Голоса из войны

– Первый – Петровичу, броня пошла.

Это было последнее, что осознанно помнил Петрович. Дальше был бой. Один, второй, третий. Секреты отработали на отлично. Когда первые две БМП встали на минах, их десант там же разлетелся по полю сломанными телами. Секреты оставались незамеченными. Следующая колонна из трех машин смело двинула за танком с тралом и шла уверенно до подорвавшихся машин. И в борта ударили «Корнеты» из первого и второго секрета. Танк и одна БМП ушли в минус. Дальше – минометы, арта опять разбирала наши позиции. Связь легла, но оставались линии со старыми добрыми ТАПиками.

Первый накат они отбили и даже выдержали фланги. Подвоз и эвакуация худо-бедно отработали ночью. Раненых было много, убитые были тоже. Петрович перераспределил оставшихся целыми по обороне, и утро началось с дымов. Выслушав доклад наблюдателя, краем глаза заметил движение дымов все ближе, у подбитых БМП. Вражеская пехота вышла на позиции раньше, и дымы просто отвлекали внимание. Захлопали минометы, ударил пулемет.

Через два часа старшина, морщась от боли, с перебинтованным плечом сидел перед доставленным разведчиком «Гранитом» и переваривал только что состоявшийся разговор с командиром полка. Суть разговора и полученного приказа, казалось бы, предельно проста: «Продержитесь до темноты. Смена и подкрепление будут!». Он только что обошел позиции. Местами обвалившиеся окопы, разбитые укрытия и блиндажи, а главное – люди, двадцать три человека от роты: грязные, с блестящими от недосыпа и голода глазами, местами перебинтованные серыми от грязи бинтами прямо поверх формы. Это были уже совсем не те «мобики», что он встретил, когда прибыл в роту. Это были Солдаты. В этот раз хохлы прорвались. Они ударили вечером на закате, как сейчас говорят, «по-серому». Тогда это понятие еще не было в ходу. Хлопнули влетевшие в траншеи гранаты – завязался траншейный бой.

Высунувшись из-за угла траншеи, Петрович, одной рукой держа автомат, полоснул от живота и увидел, как на лежащее на дне тело в российском пикселе заваливается солдат в «мультикаме». Словно в стоп-кадре он увидел удивленный взгляд, сведенные к переносице глаза и маленькую дырочку под обрезом шлема во лбу, тонкую струйку крови с капелькой на конце. Удар прикладом автомата пришелся старшине справа в шлем. Хорошо, что он с предубеждением относился к новомодным шлемам с открытыми ушами и таскал старый штатный 6Б47. Удар был сильный, и его повело. Успев схватить ремень автомата, он завалил на себя ударившего его солдата. Сознание помутилось, он упал раненым плечом о землю, и резкая боль привела его в сознание. Завалившийся на него боец ворочался, пытаясь встать и выдернуть автомат. Петрович дернул здоровой рукой штык из ножен на бедре. Солдат уже обрел опору и начал вставать на колени. Петрович ударил снизу под челюсть. На секунду, во всех подробностях, он увидел небритый подбородок, покрытый трехдневной щетиной, засаленный ремешок каски и почерневший от пота верх воротника куртки и ударил, вложив в удар все оставшиеся силы. Где-то вдали, словно под водой, звуками эха разносились крики, гранатные хлопки и короткие очереди.

Штык без труда, проткнув тонкую кожу подбородка, с упором пробил небо и ведомый слабеющей рукой с хрустом вошел в череп, разрывая мозг. Глаза солдата закатились, тело, как подключенное к высокому напряжению, ударила конвульсия. Нож чуть не вырвало у Петровича из рук. Он чувствовал на каком-то космическом уровне, как жизнь покидает тело, руку с ножом трясло. Кровь ручьем хлынула из раны по его ладони, изо рта и носа убитого горячим ручьем ливанула на лицо Петровичу, затекая в рот и нос. Он начал захлебываться в чужой крови и потерял сознание.

Рота выстояла, отбила атаку ценой еще 13 жизней, а комполка сдержал обещание. Петровича нашли утром, когда прибывшие на смену бойцы начали очищать ходы сообщения от вражеских трупов, просто выбрасывая их за бруствер. Сняв с него мертвого украинца, или кто там был в форме ВСУ, раскачали тело за ноги и за руки и вышвырнули труп за бруствер. Посмотрев вниз, один из бойцов отпрянул и, споткнувшись, сел на задницу. На черном, залитом кровью и блевотиной по уши лице того, кого они посчитали трупом, открылись, блеснув белками, глаза. В окровавленной руке намертво зажат штык с блестящим лезвием. Солдат понял, почему голова украинца не хотела подниматься, и что за скрип он слышал, задирая голову перед тем, как выкинуть труп. Это лезвие штыка выходило из черепа. Лежащий внизу под трупом наш солдат заколол украинца штыком, проткнув череп, и остался жив.

