближе, сел рядом с ней на скамейку и сказал: «А знаете, я тоже хотел. Лет двадцать назад. Всё потерял: завод, семью, друзей. Остался должен полмира. Сидел на этом же месте и смотрел на эту же воду. И знаете, что меня остановило? Один прохожий. Такой же дурак, как я сейчас. Сел рядом и сказал: “Ты погоди. Через пять лет посмотришь на эту воду и не узнаешь её. Потому что сам станешь другим”».

Она тогда не поверила ему. Конечно, не поверила. Но почему-то не встала и не пошла дальше. Сидела и слушала, как этот чужой человек рассказывает ей свою историю. О том, как он после разорения работал грузчиком, сторожем, таксистом. Как его бывшая жена не позволяла ему видеться с дочерью, как он спал в машине, как отмывал чужие унитазы, чтобы заработать на еду. И как потом, через десять лет, открыл свой небольшой бизнес, выкупил тот самый завод, который потерял, и дочь пришла к нему сама, когда поняла, кто на самом деле был прав в их семейной истории.

Она спросила: «И что, вы простили?» А он ответил: «Я не прощал. Я просто жил дальше. Оказалось, что это намного интереснее, чем умереть и доказать всем, какие они сволочи».

Потом он достал из машины термос с чаем, маленькую иконку, которая висела у него в салоне, и сказал: «Вот это мне тот прохожий подарил. Сказал, что когда мне будет совсем плохо, я должен смотреть на неё и вспоминать, что я уже прошел этот путь и могу пройти еще один. А теперь я вам её дарю. Не потому что я святой, а потому что традиция такая. Один остановил меня, я остановил вас, вы когда-нибудь остановите кого-то. Так круг и держится».

Она взяла иконку, не зная, что с ней делать, и разрыдалась. Впервые за все эти месяцы она плакала не от боли и унижения, а от того, что вдруг почувствовала себя не одинокой. Что есть кто-то, кому не всё равно, даже если этот кто-то – случайный прохожий на набережной.

– А что было потом? – спросил я, когда она замолчала, чтобы перевести дух.

– А потом, – она улыбнулась и поправила брелок с ангелом, – я не пошла к реке. Я пошла искать работу. Устроилась уборщицей в офис, потом продавцом в магазин, потом поняла, что люблю водить, выучилась, купила подержанную машину и стала работать в такси. Первые два года было тяжело, клиенты попадались разные, иногда страшно было. Но я вспоминала того старика и его слова: «Живи дальше, это интереснее». И оказалось, он был прав. Я заново выучилась жить. Сама. Без мужа, без его денег, без его фамилии. Я стала собой. И знаете, это стоило всех тех унижений и боли.

Мы уже подъезжали к моему дому, и я понимал, что история подходит к концу, но мне хотелось узнать главное.

– А того мужчину, который вас остановил, вы потом видели?

Она кивнула и сказала:

– Я искала его несколько лет. Объездила пол-Москвы, расспрашивала таксистов, давала объявления. И нашла. Через три года. Он уже был совсем старенький, почти не выходил из дома. Я приехала к нему, привезла цветы, пирог, эту самую иконку, которую он мне подарил, и сказала: «Смотрите, я жива. Я прошла. Я остановила двоих за это время. Один парень в машине хотел свести счеты с жизнью после развода, я ему вашу историю рассказала. Он теперь сам таксистом работает. А девушку одну, молодую, которая из дома сбежала, я к маме отвезла и помирила их. Ваш круг работает».

Старик тогда заплакал и сказал: «Я ведь тебя ждал. Всё думал, придешь или нет. А ты пришла. Значит, не зря я тогда к реке не пошел».

Она замолчала, и в машине снова зазвучала та самая церковная музыка, тихая и светлая. Я расплатился, вышел, но прежде чем закрыть дверь, спросил:

– А как его звали? Того старика?

