Дневник солдата с позывным «Аробей»

— А вдруг сразу в бой? — предположил Баян.

— Не похоже, — покачал головой Тамогавк. — Сказали же — вторая линия обороны. Значит, сначала займём позиции, а потом посмотрим.

— А если наступление уже началось? — спросил кто-то из других.

— Тогда будем воевать, — коротко ответил кто то.

Мы замолчали. Подумали. И вдруг кто-то засмеялся.

— Ну, главное — не забыть, как автомат держать, — сказал он. — А то я уже забыл, какой стороной стреляет.

Мы засмеялись. Шутки сыпались одна за другой. Кто-то рассказывал анекдот про солдат, кто-то вспоминал, как в музее авиаторов упал в грязь, кто-то придумывал небылицы про то, что нас отправят на Луну воевать с инопланетянами.

— Главное — не попасть под дождь, — сказал Толкиен. — А то я промокну, и всё, боец из меня никакой.

— Ага, — кивнул Баян. — Ты же у нас нежный. Тебя в вату заворачивать надо.

Мы смеялись. Шутки были глупые, плоские, но они разряжали обстановку. Никто не думал о смерти. Никто не говорил о том, что может не вернуться. Мы шутили, как будто ехали на пикник, а не на фронт.

Может, потому что не верилось. Может, потому что слишком далеко от всего этого была война. Может, потому что внутри каждого теплилась надежда: пронесёт.

Вторые два грузовика приехали ещё через полтора часа. Мы смотрели, как загружается следующий взвод, как они набиваются в кузов, как брезент захлопывается, как машина трогается.

— Очередь, — вздохнул Хитин. — Прямо как в магазине.

— Только товар тут — мы, — усмехнулся Тамогавк.

Мы продолжали шутить. Кто-то рассказывал, как в детстве боялся темноты, кто-то вспоминал первую любовь, кто-то придумывал, что будет делать, когда вернётся домой.

— Я первым делом в баню, — сказал Баян. — А потом — спать. Неделю.

— А я — к маме, — тихо сказал я.

Мы замолчали. Посмотрели друг на друга. И снова засмеялись, чтобы не думать о том, о чём не хочется думать.

Третьи грузовики приехали. Четвёртые. Пятые.

Время шло. Солнце село, стало темно. Загорелись фары грузовиков, они подъезжали, загружались, уезжали. Мы стояли, курили, разговаривали.

Прошло пару часов. Очередь медленно, но верно двигалась.

— Ну что, скоро? — спросил Хитин.

— Ещё человек двести осталось, — прикинул Тамогавк. — Часа через два наша группа загрузится.

— Долго, — вздохнул Баян. — Ноги гудят.

— Потерпи, — усмехнулся Толкиен. — На фронте бегать будешь, там не до гудения.

Мы снова засмеялись. Шутки становились всё глупее, всё абсурднее. Кто-то предлагал устроить конкурс на самый длинный анекдот, кто-то говорил, что надо написать книгу про наши приключения, кто-то обещал, что когда вернётся, откроет бар и назовёт его "Вторая линия".

— А я открою парикмахерскую, — сказал Баян. — "У Баяна". И буду стричь всех бесплатно.

— Тебя туда не пустят, — усмехнулся Тамогавк. — Ты же у нас боец, а не парикмахер.

— А я умею, — настаивал Баян. — Я в детстве всем стриг. И себе, и брату.

— Ну да, — кивнул Толкиен. — Мы помним. Ты себе половину головы обстриг.

Мы смеялись. И в этом смехе было что-то важное. Что-то, что держало нас вместе. Что-то, что не давало страху пробраться внутрь.

Наконец, через пару часов, очередь дошла до нашей группы.

— Загружайся! — скомандовал инструктор.

Мы подошли к КамАЗу. Борта были откинуты, внутри — тёмный кузов, пахнущий бензином и старой обивкой.

— Загружайся! — крикнул водитель.

Мы полезли внутрь. Пятьдесят человек. Тесно, как всегда. Плечом к плечу, рюкзак к рюкзаку. Брезент захлопнулся, и мы оказались в полумраке. Только щели между брезентом пропускали немного света.

— Ну что, поехали? — спросил Толкиен.

— Поехали, — кивнул я.

Двигатель зарычал, грузовик тронулся. Мы выехали с парковки, проехали через КПП — шлагбаум поднялся, и мы оказались на дороге.

Ехали медленно. Дорога была разбитая, грузовик трясло, мы болтались в кузове, держась за борта, за верёвки, за друг друга. Брезент хлопал на ветру, иногда задевал лица.

