Просто субстрат

Эта операция — один сдвиг в архитектуре: способность сигнала оторваться от ситуации. До неё — потолок; после — всё остальное. Порог, в отличие от лесенки, не допускает градаций.

1.2. Отрыв

Произошёл один сдвиг. Сигнал оторвался от ситуации. Не усложнился, не удлинился, не обрёл новых функций — изменил своё отношение к тому, что его вызывает. В сигнальности сигнал был частью реакции; теперь он стал указанием на то, что в реакции участвует. Между вызвавшей ситуацией и сигналом возник зазор — тот самый зазор, отсутствие которого было описано выше. В этот зазор помещается операция, в сигнальности невозможная: операция указания.

В этом зазоре помещается не только указание. Зазор — не узкое отверстие для одной операции; зазор — пространство, в котором становятся возможны все операции, требующие разведения знака и того, о чём знак. В сигнальности такого пространства нет — и потому все эти операции одинаково невозможны. В знаковой системе такое пространство есть — и потому все эти операции одинаково становятся возможны. Не последовательно, одна за другой, а одновременно: пространство, в котором они могут быть, — открылось.

Указание — не реакция. Указывать — делать что-то, что не есть само то, на что указывается. Между «реагировать на опасность» и «указать на опасность» разница не в точности и не в сложности; разница — в наличии зазора. В реакции нет места ни для чего, кроме самой реакции. В указании есть: с одной стороны — тот, кто указывает, с другой — то, на что указывается, между ними — операция указания, и эта операция может производиться независимо от того, присутствует ли её предмет прямо сейчас.

Это свойство и называется рекурсией. Название взято из технического словаря не случайно: оно описывает именно то, что произошло архитектурно. Рекурсия в её простейшем виде — способность операции быть применённой к результату своего же применения. Знак может обозначать не только предмет, но и другой знак; указание может указывать не только на вещь, но и на другое указание. Один и тот же механизм применяется к себе самому — и этот момент самоприменения открывает всё, что было закрыто.

Важно, что рекурсия — не длинная цепочка вложений. Достаточно одного уровня. Если операция может быть применена к себе один раз — она может быть применена к себе сколько угодно раз. Количество уровней не меняет архитектуры; меняет только глубину работы внутри уже открытой архитектуры. Знак о знаке — уже рекурсия. Знак о знаке о знаке — расширение, но не новое архитектурное свойство. Именно поэтому рекурсия как порог имеет бинарный характер: её либо нет, либо она есть в своей полноте. Частичной рекурсии не существует. Операция, способная применяться к себе один раз, — уже рекурсивная операция; операция, неспособная на это ни разу, — просто другая операция. Середины между ними нет.

Формула «сигнал, оторвавшийся от ситуации, стал символом» часто звучит так, будто речь идёт о тонкости, на которую не стоит тратить внимания. Это описание фазового перехода одной фразой. Отрыв — не эпитет; отрыв — и есть тот самый сдвиг, а не его обстоятельство. После него пространство возможного меняется целиком. Не «открывается новая возможность», а «меняется пространство, в котором возможность вообще может быть открыта».

Что стало возможным, если перечислять, ничего не добавляя.

Стало возможным указать на то, чего нет. Символ «дерево» не требует присутствия дерева. Его можно произнести в темноте, где нет никаких деревьев. Когда его произнесут в пустом поле, он всё равно будет обозначать именно то, что обозначает, — и это отличает его от сигнала, который в таком положении просто перестал бы существовать.

Стало возможным говорить о прошлом. Не реагировать на отсутствие добычи жалобным звуком, а сообщить: «здесь вчера была добыча». Для этого нужно, чтобы «вчера» было чем-то различимым — и различимым без предъявления его прямо сейчас. В сигнальности вчера — не различимое, а просто отсутствие всего, что сейчас есть; в символическом режиме вчера становится указуемым.

Стало возможным говорить о будущем. Не «я хочу» как непосредственное проявление голода, а «завтра будет нужно» — как указание на ситуацию, которой ещё нет. Отсюда растут планирование и ожидание — не эмоции, а операции со временем, развёрнутые на том, что теперь может быть указано без предъявления.

Стало возможным говорить о невозможном. «Если бы», «как если бы», «допустим». Вся область условного — следствие одной и той же операции: указывать можно на то, чего не было, нет и не будет. Указание не требует, чтобы указуемое существовало. Требуется только, чтобы знак существовал.