Она посмотрела на меня и сказала:

– Его звали Николай. Я до сих пор каждый год в день нашей встречи приезжаю на его могилу. И каждый раз благодарю его за то, что он не прошел мимо. Знаете, я часто думаю: сколько людей проходит мимо чужой беды, потому что спешат, потому что боятся показаться навязчивыми, потому что думают – «не мое дело». А ведь иногда одно слово, один взгляд, одна остановка могут всё изменить. Я теперь всегда останавливаюсь. Если вижу, что человеку плохо, не проезжаю мимо. Может, он потом через десять лет тоже кому-то скажет: «Живи дальше». И круг замкнется.

Я закрыл дверь, и машина уехала, а я стоял на тротуаре и смотрел на удаляющиеся красные огни, и думал о том, как тонка грань между жизнью и смертью, и как часто на этой грани оказываются случайные прохожие, которые вдруг решают не проходить мимо. И ещё я думал о том, что каждый из нас может быть таким прохожим. Не надо быть героем, не надо совершать подвигов. Иногда достаточно просто сесть рядом на скамейку и сказать: «Я тоже хотел. Но не пошел. И ты не ходи».

Глава 5.

Я поймал такси на выезде из Химок, когда уже начало смеркаться, и декабрьский вечер опускался на город тяжелым, свинцовым небом. Водитель, молодой парень лет тридцати с небольшим, с аккуратной бородкой и внимательными, чуть усталыми глазами, встретил меня приветливой улыбкой и сам спросил, не против ли я, если поедем по платной дороге, чтобы быстрее выбраться из пробки. Я согласился, и мы понеслись по чистому, почти пустому шоссе, а за окнами мелькали огни новостроек и темные провалы леса.

Он включил негромкую музыку, какой-то спокойный джаз, и мы ехали в тишине минут десять, пока он вдруг не спросил:

– А вы верите в случайности?

Вопрос был неожиданным, и я пожал плечами, сказав, что, наверное, да, верю, потому что иначе как объяснить все те странные совпадения, которые случаются в жизни.

Он кивнул, помолчал немного и сказал:

– Я вот до тридцати лет не верил. Думал, всё закономерно: поступил – не поступил, женился – развелся, нашел работу – потерял. Причина и следствие, ничего сверхъестественного. А потом один случай меня переубедил. И если у вас есть время, я расскажу. Тем более дорога дальняя, пробки впереди, судя по навигатору, приличные.

Я устроился поудобнее, и он начал рассказывать, и голос его, спокойный и немного задумчивый, погрузил меня в историю, которая началась за много лет до этого вечера.

Он родился и вырос в небольшом городке под Тулой, в семье железнодорожников. Отец работал машинистом, мать – билетным кассиром на вокзале. Жили небогато, но дружно, и он с детства мечтал стать, как отец, водить составы, чувствовать под собой мощь локомотива, видеть, как открываются пути. Мечта эта была настолько сильной, что после школы он даже не рассматривал других вариантов: поехал в Москву, поступил в университет путей сообщения, учился хорошо, подрабатывал, чтобы помочь родителям. И всё шло к тому, что он вернется в родной город, устроится в депо и будет водить пассажирские поезда.

Но случилось так, что на пятом курсе, за месяц до защиты диплома, его отца сбила машина. Не насмерть, но тяжело: перелом позвоночника, повреждение спинного мозга, полная потеря подвижности ниже пояса. Врачи сказали, что ходить он больше не будет. Мать, которая и так еле сводила концы с концами, сломалась: она не могла ухаживать за лежачим мужем, работать на вокзале и еще как-то оплачивать его лечение. И тогда он, мой водитель, бросил всё. Забрал документы из университета, вернулся в родной город, устроился на железную дорогу не машинистом, как мечтал, а подсобным рабочим, и стал ухаживать за отцом.

Пять лет он менял ему памперсы, кормил с ложечки, возил на процедуры, учил заново держать ложку в руке, когда у отца начали отказывать и руки. Пять лет он не вылезал из долгов, спал по четыре часа в сутки, выглядел на двадцать лет старше. Друзья от него отвернулись, девушка, с которой они собирались пожениться, не выдержала и ушла, сказав на прощание: «Я не подписывалась быть сиделкой». А он не злился. Он просто делал то, что должен был делать.

