Берлин 1940

В отличие от простолюдинов, элита начинала такую тренировку с самого раннего детства. Пока деревенские дети проводили время в играх, развивая ловкость и выносливость, в баронских домах их будущие хозяева учились выстраивать мысль, запоминать, анализировать и сопоставлять. Их воспитывали не только для действия, но и для понимания — и именно это различие с годами превращалось в различие в масштабе принимаемых решений.

Новая нацистская элита была иной по происхождению и по духу. Она вышла из партийной борьбы, улицы, идеологической мобилизации. Её представители не имели за плечами династической традиции, но обладали другим ресурсом — энергией, волей и готовностью к перенапряжению. Их формирование происходило не через письменную рефлексию, а через действие: через необходимость быстро реагировать и принимать решения без долгого анализа. Для них государство было не системой, а инструментом, который можно ломать и перестраивать. Их сила заключалась в скорости и решимости, но слабость — в недостатке внутренней дисциплины и способности к медленному, точному мышлению.

Нацистская Германия была не просто государством, а наложением двух разных представлений о власти — выверенной и импульсивной, продуманной и навязанной. И именно это наложение определяло её силу в краткосрочной перспективе и её уязвимость — в долгосрочной.

2

Граф Готфрид фон Бисмарк-Шёнхаузен был частью нацистской системы — глава правительственного округа в Потсдаме, депутат Рейхстага и штандартенфюрер СС — человек, полностью встроенный в административную вертикаль власти. Он не был человеком, сделавшим карьеру благодаря правящему режиму. Скорее — человеком, который оказался внутри управленческой вертикали, уже имея своё место, своё происхождение и своё представление о власти и ее природе.

Именно поэтому фон Бисмарк говорил не об идеологии, а о географии.

Джонатан Келли внимательно слушал прусского графа и нацистского полковника, а затем, через Кира, задал тот вопрос, который считал одним из ключевых для своей текущей миссии в Европе:

— Господин Бисмарк, вы полагаете, что союз между Германией и Россией возможен?

— Конечно, — кивнул головой фон Бисмарк. — И это уже бывало в истории. "Союз трёх черных орлов" — союз Германской, Австро-Венгерской и Российской империй.

Он на мгновение задержал нежный взгляд на жене, любуясь её изящным профилем, но затем продолжил тем же ровным голосом:

— В 1871 году Прусское королевство смогло преобразовать Северогерманский союз в империю во многом благодаря тому, что Российская империя тогда не вмешалась и была заинтересована в ослаблении Франции — это снимало с неё ограничения, возникшие после поражения в Крымской войне.

— И что пошло не так? — спросил Келли.

Фон Бисмарк чуть усмехнулся:

— Германию пристегнули к трупу Австро-Венгрии, — произнёс он почти спокойно. — Сильный игрок связал себя с умирающим союзником — и позволил утянуть себя вниз.

— Вы про кризис на Балканах?

— Скорее про кризис Османской империи. После Крымской войны Лондон хотел ослабления Стамбула, но не его падения. Россия побеждает в следующей русско-турецкой войне и усиливается на Балканах, где её интересы напрямую сталкиваются с интересами Вены. Германия выступает посредником и временно удерживает баланс, но, после Берлинского конгресса, доверие было подорвано, и союз начал распадаться.

— Вы хотите сказать, господин граф, что действия британских спецслужб в Турции привели к её ослаблению, что усилило национально-освободительные движения на Балканах и, в итоге, привело к Первой, а затем и ко Второй мировым войнам?

— Да, — кивнул фон Бисмарк, — британские джентльмены в сером называют такие действия не заговором, а английским словом tradecraft.*

— В Германии это называется Realpolitik,** — саркастически произнёс Джордж Кеннан.

— Вынужден с вами не согласиться, — покачал головой фон Бисмарк. — Это разные уровни одной системы. Realpolitik — стратегия: что делать и зачем. Tradecraft — тактика: как сделать и какими методами.

— Господа, вам не кажется, — осторожно произнесла Мелани фон Бисмарк, — что вы пытаетесь сказать другими словами всё то, что ещё две с половиной тысячи лет назад было сказано китайским философом Сунь-цзы?