Мы продолжали шутить. Пытались разрядить обстановку, хотя внутри у каждого уже начинало нарастать напряжение.

— Главное — не уснуть, — сказал Баян. — А то проснёшься, а мы уже на том свете.

— Не бойся, — усмехнулся Тамогавк. — Там тебе парикмахерскую не откроют.

Мы смеялись. Шутки были те же, что и раньше, но теперь в них было что-то другое. Что-то, что выдавало наше внутреннее состояние. Мы шутили, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы не бояться.

Ехали часа четыре. Может, пять. Время в кузове тянулось странно — то быстро, то медленно. Мы разговаривали, курили (пряча огоньки в ладонях), смотрели в щели брезента на мелькающие деревья, на тёмное небо, на редкие огоньки вдалеке.

Иногда грузовик останавливался. Тогда мы слышали, как рядом останавливаются другие машины, как гудят моторы, как кто-то кричит команды. Но мы не выходили. Просто ждали, пока колонна снова тронется.

— Долго ещё? — спросил Хитин.

— Не знаю, — пожал плечами Тамогавк. — Но, кажется, уже близко.

— Почему так думаешь?

— Дорога стала хуже, — ответил он. — Значит, ближе к фронту.

Мы посмотрели друг на друга. И снова засмеялись, чтобы не думать о том, о чём не хочется думать.

Ехали дальше. В темноту. В неизвестность. На вторую линию обороны.

---

Грузовик остановился.

Двигатель заглох, и на мгновение повисла тишина. Только брезент тихо хлопал на ветру, да где-то вдалеке слышались голоса, команды, рёв моторов.

— Приехали? — спросил Баян, приподнимаясь.

— Похоже, — кивнул Тамогавк.

Борта откинулись, и мы начали выгружаться. Ноги затекли, спина ныла, но мы быстро собрались, поправили рюкзаки, проверили автоматы.

Вышли наружу.

Было темно. Настолько темно, что ничего не видно. Только силуэты зданий, какие-то тени, очертания. Фонариков не было — свет маскировали, чтобы не демаскировать позицию. Мы стояли на какой-то территории, огороженной забором.

— Слушать все! — рявкнул голос из темноты. — Вы на территории тубонара. Располагаетесь здесь на втором и третьем этажах.

Тубонар. Мы переглянулись, хотя в темноте друг друга не видели. Странное место для расположения. Но, видимо, других вариантов не было.

— Из вашей колонны здесь только двести человек, — продолжил голос. — Остальных раскидали по другим расположениям. Так что не толпитесь.

Двести человек. Из восьмисот. Значит, нас разделили. Кто-то поехал в одно место, кто-то в другое. Мы с ребятами остались вместе — Толкиен, Хитин, Баян, Тамогавк. Но многие, с кем общались и шутили, — они сейчас были где-то в другом месте.

— Инструктор где? — тихо спросил Хитин.

— Инструктор остался, — коротко ответил кто-то из встречающих, услышав вопрос. — Новобранцев тренирует. Вы уже не его забота.

Мы замолчали. Инструктор остался. Тот, который нас муштровал, который бросал гранату, который учил перекладке. Он остался там, в тылу, с новыми. А мы — уже здесь. На тубонаре. На второй линии обороны.

Это было странно. Как будто нас бросили. Как будто мы перешли какую-то невидимую черту, за которой уже нет никого, кто будет нас учить, защищать, муштровать. Теперь мы были сами.

Пока глаза привыкали к темноте, мы начали разглядывать территорию. Тубонар оказался небольшим. Четырёхэтажное здание — главное, массивное, с тёмными окнами, которые смотрели на нас, как пустые глазницы. Рядом — небольшой склад, приземистый, с ржавыми воротами. И парк — деревья, которые в темноте стояли, как молчаливые часовые. Где-то в стороне — КПП. Раньше, в мирное время, отсюда был заезд медицинских машин.

Нас встретили жёстко.

Очень жёстко.

— По группам! — рявкал какой-то мужик в камуфляже, с лицом, обветренным до красноты. — Второй этаж! Третий этаж! Быстро! Не стоять!

Отношение было другое — не такое, как на "учебке". Здесь — как к мясу, которое нужно быстро распределить по местам. Команды короткие, резкие, без лишних слов. Тон — как будто мы не люди, а груз, который нужно разгрузить и разложить по полкам.

— Третий этаж! — скомандовал один из них, указывая на четырёхэтажное здание. — Двигайтесь!