Самое страшное, по его словам, было даже не физическое истощение. Самое страшное было смотреть на отца. Когда-то сильный, властный мужчина, который водил многтонные составы, который держал в руках судьбы сотен пассажиров, теперь лежал беспомощный, смотрел в потолок и иногда, по ночам, плакал. Он просил сына: «Отпусти меня. Увези куда-нибудь в лес и оставь. Я не хочу быть обузой». А сын не мог. Он любил отца и не мог его отпустить.

И вот в одну из таких ночей, когда отец особенно сильно мучился, когда боль была такой, что морфий не помогал, и он кричал в подушку, чтобы соседи не слышали, сын не выдержал. Он вышел на крыльцо, сел на ступеньки, и ему вдруг стало всё равно. Всё: лечение, долги, работа, будущее. Он почувствовал такую усталость, что, казалось, если сейчас ляжет на землю, то уже не встанет. И он решил: всё. Он больше не может. Он возьмет отца, отвезет его в хоспис, а сам уедет куда глаза глядят. Или не уедет. Ему было всё равно.

На следующее утро он позвонил в хоспис, договорился о месте, собрал вещи, отца погрузил в машину, которую взял в аренду, и они поехали. Отец молчал всю дорогу. Только когда они уже въезжали в Москву, он вдруг сказал: «Сынок, останови здесь. Дай я на город посмотрю». Он остановился на обочине, вышел, открыл дверь, чтобы отцу было видно, и стоял, курил и смотрел, как отец смотрит на московские огни. И в этот момент к нему подошел человек.

Незнакомый мужчина, одетый в простую куртку и кепку, похожий на обычного прохожего, подошел и спросил: «Извините, вы не подскажете, как проехать к Курскому вокзалу?» Он объяснил, мужчина поблагодарил и уже хотел уходить, но вдруг остановился, посмотрел на отца в машине, потом на него и сказал: «Слушайте, может, это не мое дело, но я вижу, у вас человек лежачий. Вы его в хоспис везете?» Он кивнул. Мужчина помолчал, потом сказал: «А вы знаете, что в хосписах сейчас места нет? Я вчера звонил, месяц очереди». Он тогда чуть не закричал от отчаяния, но мужчина остановил его жестом и сказал: «Подождите, не кипятите. Я знаю одно место. Частный пансионат под Звенигородом. Там хороший уход, врачи, реабилитация. И там есть место. Я вам адрес дам».

Он дал адрес, и они поехали. Пансионат оказался уютным домом в сосновом лесу, с профессиональным персоналом и внимательным отношением. Отец там остался, и ему стало лучше. Не чудесное исцеление, конечно, но боль ушла, появился аппетит, он начал разговаривать, шутить, даже пытался читать. А сын вернулся в Москву, нашел работу, снял комнату и каждые выходные ездил к отцу.

Через полгода, когда жизнь начала налаживаться, он вдруг вспомнил о том случайном прохожем, который дал ему адрес. И понял, что даже имени его не знает. А адрес пансионата, который тот назвал, оказался настоящим чудом – туда действительно никто не брал, но для них место нашлось. Он стал расспрашивать персонал, не знают ли они, кто мог его направить, но никто не знал. Тогда он решил найти того мужчину сам. Объехал все места, где они тогда были, расспрашивал прохожих, торговцев, гаишников. Никто не помнил никого в кепке.

Прошел год. Отец окреп настолько, что его перевели в палату для реабилитации, и врачи сказали, что если так пойдет дальше, он через пару лет сможет передвигаться в инвалидном кресле самостоятельно. А мой водитель уже работал в такси, копил деньги на квартиру и всё еще иногда думал о том незнакомце. И однажды, уже в конце второго года, он получил заказ. Адрес был в районе, где они тогда останавливались. Он приехал, ждет. Выходит мужчина, садится на заднее сиденье, называет адрес пансионата под Звенигородом. И он узнал его. Ту же куртку, ту же кепку, тот же спокойный, внимательный взгляд.

