Лада. Алгоритмы мироздания

Она хотела кричать, протестовать, но не могла. Её «я» сжалось в крошечную, испуганную точку.

Из глубин озера поднялась струя сияющей материи. Она коснулась шара, и тот наполнился светом. Не слепящим, а мягким, всепроникающим. Боли не было.

В её разуме зазвучал Голос. Женский, низкий, бесконечно усталый и невероятно мощный. Голос Лады.

«Протокол активации… Загрузка базовых матриц… Понимание пространства-времени… Инструменты коррекции… Манускрипт Нави… Принятие полномочий…»

С каждым «словом» в Варино сознание встраивались целые библиотеки знаний, мышечная память движений, которых она не совершала, воспоминания чужих жизней и битв. Её собственная личность, яркая, живая, полная боли за отца и любви к Егору, отступала, сжималась, укутывалась в шёлковую тьму её собственных воспоминаний. Её запирали в идеальную петлю памяти: детство, мама, отец, походы, институт, Егор.

Последним, что почувствовала Варя Григорьева, был образ Егора. Он тянулся к ней, стоящей на камне, с отчаянием в глазах.

«Интеграция завершена без сбоев, — прозвучал Голос, теперь уже из её собственных уст. — Оператор Лада. Готова к выполнению задач».

Глаза, из которые секунду назад капали слезы, теперь смотрели на Архитектора с холодной, ясной сосредоточенностью. Черты лица полностью изменились под влиянием маскировочного поля. Теперь на лице Лады не осталось ничего от облика Вари, кроме бездонных серо-зелёных глаз, в которых по-прежнему плавали золотые искорки.

Глава 4: Работа

Заявка не по форме

Жизнь Лады быстро вошла в привычный ритм, когда годы пролетали как минуты. Работа была кропотливой, но привычной.

Странный вызов пришёл не через официальные каналы Системы, а через старый, почти забытый протокол — шёпотом по сквознякам, отражённым в запотевшем стекле панельной хрущёвки, где Лада только что стёрла код-проклятие в виде закупоренной глиняной бутылки, привезённой как сувенир из Сирии лет двадцать назад. Хозяин переехал в другой дом, а хлам на чердаке, среди которого и находилась бутылка, разбирать не стал.

Символы прошения сложились в воздухе перед ней, пахнущие пылью, варёной капустой и едва уловимым запахом табака: «ДОМ №… 1-й квартал Капотни. ДИТЯ В ОПАСНОСТИ. НЕ ПО ПРОТОКОЛУ. ПРОШУ». Подпись: «Порфирий, приставленный».

Лада, анализируя поток стандартных заявок на микродефекты в реальности (трещина в асфальте, вызывающая дежавю; фантомный запах сирени в метро), почти отмахнулась. Одна человеческая жизнь, да ещё с меткой «не по протоколу». Риски минимальны для кластера. Но что-то в этой настойчивой, архаичной подаче сигнала задело её. Возможно, усталость от бесконечных «латаний швов». Возможно, смутный отголосок чего-то из глубины, из того кольца воспоминаний, где жила Варя, тоже когда-то чувствовавшая себя одинокой.

Она открыла портал и шагнула в сторону Капотни.

Дом оказался именно таким, каким его описали бы в архивной справке: четырехэтажный, кирпичный, цвета грязной охры, с потрескавшейся штукатуркой и покосившимися водосточными трубами. Послевоенная скорлупка, хранящая в себе десятилетия усталости. Ощущение «домового» Лада почувствовала сразу — не как сущность, а как устойчивый, тёплый сгусток внимания, вплетённый в самые стены, в скрип половиц, в узор на морозных окнах. Это был старый домовой, не вмешивающийся, но наблюдающий.

Она вышла из портала в подъезде, приняв облик социального работника в строгом, но неброском костюме. Номер на двери квартиры отсутствовал. Из-за неё повеяло гробовое молчание, перемешанное с запахом затхлости, старого вина и немытой посуды. Лада коснулась замка — механизм щёлкнул с покорностью.

Внутри царил хаос, говоривший не столько о бедности, сколько о тотальном запустении души. Пустые бутылки, окурки в пепельницах-тарелках, груды грязной одежды. На столе — недоеденная, засохшая еда. И в центре этого ада, на продавленном диване, сидела Галя. Маленькая, худая, в поношенном платьице. На её бледной щеке цвёл сине-жёлтый синяк. В руках она сжимала обрывок одеяла.

Рядом с ней, на диване, сидело нечто. Для Лады оно предстало как вихревая воронка серо-лилового света, бесформенная, но с двумя темными точками-прожекторами, похожими на глаза. Энергетический паразит. Пиявица. Но в её поле зрения наложился и другой образ — тот, что видела Галя: девочка, точная её копия, близнец, только в чистом платьице, с аккуратными косичками и без синяков. Образ утешения.