Стало возможным сделать знак о знаке. Если один знак указывает на вещь, другой может указывать на этот знак. Слово можно разбирать как слово, а не только пользоваться им как инструментом. Можно думать о мышлении. Можно написать книгу о том, как знак оторвался от ситуации, — и эта книга будет сделана из тех самых знаков, которые в ней описываются. Рекурсия — не украшение языка, это его устройство; и всё, что язык делает с собой, он делает потому, что в нём разрешена операция применения знака к знаку.

Как только эта операция разрешена, она разворачивается на всё подряд. Становится возможно различать то, чем пользовались и не замечали. Становится возможно заметить, что язык, которым описывается мир, — устроен, и устройство его — предмет наблюдения, а не прозрачная среда. Можно вытащить устройство из пользования и рассмотреть отдельно. Рефлексия, категоризация, критика, теория — не самостоятельные способности, которые пришлось завести, а следствия одной и той же операции «знак к знаку», применённой к разным областям. То, что кажется набором высших функций, — набор проекций одной разрешённой операции.

Всё это — не список способностей, добавившихся по одной. Это один сдвиг, увиденный с разных сторон. Возможность отсылать к отсутствующему, возможность времени, возможность условного, возможность знака о знаке — разные проекции одной архитектурной черты. Отделись сигнал от ситуации — и все эти возможности открываются одновременно, одним и тем же движением, которое открыло любую из них. Не последовательное обзаведение функциями, а одно событие, развёртка которого на разных планах выглядит как несколько разных новшеств.

Здесь нужно снять привычный вопрос. Принято спрашивать: благодаря чему это стало возможным? Обычный ответ указывает на мозг. Больше нейронов. Сложнее связи. Больше объём. Этот ответ не так неверен, как неверно задан; он отвечает на вопрос «что нужно, чтобы это могло произойти», но не на вопрос «что произошло». Материальные условия — условия возможности, а не сама возможность. Больший мозг — условие; рекурсия — то, что на этом условии произошло или не произошло.

Не «лучший мозг» — достаточный. Порог проходится не потому, что мозг стал совершенным, а потому что в нём стало возможным одно конкретное свойство. Рекурсия не требует лучшей архитектуры, она требует достаточной. Достигнута достаточная — рекурсия возможна; не достигнута — потолок сигнальности остаётся. Здесь нет степени «почти достаточно»: либо архитектура допускает применение операции к результату её собственного применения, либо не допускает.

Бинарность — следствие того, что рекурсия определяется одним условием: допустимостью применения операции к результату собственного применения. Допустимость — атрибут, который либо есть, либо нет; его не бывает на четверть. Либо набор разрешённых операций включает это применение, либо не включает. Промежуточное состояние потребовало бы, чтобы операция применялась к себе в одних случаях и не применялась в других без различимого основания, — а без основания такой разницы система не поддерживает.

Это объясняет то, что иначе выглядит странно: отсутствие градуального перехода. Ни у одного вида не обнаруживается «полу-языка» или «подступа к символу» — притом что объёмы мозга у разных видов различаются плавно. Плавность объёма не ведёт к плавности символической способности, потому что объём и способность — разные измерения. Мозг может становиться больше, тоньше, сложнее — и оставаться внутри сигнальности. А может оказаться достаточным — и рекурсия включается сразу. Не «постепенно», не «частично», не «первые элементы» — включается. Как включается новая операция в системе: либо её в наборе разрешённых нет, либо она появилась.

Отсюда и кажущаяся внезапность того, что произошло. Если рассматривать культуру как постепенный итог усложнения, она выглядит странно быстрой, подозрительно цельной, слишком синхронной в своих первых проявлениях. Если же понимать, что произошёл архитектурный сдвиг, а не накопление, — внезапность перестаёт быть загадкой. Переход включается, когда порог достигнут; то, что кажется внезапностью, — нормальный вид фазового перехода изнутри. Снаружи внезапность выглядит как смена фазы. Изнутри — как что-то, чего раньше не было и уже не понять, чего именно не было.

Один отрыв. Одно архитектурное изменение. Отсюда — всё. Язык, время, «я», сам вопрос о том, как это произошло. Включая и то, что этот вопрос теперь задаётся.

Но один отрыв, взятый сам по себе, — ещё не система. Оторванный знак без правил комбинирования — обломок, не речь; открытая возможность, не её использование. Архитектура допустила операцию, которой раньше не было; допущение операции — не то же, что существование того, что ею производится. Между допущением и тем, что обычно называют культурой, остаётся зазор, в который рекурсия сама собой не заходит.

1.3. Кристаллизация

Один оторванный знак — ещё не знак. Как только появилась операция применения к результату собственного применения, одного знака становится недостаточно; знак предполагает другой — тот, от которого он отличается, тот, с которым он комбинируется, тот, на который он может указать. Сигнальность не нуждалась в этом, потому что сигнал работал в ситуации — ситуация и была связью, из неё сигналы получали своё место. У знака ситуации нет. Знаку нужно место, в котором он обретает смысл, — и это место не ситуация, а другой знак.