Он тогда развернулся, заглушил мотор и сказал: «Я вас бесплатно отвезу куда угодно, но сначала скажите: вы меня помните? Два года назад, на этом самом месте, вы остановили меня и дали адрес пансионата. Вы спасли моего отца. И меня спасли. Я искал вас всё это время, и вот вы сами пришли».

Мужчина долго смотрел на него, потом улыбнулся и сказал: «Помню. Конечно, помню. Я тогда ехал к себе в пансионат навещать жену. Она там уже три года. Рак. И я каждый день езжу к ней, каждый божий день, уже тысячу дней подряд. Я увидел вашего отца в машине, увидел ваше лицо и понял, что вы на грани. А я сам на этой грани стоял. Тоже хотел всё бросить, уехать, забыться. И меня тогда остановил один человек. Просто сказал: “Не надо. Ты ещё нужен”. И я решил, что и вам должен сказать что-то. Не знал, что сказать, и дал адрес. Просто наугад. Думал, может, повезет. Оказалось, повезло».

Мой водитель тогда расплакался, прямо в машине, и не мог остановиться. А тот мужчина сидел сзади и молчал, давая ему выплакаться. Потом они поехали в пансионат, и он познакомился с женой этого человека – маленькой, хрупкой женщиной, которая, несмотря на болезнь, улыбалась и шутила, и было видно, как сильно они любят друг друга. А потом они стали ездить вместе. Каждую субботу он забирал этого мужчину, и они ехали в пансионат – сначала к его жене, потом, когда её не стало, просто на могилу, а потом к его отцу, который, благодаря тому адресу, дожил до того дня, когда смог сам держать кружку и даже выкатился в сад на коляске, чтобы встретить их.

– А что потом? – спросил я, когда он замолчал. – Отец ваш как?

– Отец умер через три года после той встречи, – сказал он спокойно. – Но умер не в мучениях, не в одиночестве, а в окружении людей, которые заботились о нем. И я успел сказать ему всё, что хотел. И он мне всё сказал. Мы успели. Благодаря тому случайному прохожему, который просто подошел спросить, как проехать к вокзалу. А ведь он не спрашивал дорогу. Он потом признался, что дорогу туда отлично знал. Он просто не знал, как ко мне подойти, и спросил первое, что пришло в голову, чтобы начать разговор.

Мы подъезжали к моему дому, и в салоне снова звучал тихий джаз. Я смотрел на этого молодого парня, который когда-то променял свою мечту на долг перед отцом, и думал о том, сколько раз в жизни мы проходим мимо людей, которые могли бы стать нашими ангелами, просто потому что не умеем или боимся спросить дорогу.

– А тот человек, который вас остановил, – спросил я, – вы с ним теперь друзья?

Он улыбнулся и кивнул:

– Он крестным стал у моего сына. У меня сейчас семья, жена, ребенок. И каждое воскресенье мы с ним созваниваемся. А в день, когда мы встретились, я всегда отвожу машину и мы едем на то место, где он меня остановил. Стоим, курим, смотрим на дорогу. Иногда я думаю: а ведь если бы он тогда прошел мимо, если бы подумал, что это не его дело, что чужой человек с больным отцом – это не его забота, меня бы сейчас здесь не было. И отца бы не было. И сына моего не было бы. А он взял и подошел. Спросил про вокзал. Случайно. А может, и не случайно. Я теперь во все случайности верю. В каждую.

Я расплатился, вышел из машины, но прежде чем захлопнуть дверь, спросил:

– А как его зовут?

– Алексей, – сказал он. – Его зовут Алексей. И знаете, он до сих пор носит ту же кепку. Говорит, что она счастливая. Может, и правда счастливая. Он в ней уже не одну жизнь спас.