-— Пожалуй, — подвёл итог диспуту Кир и процитировал: — «Стратегия без тактики — самый медленный путь к победе. Тактика без стратегии — шум перед поражением».

Готфрид фон Бисмарк взглянул на Кира с лёгким, почти наставническим неодобрением — не столько за саму цитату, сколько за ту поспешность, с которой тот свёл длинный, многослойный разговор к одной слишком удобной формуле. Однако уже в следующее мгновение выражение его лица смягчилось: в уголках губ мелькнула едва заметная улыбка, он чуть развёл руками, словно признавая, что для молодости подобные обобщения простительны, и предложил вернуться к ужину.

К тому же, заметил он уже более будничным, почти светским тоном, в главном ресторане отеля «Бристоль» блюда пока ещё не нормировались по продуктовым карточкам, а кухня, несмотря на войну, старалась держать довоенный уровень — особенно если расплачиваться валютой, к которой и официанты, и метрдотель, и даже сам шеф-повар относились с куда большим уважением, чем к некоторым нормам и ограничениям.

3

— Что скажешь, Рик? — мысленно спросил Кир, разделываясь с тонким венским шницелем на своей тарелке.

— Ты молодец, Кир, — ответил Рик. — Наконец-то научился не быть всезнайкой.

— Так ты же сам не дал мне вовремя текст той самой статьи профессора Маккиндера, — возмутился Кир.

— Вот о том я и говорю, — хмыкнул Рик.

— Ну а по существу?

— По существу — все эти теоретики геополитики пытаются ответить на один вопрос: в чём сила. Вернее — где она находится.

— Так теоретик у нас не один? — изумился Кир.

— Пока их трое. Тебе по порядку или всех скопом?

— Давай в хронологической последовательности.

— Хорошо, — согласился Рик. — Начали. Первым был американский контр-адмирал Альфред Мэхэн, который утверждал, что сила в море. Кто контролирует океаны — контролирует торговлю, а через неё — весь мир. Флот, базы, проливы — это артерии власти.

— Мир как система коммуникаций, — подытожил Кир.

— Именно. Но потом появляется Хэлфорд Маккиндер и говорит: нет, вы смотрите не туда. Решает суша. Центр Евразии. Огромное пространство, ресурсы, глубина. Если его собрать с помощью железных дорог и магистральных трубопроводов — то его невозможно сломать извне.

Кир мысленно кивнул:

— Крепость.

— Да, — согласился Рик. — Но затем приходит Николас Спайкмен — ещё один профессор, на этот раз не из Оксфорда, а из Йеля, — и заявляет: вы оба правы, но не до конца. Важно не море и не центр, а то, что между ними. Rimland.*** Там живут люди, там промышленность, там доступ к морю. Там всё и решается.

Кир усмехнулся:

— Значит, не океан и не крепость, а подступы.

— Точно, — подтвердил Рик. — Мэхэн — про движение, Маккиндер — про устойчивость, Спайкмен — про контроль над игрой. Это не спор, а три слоя одной системы: один объясняет — как держаться, другой — где держаться, третий — где бить. Побеждает тот, кто умеет использовать все три слоя. Тот, кто контролирует Rimland, контролирует Евразию; тот, кто контролирует Евразию — контролирует весь мир.

*Tradecraft — англ. — «профессиональные приёмы (ремесло) разведки»; в данном значении фиксируется в английском языке с конца XIX века

**Realpolitik — нем. — «политика реализма»; термин введён Августом Людвигом фон Рохау в книге "Grundsätze der Realpolitik" («Принципы реальной политики», 1853)

***Rimland — англ. — дословно: «краевая земля», «окраинный пояс»

Глава 4

1

Ранним утром следующего дня Кир и Келли вышли из отеля «Бристоль» на Унтер-дер-Линден — аллею, тянущуюся вперёд прямой линией между ровными фасадами домов и тёмными стволами лип. Берлин уже проснулся, но ещё не набрал хода: немногочисленные прохожие и редкие автомобили двигались по своим делам размеренно, без суеты.