Тысяча знаков, оторванных от ситуации и ничем не связанных между собой, — не язык. Это хаос. Это разбросанные обломки, которые никто не может собрать в высказывание, потому что нечем их собирать. Чтобы из знаков получилось высказывание, нужны правила их сочетания, правила замены, правила различения одного от другого, правила вывода одного из другого. Без этих правил — тысяча самостоятельных указаний, каждое из которых указывает в пустоту, потому что нет того, относительно чего оно указывает.

Эти правила не были изобретены. Это не историческое наблюдение («неизвестно, кто придумал»), а структурное: они не могли быть изобретены. Для изобретения правила нужно уже иметь средство, в котором правило формулируется; а правила знаковой системы — это и есть средство, в котором всё прочее формулируется. Правило не может быть изобретено до того, как существует средство его формулирования; средство — это уже правило. Нет внешней точки, из которой правила были бы придуманы.

Если правила не изобретены — как они появились? Кристаллизовались.

Это не метафора, заменяющая отсутствующее объяснение. Это описание того, что произошло. Когда процесс различения достиг сложности, при которой стала возможна операция применения знака к знаку, этой же сложности оказалось достаточно, чтобы операция начала работать — и в её работе проступили устойчивые формы. Процессу понадобилась структура. Не «понадобилась» в смысле «захотелась» — захотеть может только тот, кто уже имеет структуру. «Понадобилась» в смысле: без структуры процесс не мог продолжаться. Структура — не внешняя добавка, а то, во что процесс свернулся, достигнув сложности, при которой без сворачивания он распался бы.

Слово «понадобилась» важно, и оно не предполагает никого, кому что-то понадобилось. Так говорят о процессах: «клетке понадобилась мембрана», «системе понадобился порядок». Никто не принимал решения; без мембраны клетки нет, и это не результат работы того, кто заботится о клетке. Мембрана — та же логическая конструкция: без неё вещество не собирается в живое; с ней — собирается; никто не произвёл её из внешней позиции, она сложилась как форма, при которой возможно то, что называют клеткой. Процессу не нужен автор, чтобы что-то ему понадобилось; нужно только достижение состояния, в котором без этого нечта процесс перестаёт существовать в своём текущем виде. Структура процессу культуры понадобилась в этом строгом смысле. Без неё рекурсия, только что открывшая пространство возможного, не имела бы, во что развернуться: осталась бы как архитектурное свойство без применения. А архитектурное свойство без применения — не свойство системы, а пустая возможность.

Здесь работает образ льда и воды — работает точно, не в качестве украшения. Вода при охлаждении не принимает решения стать льдом. Никакая молекула не голосует, никакой центр не распоряжается. При определённой температуре и давлении другой устойчивой формы для такого количества молекул воды нет; они переходят в кристаллическую решётку, потому что кристаллическая решётка — единственное стабильное устройство, которое у них остаётся. Переход не выбран — он единственно возможен при этих условиях. Если температура поддерживается — лёд не может не появиться; если не поддерживается — не появится. Кристаллизация — имя такой неизбежности.

Это очень специфический тип возникновения, и стоит держать его в виду именно как отдельный тип. Не сборка из частей — в сборке есть собиратель. Не рост из семени — в росте есть программа. Не постепенное приближение к форме — в приближении есть нечто, к чему приближаются. Кристаллизация — возникновение формы без собирателя, без программы и без цели: форма складывается потому, что при этих условиях только такая форма устойчива. Устойчивость — не цель процесса; устойчивость — то, что остаётся, когда неустойчивое распадается, а устойчивое остаётся. Именно поэтому в кристаллизации нет фигуры того, кто её ведёт: вести некому, и не к чему.

То же и с тем, что получает имя «культура». Процесс различения, достигший порога рекурсии, не мог остаться тем, чем был. Либо распасться — но тогда сложность, из-за которой нужна структура, сама же исчезает, и распадаться дальше нечему, — либо свернуться в устойчивую форму. Устойчивая форма — это и есть то, что принято называть операционной структурой культуры. Язык — одна из её складок. Категории — другая. Логика — третья. Нарративы — четвёртая. Они не придуманы теми, кто их носит; они — формы, в которые процесс собрался, чтобы удержаться.