Машина уехала, а я стоял на тротуаре и смотрел на уходящие в темноту огни, и думал о том, сколько таких историй происходит каждый день в этом огромном городе. Сколько раз случайный прохожий, задавший случайный вопрос, меняет чью-то судьбу. И как важно иногда просто не пройти мимо. Просто спросить дорогу. Или ответить на вопрос. Или сесть рядом на скамейку. Или сказать: «Я тоже хотел, но не пошел». Потому что никогда не знаешь, какое твое слово окажется тем самым, которое остановит человека на краю и приведет его к свету.

Глава 6.

Такси я поймал на Профсоюзной, в тот самый час, когда день уже окончательно сдал позиции ночи, а фонари зажглись не в полную силу, словно сомневаясь, стоит ли вообще разгонять эту промозглую тьму. Машина подъехала быстро, и я, открывая дверь, услышал, как из салона доносится голос – водитель с кем-то говорил по телефону, но увидев меня, быстро сказал: «Я перезвоню», и отключился. Это был мужчина лет шестидесяти, с густой сединой в волосах и лицом, которое трудно было назвать красивым, но оно запоминалось – с глубокими складками у рта и глазами, которые, казалось, видели гораздо больше, чем могли бы вместить.

Я назвал адрес, он кивнул и тронулся. Первые минуты мы ехали молча, и я уже привык к тому, что этот водитель, видимо, из неразговорчивых, но он вдруг спросил, не против ли я, если он включит приемник, потому что тишина в машине его почему-то сегодня угнетала. Я согласился, и из динамиков полилась какая-то старая, забытая мелодия, которую я не мог узнать, но она показалась мне удивительно грустной и светлой одновременно.

– Вы знаете, – сказал он, не оборачиваясь, – я эту песню на свадьбе танцевал. Сорок лет назад. С женой. Мы потом всю жизнь её слушали, пока она… ну, пока не перестали. А сегодня у меня был звонок. Зять звонил. Сказал, что дочь моя, Катя, решила разводиться. И я вот еду, слушаю эту песню и думаю: а ведь я их свадьбу помню. Они тоже под эту песню танцевали. Я тогда сидел, смотрел на них и думал: вот оно, счастье. Молодые, красивые, любят друг друга. А теперь развод. И главное, виноватых нет. Никто не пил, не бил, не изменял. Просто перестали быть нужны друг другу. Как моя любимая рубашка, которая висит в шкафу – хорошая рубашка, дорогая, но почему-то не надеваешь. И не потому, что она плохая, а просто привык. И она тебе уже не нужна, а выбросить жалко.

Он замолчал, и я подумал, что он, наверное, сейчас начнет рассказывать о своей дочери, о том, как тяжело ему видеть её несчастной. Но он повернул разговор совсем в другую сторону.

– А вы знаете, что я вам скажу? – продолжил он, перестраиваясь в правый ряд. – Самое страшное в жизни – это не смерть. Я много чего повидал, я вообще человек не из робких, но самое страшное – это когда люди перестают слышать друг друга. Когда они живут рядом, спят в одной постели, едят за одним столом, а между ними стена. Невидимая, но такая толстая, что даже крик не пробивает. И вот про это я вам историю расскажу. Если, конечно, вам не скучно.

Я заверил его, что мне совсем не скучно, и он начал.

Было это лет пятнадцать назад, когда он только начинал работать в такси. До этого он был военным, служил в ракетных войсках, потом вышел на пенсию и понял, что сидеть дома не может – жена на работе, дети выросли, а он привык быть в движении. Купил машину, оформился, и поехал. И вот в один из вечеров, уже под утро, когда город спал, а он еще работал, ему пришел заказ из обычной панельной многоэтажки в спальном районе. Подъехал, ждет. Выходит женщина, лет пятидесяти, в домашнем халате, накинутом поверх ночной рубашки, и в тапочках на босу ногу. Волосы растрепаны, лицо бледное, глаза красные – видно, что не спала, плакала. Садится на заднее сиденье и говорит: «На кладбище, пожалуйста. Калитниковское».