Кир покрутил головой, увидел Бранденбургские ворота и уверенно скомандовал:

— Нам туда.

— Погоди, — хмуро пробурчал Келли, доставая портсигар.

Он с наслаждением закурил первую утреннюю сигарету, медленно затянулся, наблюдая за прохожими. Те, поймав на себе его изучающий взгляд, учтиво кивали, произносили своё неизменное "guten Morgen" и спешили дальше. Келли в ответ лишь улыбался и слегка приподнимал шляпу.

— Хорошо ещё, что мне не приходится каждый раз кричать "Heil Hitler", — сварливо проворчал он, приветствуя очередного прохожего.

Пожилой мужчина в сером пальто с крупными коричневыми пуговицами, услышав немецкие слова, замедлил шаг. Его взгляд на секунду задержался — стал внимательным, оценивающим. Затем он вскинул руку и выкрикнул:

— Sieg Heil!

— Ну вот, сглазил, — буркнул Келли, когда прохожий в сером пальто скрылся за его спиной.

— А вы не начинайте первым эту мантру и не будете слушать её продолжение, — посоветовал ему Кир.

— Мантру? — переспросил Келли, обарачиваясь к Киру.

— Это из санскрита — древнего языка Индии: manas — ум, tra — инструмент. Вместе — «инструмент для ума».

— И как этот инструмент работает?

— Как самопрограммирование через повторение.

Келли недоверчиво хмыкнул:

— И что, всё так просто? Повторил сто раз "Heil Hitler!" — и Адольф стал моим фюрером?

— В принципе, да, — кивнул головой Кир. — Только не сто, а сто восемь раз - по количеству бусин на индийских четках.

— Тогда у них недоработка, — фыркнув, заявил Келли. — Они не выдают партийные четки своим нацистам.

— Так есть разница, — широко улыбнувшись, возразил Кир. — Они в Европе, а не в Индии.

— Разница есть, — произнес Джонатан Келли неожиданно серьезным голосом. — В Индии человек повторяет мантру, чтобы управлять собой, в Европе — чтобы им управляли.

2

Посольство США, к которому они направлялись, находилось около Бранденбургских ворот и занимало роскошный особняк — бывший дворец фельдмаршала Блюхера, некогда подаренный прославленному прусскому полководцу королём Фридрихом Вильгельмом III в награду за взятие Парижа.

Американская дипломатическая миссия в Берлине уже не была посольством в полном смысле этого слова. Ещё в 1938 году посла Вильсона отозвали в Вашингтон после знаменитой «Хрустальной ночи» — той самой точки невозврата, когда насилие в Германии впервые стало открытым, массовым и санкционированным. Разгромленные витрины, сожжённые синагоги, погромы, учиненные при полном бездействии полиции, — всё это происходило не вопреки власти, а при её участии. Режим перестал притворяться, а внешние наблюдатели перестали делать вид, что не понимают происходящего.

Реакция последовала быстро, но оказалась ограниченной. Были протесты, заявления, дипломатические демарши. Америка отозвала своего посла — шаг редкий и показательный. Но на этом всё и остановилось. Разрыв отношений не последовал. Экономические связи сохранялись, дипломатические каналы оставались открытыми.

С тех пор Соединённые Штаты Америки в Германии представлял лишь Chargé d’affaires ad interim — временный поверенный в делах — дипломат более низкого ранга чем посол, аккредитованный не при главе государства, а при министре иностранных дел. Его полномочия позволяли выполнять те же функции: принимать ноты, вести переговоры, поддерживать контакт. Но на практике изменялось всё.

Посол имеет доступ к верхнему уровню власти — к тем, кто принимает решения. Временный поверенный работает с аппаратом — с теми, кто эти решения оформляет. Посол присутствует. Поверенный — допускается. Изменялся и язык дипломатии. Формулировки стали осторожнее, паузы — длиннее, встречи — короче. Слова всё чаще подбирались не для того, чтобы сказать, а для того, чтобы не сказать лишнего. Вежливое общение осталось, но за ним уже не стояло прежнего содержания.