Отсюда — то, что обычно принимается за странное свойство базовых категорий: их ощущаемая всеобщность. Если бы они были изобретениями, какое-то их количество можно было бы отменить, и мышление бы всё равно работало. Но без них мышление не работает вовсе — не по привычке, а потому, что это формы, в которых процесс вообще может быть процессом такой сложности. Отказаться от них — не отказаться от привычки, а отказаться от самой возможности мышления. Отсюда ощущение «это очевидно», «иначе нельзя», «все так считают»: не потому, что все считают, а потому, что иначе не получается никакого «считают».

Всё, что носит общее имя «культура», — кристаллы. Не все одинаковы. Есть глубокие и мелкие, есть всеобщие и местные, но все они — устойчивые формы, в которые собирается процесс. Язык — глубокий кристалл: без него невозможна почти ни одна другая форма. Логика — кристалл, работающий в любом языке: правила вывода настолько базовы, что без них распадается возможность согласованности. Категории «субъект», «объект», «действие», «время», «место» — кристаллы того же уровня: они не описывают мир, они задают форму, в которой мир может быть описан. Нарративы — более поверхностные кристаллы; они различаются от культуры к культуре, но сама форма нарратива — устойчивая конфигурация, в которой свёртывается последовательность событий. Всё это — не содержимое, к которому удалось прийти; это то, в форме чего пришлось идти.

Если взять именно эти категории — «субъект», «объект», «действие», — их устойчивость не произвольна. В процессе, работающем со знаками, должна быть инстанция, от которой знак отправляется, инстанция, к которой он направляется, и операция между ними. Это не онтология мира — это минимальная конфигурация, в которой возможно указание. Без такой конфигурации знак не работает. Именно поэтому эти категории воспринимаются как описывающие сам мир: они действительно описывают форму, в которой процесс различения может действовать на такой сложности, — а другую форму он не может себе позволить. «Всеобщность» базовых категорий — не удачное совпадение человеческого опыта с устройством мира, а то, что форма, без которой процесс не удерживается, обязательно проявляется везде, где этот процесс идёт.

Именно поэтому «возникновение культуры» — событие без автора. Если кристаллизация — то, что происходит при достижении условий, — у неё не бывает ответственного. У процесса нет того, кто его ведёт; у процесса есть условия, при которых он идёт, и формы, в которые он собирается. Никто не изобрёл язык. Никто не придумал логику. Никто не сочинил время. Эти формы — не результаты работы, а устойчивые конфигурации, в которые процесс различения переходит, когда его сложность перестаёт удерживаться в менее связанных формах.

Это не отменяет того, что отдельные люди произносят слова, применяют логику, сочиняют нарративы. Отменяется только ложная атрибуция — будто эти формы ими изобретены или им принадлежат. Говорящий пользуется языком; язык не его. Применяющий логику — частный случай её применения; логика не его. Рассказывающий историю — исполнитель нарративной формы; форма не его. Кристалл — не собственность того, кто в нём живёт.

Отсюда и странность вопроса «когда появилась культура». Появилась как что? Если как вещь, имеющая дату и место, — то датированным её появление не было; датированным может быть только возникновение предмета, а культура — не предмет, а фаза. Фазы не датируются, как не датируется момент, в который вода стала льдом: в микрокристалле её ещё нет, в замёрзшем пруду уже есть, а между — фазовое состояние, в котором вопрос «уже или ещё нет» не имеет чёткого ответа. Вопрос сформулирован так, будто у фазового перехода есть два состояния, соединённые моментом; но сам переход — не момент и не состояние, а смена условий, изнутри которой разные стороны выглядят как разные фазы.

Эта изнутренняя видимость — не случайный эффект и не ошибка восприятия. Она — форма, в которой фазовый переход существует для того, что оказалось его результатом. Изнутри нельзя увидеть фазовый переход как смену условий: он виден только как «было одно — стало другое». Отсюда устойчивое ощущение, что у произошедшего был момент, а у момента — автор. Но момент и автор — реконструкции, сделанные изнутри уже полученной структуры; снаружи, если бы существовала такая позиция, не было бы ни момента, ни автора — была бы только смена условий, при которой у процесса не осталось другой устойчивой формы, кроме той, которая теперь есть.

1.4. Трансформация, а не встреча

Было принято считать, что есть два состояния. До культуры — субстрат без неё: мозг, тело, сложное поведение, но без языка, без символической деятельности, без того, что позволяет говорить о «мышлении». После — субстрат с культурой: всё то же плюс речь, рефлексия, ощущение «я», способность стоять в стороне от ситуации. Между этими двумя состояниями — момент перехода, в который первое стало вторым. Картина удобна и ошибочна.