Петровича эвакуировали последним. Все оставшиеся в живых его подчиненные уже были вывезены с позиций, как и тела погибших, раньше, еще ночью. Он, как и положено командиру, уходил последним. В госпитале он молчал две недели. Две недели он каждый день просыпался от ужаса, захлебываясь в крови убитого им солдата. Его уже хотели отправить к психам – в отделение, где лежали контуженые по-тяжелому и со съехавшей крышей бойцы, но ранение в плечо оказалось тяжелее и требовало операции и специального ухода. А через две недели странный старшина, молча смотревший в потолок и стонавший на одной ноте по ночам, вдруг попросил на обходе зеркало.

Медсестра сняла небольшое зеркало с умывальника показала ему его лицо. На нем, как и на руках, не было больше крови. Кошмары его больше не мучали.

Медаль «За отвагу» на больничную пижаму ему прикрепил генерал прямо в госпитале. Потом было длительное лечение и реабилитация, а после оказалось, что полк, в котором он так недолго воевал, переформирован в бригаду, и ему, с учетом его возраста, наград и заслуг, предложили на выбор должность старшины в любой тыловой роте, но он выбрал штурмовую. Почему? Потому что за ним молчаливым строем стояли тени стрелковой роты «мобиков», большинство из которых он даже не запомнил в лицо и не узнал бы на улице.

Петрович, старшина штурмовой роты, 9 Мая, слыша за столом негромкие разговоры своих однополчан, сейчас вспоминал всех – всех тех, кого за эти годы он похоронил и с кем попрощался. Но на всю жизнь вместе с медалью «За отвагу» с ним останутся тени стрелковой роты русских мужиков, по приказу и совести ставших солдатами.

– Главное, чтобы не зря! – вслух сказал он и пошел к столу праздновать ИХ День Победы!

Двое

Утро обрушилось на сознание пением птиц и лучами солнца, пробивающимися через изумрудно-зеленую листву и играющими на земле. Лучики скользили по земле все быстрее и быстрее. Оркестр птичьих голосов креп, наполняясь новыми проснувшимися солистами. Яркий, особенно шустрый лучик скользнул по земле и застыл на подрагивающем веке человека, пытаясь заглянуть ему в глаза. Человек поморщился, застонал. Веки еще дрогнули, раскрылись, и тут же человек зажмурился и отвернулся. А лучик поскакал дальше. Человек уперся руками в землю и с глухим стоном приподнялся, прислонился к земляному склону оврага.

Группа вышла на задание с наступлением темноты. Пока линия фронта не стабилизировалась, обе стороны шустрили друг у друга в ближних тылах, беря пленных, нападая на небольшие колонны и одиночные заблудившиеся машины. Задача их группы была такая же. Втянувшись в лесной массив, они бодро отшагали несколько километров и начали закладывать крюк с целью выйти на рокадную дорогу. Тут-то их, видимо, и срисовали новомодные фотоловушки.

Новомодными они стали здесь, на войне, а в миру это обычные охотничьи или охранные системы – маленький аппарат с датчиком движения и простенькой камерой и сим-картой. При срабатывании датчика камера делает фото и отправляет сообщением на привязанный к ней номер телефона.

Первый ВОГ упал в середине ядра группы. Авангард и арьергард встретили засады очередями в упор. Скорая жесткая перестрелка, несколько гранатных разрывов и контрольные выстрелы. Прапор шел в ядре. По краю оврага в момент сброса он как раз взбирался на холмик, ниже которого упала граната. Осколки ударили его по голени слева, а взрывная волна, лягнув в грудь, опрокинула и бросила на дно оврага, чем, наверное, и спасла ему жизнь. Придя в себя, он успел услышать пару последних контрольных добивающих его товарищей. Подняться по крутому склону с перебитыми ногами он не смог бы ни при каких раскладах. Дождавшись, когда звуки движения и шепот на верху стихнут, он, стараясь соблюдать тишину, распорол штанины, ощупал ноги: левая голень явно перебита, правая набрала мелких осколков в мякоть, обе кровили, но не активно. Аптечка была на месте. Освободив зубами от колпачка шприц- пакет, вколол в бедро «Нефопам». Экономя бинты из индпакета, одним перевязал обе ноги и пополз. Сколько он прополз и когда, обессилев, отрубился, Прапор не помнил. Сейчас, глядя на черные от грязи бинты, он осознавал, что, если в ближайшие часы не попасть на операционный стол, гангрена – это его диагноз. А попасть на этот стол шансов у него практически нет.