3

Несмотря на раннее утро, все сотрудники посольства были уже на своих местах. Эта неделя для американских дипломатов в Берлине выдалась необычной. Менялся глава дипломатического представительства. Леланд Моррис, новый временный поверенный, принимал руководство миссией от своего предшественника — Александра Кирка. Передача дел шла уже несколько дней и подходила к завершению. В кабинетах накапливались папки с перепиской: отчёты о настроениях в немецком руководстве, записи разговоров, сводки о положении в Европе, телеграммы с пометками «срочно» и «лично».

Некоторые вещи не фиксировались нигде. Именно их и передавали. Уходящий поверенный не пересказывал документы — он объяснял их смысл. Где за формулировкой «возможность обсуждения» скрывается отказ. Где пауза в ответе означает больше, чем сам ответ, а встреча назначена не для того, чтобы договориться, а чтобы проверить реакцию. Все эти вещи не объяснялись ни одной инструкцией, но именно они и определяли границы допустимого.

Джонатан Келли вписался в бюрократическую чехарду дипломатической миссии с такой естественностью, будто он одновременно и принимал, и сдавал дела. Переходя из кабинета в кабинет, Келли подхватывал разговоры на полуслове, вовремя вставлял короткие замечания и так же вовремя замолкал.

Кир же остался в стороне. Он стоял у высокого окна и смотрел на Бранденбургские ворота. Утренний свет ложился на камень жёстко, подчёркивая линии. Внизу люди двигались тем же размеренным ритмом, что и на Унтер-дер-Линден.

Если бы не Нэйв, Кир, вероятно, и не уловил бы почти бесшумных шагов человека, подошедшего сзади и остановившегося около него. Мужчина стоял чуть в стороне, не навязывая присутствия, и тоже смотрел в окно. Высокий, сухощавый, лет тридцати, в тёмном гражданском костюме строгого покроя, без каких-либо знаков принадлежности. Подошедший больше напоминал университетского преподавателя или ученого, чем человека, связанного с дипломатией. Лицо — узкое, с чёткими скулами, почти неподвижное. В нём не было ни демонстративной уверенности, ни давления. Только сдержанность и внутренняя собранность.

— Вы знаете, как называются эти триумфальные ворота? — спросил он Кира по-английски с легким немецким акцентом.

— Бранденбургские? — неуверенно предположил Кир, понимая, что вопрос с подвохом.

— Эти ворота назвали «Воротами мира», — с горькой усмешкой произнёс мужчина. — Король Фридрих Вильгельм Второй, усмирив Нидерланды, считал, что принёс своему королевству мир — тот самый, с которого должен был начаться "золотой век" Пруссии. А всего пятнадцать лет спустя император Наполеон вошёл в Берлин и приказал снять с ворот колесницу, управляемую богиней победы Викторией. Статую отправили в Париж. Прусский золотой век оказался недолгим.

— Но богиню вернули, — произнёс Кир очевидное, указав взглядом на скульптуру над воротами.

— Да, — согласился его собеседник, — и наградили Железным крестом за восемь лет «плена» в столице Французской империи. Тогда же и площадь у ворот переименовали. Назвали Парижской — в честь взятия столицы Франции фельдмаршалом Блюхером.

— А раньше как она называлась? — спросил Кир из любопытства.

— Очень по-немецки, — хмыкнув, произнёс его собеседник. — Четырёхугольник. По её форме. Название без иллюзий.

4

Первый советник посольства Джордж Кеннан подошел к ним быстрым, почти деловым шагом. В руках он держал несколько тонких папок из плотного картона с аккуратно вложенными листами и несколькими закладками, выступающими сбоку.

— О чём разговор, господа? — спросил он, приветливо улыбнувшись.

— Мы говорили о взятии Парижа прусскими войсками в ходе Наполеоновских войн, — ответил Кир.

— А разве немцы тогда взяли Париж? — озадаченно переспросил Кеннан. — Я, признаться, считал, что это был русский император Александр.

Собеседник Кира едва заметно склонил голову — жест скорее вежливый, чем уступчивый.