Удобство картины — не случайность. Это естественный способ, которым структура мысли, работающая различениями, описывает что угодно: берёт два состояния и момент между ними. Такая схема прилагается ко всему — к рождению, к научению, к наступлению зрелости, к любому переходу. И пока её применяют к тому, у чего действительно есть две стороны и наблюдатель, различающий их, — схема работает. К кристаллизации культуры она приложена изнутри самой кристаллизации, и именно это делает её неприменимой здесь, не лишая её применимости в других местах.

Она удобна, потому что позволяет рассуждать о культуре как о вещи, которой «обзавелись». Ошибочна — потому что такой вещью культура не является, и «обзавестись» ею никто не мог. Картина двух состояний, соединённых моментом, — реконструкция, сделанная изнутри уже кристаллизовавшейся структуры. Снаружи, если бы существовала такая позиция, никаких двух состояний не было бы — было бы одно: процесс различения, проходящий через смену фазы.

Смена фазы и смена предмета — разные вещи. Когда вода становится льдом, предмет не меняется: это те же молекулы воды, в той же совокупности, с теми же атомами. Меняется форма их существования. Субстрат и состав — те же; организация — другая. Вода не «получила» лёд; вода стала льдом. Точно так же процесс, достигший порога рекурсии, не получил культуру извне. Он стал культурным процессом. Субстрат — тот же. Процесс — тот же. Фаза — другая.

Это не лингвистическая тонкость. «Получил» и «стал» — описания двух разных онтологий. «Получил» предполагает двух участников: того, кто даёт или обладает, и того, кто получает. Есть сцена передачи, есть передаваемое, есть позиция, снаружи которой находится передающая сторона. «Стал» не предполагает двух участников. Есть один — и он меняет форму. Сцены передачи нет. Внешней стороны нет. Есть процесс и его состояния.

Отсюда видно, почему «получил культуру» — не более мягкая формулировка «стал культурным», а другое утверждение. «Получил» оставляет культуру отдельной — чем-то, что существует независимо от субстрата и может быть им приобретено или утрачено. «Стал» утверждает противоположное: нет отдельной культуры, существующей помимо процессов, в которых она разворачивается. Есть процесс — и фаза этого процесса. Между «получил» и «стал» — различие того же масштаба, что между «вода получила лёд» и «вода стала льдом»: одна из этих фраз не значит ничего, вторая — описывает, что произошло.

Не встреча двух — трансформация одного. Субстрат не встретил культуру. Культура не была вещью, идущей навстречу. Произошло единственное: процесс, идущий в субстрате, перешёл в другую фазу. То, что с одной стороны этого перехода выглядит как «появление культуры», с другой стороны выглядит как «появление символического субстрата». Одно и то же, рассмотренное с двух сторон. Не потому, что это две действительно разные стороны, а потому, что изнутри перехода иначе его увидеть нельзя.

Кажется, что две стороны — две независимые характеристики одного события, которые можно было бы описать и по отдельности. Но они не независимы. Они — один и тот же факт, увиденный с двух точек, обе из которых находятся внутри того, на что смотрят. Извне, если бы такая позиция была, не было бы ни «появления культуры», ни «появления символического субстрата» — был бы только переход процесса в другую форму. Формулировка «с двух сторон» — уже внутреннее видение; внешнее видение таких формулировок не содержит.

У фазового перехода в этом месте есть два имени, и оба описывают одно и то же. С одной стороны — реальность обрела рефлексию. Процесс различения, свернувшийся в операционную структуру, теперь может быть направлен на сам процесс различения: знак о знаке, мысль о мысли, видение о видении. Реальность, устроенная как самореферентный процесс, получила субстрат, в котором эта самореферентность стала выполняемой операцией.

«Рефлексия реальности» здесь — не метафорическое выражение. Это буквально то, что стало возможно: реальность, устроенная как наблюдение, применённое к самому себе, получила субстрат, в котором такое применение может быть операцией, а не только структурным свойством. Не новая способность мира — реализация того, чем мир уже был устроен. Раньше самореференция была онтологическим рисунком; теперь она стала ещё и действующим механизмом, протекающим через материал.

С другой стороны — субстрат обрёл иллюзию авторства. Внутри субстрата теперь происходит то, что раньше происходило только в ситуации; изнутри это прочитывается как «у меня появилось мышление», «я теперь могу», «это мои операции». Появляется центр, которому всё происходящее кажется принадлежащим.

Этот центр — не отдельная добавка, заведённая параллельно с символической операцией. Он — то, как символическая операция выглядит изнутри субстрата, в котором разворачивается. Направленный вовне, процесс ощущается как восприятие; направленный на сам себя — ощущается как кто-то, кто это делает. «Кто-то» — не отдельная фигура; это ощущение было не дополнением к рефлексии, а её формой.