— Они опять будут долго? — тихо спросила Галя, глядя не в пустоту, а на этот образ.

«Не скоро, — прозвучал ответ в воздухе, голосок звучал тонким комариным писком, но для Гали оставался ясным. — У тёти Люды свадьба. Они там… веселятся».

— Мама сказала, что я испортила ей платье. Я не испортила. Я просто потрогала…

«Она не видит. Она в тумане. Ты здесь. Я здесь. Мы вместе».

— Холодно! — Галя поёжилась.

Образ-близнец придвинулся, обнял Галины плечи. Лада видела, как из реальной девочки тонкой серебристой нитью тянется жизненная сила, подпитывая химерическую сущность. Пиявица делала это не со зла. Созданная болью, страхом и жаждой любви, она в ответ давала то, в чем девочка так нуждалась: чувство защищённости, общение, ощущение того, что Галя не одна.

Но цена росла с каждым днём. Галя бледнела, слабела, уходила в себя.

— Порфирий, — тихо сказала Лада, обращаясь к стене.

В углу, у старого шкафа, воздух сгустился, приняв форму низенького, широкого в плечах старичка с бородой, похожей на клочья мха, и добрыми, очень усталыми глазами цвета тёмного дерева. Он был одет во что-то вроде засаленного ватника.

— Оператор! Прости, что не по форме. Чин не позволял. Но как можно смолчать? Дите чахнет. И от родичей, и от… этой. А выгнать сию тварь — дите может и дух испустить. Привязалось.

— Ты правильно сделал, что позвал, — отозвалась Лада, и в её обычно безличном голосе прозвучала редкая твёрдость.

Она подошла к дивану и опустилась на корточки, стараясь быть на уровне глаз девочки. Галя испуганно прижала к себе свой лоскут. Её воображаемая подружка-близнец замерла, уставившись на Ладу пустыми глазницами-воронками.

— Привет, Галя. Меня зовут Лада. Я пришла помочь.

— Вы из опеки? — шёпотом спросила девочка. — Мама говорила, что придут и заберут.

— Я из… особого места. Где помогают таким, как ты. И твоей подружке.

«Она нас разлучит! — запищал голосок пиявицы, и её форма задрожала. — Не надо! Я её защищаю!»

— Я вижу, что ты её защищаешь, — сказала Лада, обращаясь уже напрямую к сущности. Её голос стал мягким, но в нем чувствовалась несгибаемая сталь. — Ты давала ей защиту от страха и одиночества. Но посмотри на неё сейчас. Тебе ведь тоже страшно, да? В этом мире, где все так громко, так больно и так непонятно.

Сущность замерла. Две тёмные точки уставились на Ладу.

«Я… не хотела причинять зло. Я просто… появилась. Когда она плакала в шкафу. Ей так одиноко. А я… тоже одна. Я есть, но меня не должно быть».

В этих мысленных словах читалась детская растерянность и ужас осознания собственной противоестественности.

— Я знаю, — сказала Лада. — Ты — ошибка. Красивая и печальная ошибка. Но тебя нельзя оставлять с Галей. Она не может больше тебя кормить. Галя сама должна расти, крепнуть. И для неё есть другое место. Без боли, без криков. Где есть другие дети, которые тоже… видят то, что не видят другие. И взрослые, которые их понимают.

Галя смотрела то на Ладу, то на свой образ-близнец, в её глазах плескались слезы.

— Меня заберут?

— Тебя отвезут в особый дом. Там будет чисто, тепло, тебя накормят. И будут учить. И будут друзья… настоящие.

— А… а она?

Лада глубоко вздохнула.

— Твоя подружка должна уйти. Её здесь не должно быть. Это как… стереть очень грустный рисунок, чтобы нарисовать новый, светлый. Она поймёт.

«Мне страшно, — прошептала сущность. — Куда я денусь?»

— Ты вернёшься туда, откуда пришла. В Навь. В спокойствие. Это не будет больно. Как заснуть.

В квартире воцарилась тишина. Даже домовой Порфирий не шевелился, затаив дыхание. Галя вдруг вытянула руку и коснулась того места, где видела лицо близнеца.

— Спасибо, что была со мной, — выдохнула она. Образ-близнец улыбнулся — улыбкой самой Гали, но без боли. Затем медленно начал таять, как туман на утреннем солнце. Серебристая нить, связывавшая его с девочкой, оборвалась. Галя вздрогнула, но не заплакала. Напротив, какой-то жутковатый, недетский груз будто свалился с её тонких плеч.

Лада подняла руку. Её пальцы сплели в воздухе сложный, изящный узор — код дезинтеграции. Сущность, пиявица, светящаяся воронка страха и утешения, вспыхнула один раз мягким фиолетовым светом и рассыпалась на мириады искр, которые погасли, не долетев до пола. В квартире стало чуть светлее, воздух — чуть легче.