— Национальные истории, — начал он говорить с легкой иронией в голосе, — всегда пишутся придворными историками по одному и тому же детскому принципу: «наша мама лучше всех». Император Александр Первый оказался посредственным полководцем, но весьма искусным дипломатом. После того как генерал Ланжерон овладел Монмартром, Александр сделал Парижу предложение, от которого было невозможно отказаться, — и город пал.

— И что это было за предложение? — полюбопытствовал Кеннан.

— Либо Париж сдается, либо его не будет.

Кеннан коротко кивнул:

— Очень лаконично. И, по-своему, гуманно. Я бы, на месте русских, сжёг Париж — так же, как Наполеон сжёг их Москву. Для сохранения исторического баланса.

— А генерал Ланжерон, тот, который взял Монмартр, — он был немцем или русским? — спросил Кир.

— Французом. Парижанином, — коротко ответил его собеседник. — Но на русской службе.

Джордж Кеннан на секунду задержал взгляд на площади за окном:

— Этим летом немцы взяли Париж уже без помощи русских, — сказал он задумчиво. — Париж вновь объявил себя открытым городом и германские войска вошли туда без сопротивления.

Он перевёл взгляд на собеседника Кира и произнёс уже другим, официальным тоном:

— Юджин, позволь представить тебе моего доброго друга, юриста Хельмута фон Мольтке.

Мужчины обменялись коротким рукопожатием.

Джордж Кеннан на мгновение задумался, словно взвешивая, может ли он позволить себе остаться ещё хотя бы на минуту.

— Прошу извинить, господа, мне пора, — наконец решил советник. Потом, чуть понизив голос, произнес: — Думаю, вам будет удобнее продолжить на балконе. Там спокойнее.

Не дожидаясь ответа, Кеннан сделал шаг в сторону и, задержавшись на секунду, добавил:

— Ещё раз прошу меня извинить.

Первый советник ушёл быстро, без оглядки — туда, где его уже ждали другие разговоры, более срочные и более формальные.

5

Кир и Хельмут вышли на балкон. Холодный воздух ударил в лицо резче, чем ожидалось.

— Удачное место, — произнес фон Мольтке - шум уличного транспорта нейтрализует работу подслушивающей аппаратуры.

— Зато мы у всех на виду, — заметил Кир, зябко поводя плечами и невольно окидывая взглядом окна соседних зданий.

— Это не страшно, — спокойно ответил Мольтке. — В дипломатии стены редко защищают. Если Гестапо спросит, то мое сегодняшнее посещение американского посольства связано с делам нашей «Христианской научной церкви».*

Кир слегка повернул голову:

— Я читал памфлет Марка Твена «Христианская наука», — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Не самое лестное чтение для вашей церкви.

— Ах, вот как, — чуть заметно приподнял бровь фон Мольтке. — Хотя да, вы же американец.

Он на секунду задержал взгляд на Кире, затем отвёл его к площади.

— Марк Твен был наблюдателен. Он умел находить слабые места. Но он смотрел на Церковь как на интеллектуальную конструкцию — не входя внутрь. Для многих же это не столько религиозное учение, сколько способ справиться с реальностью.

Мольтке провёл пальцами по краю каменного парапета, словно выверяя мысль.

— Мой отец был первым, кто перевел на немецкий язык Книгу «Наука и здоровье с Ключом к Священному Писанию», написанную Мэри Бейкер-Эдди, основательницей нашей Церкви. Это сложный текст. Не из-за языка, а из-за того условия, которое Книга ставит читателю.

— Какого условия? - спросил Кир.

— Согласиться заранее, — спокойно ответил Мольтке. — Принять исходное допущение ещё до того, как ты понял, о чём идёт речь. Иначе текст не работает.

Кир чуть усмехнулся:

— Удобное условие.

— Не только удобное, — произнёс убежденно Мольтке. — Эффективное. Если человек принимает исходную точку, всё остальное начинает выстраиваться само.

Кир на секунду отвёл взгляд — внутри уже закипало.

6

— Всё, — решительно объявил Рик. — Не могу больше терпеть. Хочу свою религию! Но, похоже, мы опоздали. Все нормальные религии уже разобрали, а нам остались только пояснения к толкованиям!