Мы двинулись. Небольшой группой — человек пятнадцать, наша пятёрка плюс ещё десяток из других взводов. Здание было рядом, буквально в нескольких шагах. Территория тубонара была небольшая, не разбежишься.

Вошли в здание. Пахло сыростью, старой штукатуркой, каким-то медицинским запахом — спиртом, йодом, чем-то ещё. Стены были покрыты облупившейся краской, на полу — пыль и какой-то мусор. Лестница вела вверх, тёмная, узкая.

Поднялись на третий этаж.

Здесь было темно. Очень темно. Глаза не сразу привыкли. Окна были либо занавешены чем-то плотным, чтобы не светилось, либо вообще заколочены. Света не было вообще — только тусклые вспышки зажигалок, когда кто-то курил, да редкие лучики света, пробивающиеся сквозь щели.

— Располагайтесь! — скомандовал тот, кто нас вёл. — Где есть место — там и ложитесь. Но в шесть ноль-ноль — все внизу, перед зданием. На построение.

— А если кто опоздает? — спросил кто-то.

— Посадим в подвал, — коротко ответил он. — И там посидите до обеда. Понятно?

Мы кивнули.

Он ушёл. А мы остались стоять в темноте, на третьем этаже туберкулёзной больницы, и пытаться понять, где можно лечь.

— Ну что, где расположимся? — тихо спросил Толкиен.

— Да где угодно, — пожал плечами Тамогавк. — Лишь бы не на проходе.

Мы начали пробираться на ощупь. Руки вытянуты вперёд, идём медленно, цепляемся за стены, за какие-то конструкции. Пол был бетонный, холодный, местами покрытый пылью и какими-то обломками. В темноте ничего не видно — только силуэты, тени, очертания.

— Осторожно, тут что-то лежит, — предупредил Хитин. — Чуть не споткнулся.

— Что там? — спросил Баян.

— Не разглядишь. Давай обойдём.

Мы обошли, нашли более-менее ровное место, в углу, где не было мусора. Бросили рюкзаки, расстелили спальники.

— Ну что, поужинаем? — спросил Толкиен.

— Давай, — кивнул я.

Достали сухпайки. Ели в темноте, на ощупь. Хлеб, тушёнка, какой-то сыр. Вкус не чувствовался — просто еда, чтобы заполнить желудок.

— Как думаешь, что завтра будет? — тихо спросил Баян.

— Не знаю, — пожал плечами Тамогавк. — Наверное, снова учёба. Или позиции занимать пойдём.

— А если сразу в бой? — спросил Хитин.

Мы замолчали.

— Не думаю, — сказал я. — Сказали же — вторая линия. Значит, сначала разберёмся, что тут к чему.

— Может, — согласился Толкиен. — Но всё равно стрёмно.

— Ага, — кивнул Баян. — Особенно когда говорят про подвал.

Мы усмехнулись. Шутка была слабая, но она разрядила обстановку.

Поужинали, легли. Спальники были тонкие, пол холодный, спина ныла. Но мы были так уставшие, что заснули почти мгновенно.

Сон был рваный, тяжёлый. Кто-то храпел, кто-то ворочался, кто-то разговаривал во сне. Где-то далеко слышались звуки — то ли выстрелы, то ли просто грохот. Мы просыпались, прислушивались, засыпали снова.

Я проснулся от холода.

Открыл глаза — темнота. Посмотрел на часы — четыре утра. До подъёма ещё два часа.

Лежал, смотрел в потолок. Точнее, в то место, где должен был быть потолок, но в темноте его не было видно. Думал о маме. О том, что так и не позвонил. О том, что она, наверное, переживает, не знает, где я, что со мной.

Лежал, слушал, как храпят ребята, как где-то далеко капает вода, как ветер гудит в разбитых окнах.

Потом снова уснул.

Разбудили нас в пять тридцать.

— Подъём! — крикнул кто-то. — Пятнадцать минут на сборы! Потом вниз!

Мы вскочили, сонные, с опухшими глазами. Быстро собрались, свернули спальники, поправили форму. Вышли в коридор — там уже было полно народу. Все шли вниз, по лестницам, на выход.

Вышли на улицу.

Было темно, холодно, пахло сыростью и чем-то медицинским — каким-то старым запахом, который бывает в заброшенных больницах. Нас построили перед зданием — все двести человек, кто сколько успел спуститься. Кто-то опаздывал, бежал, на ходу застёгивая куртку.

— Сейчас проверим, кто тут есть. — сказал тот самый мужик, который вчера нас распределял. —Кто не явился — в подвал.

Мы стояли, молчали, смотрели на него. Он ходил вдоль строя, считал, смотрел в списки.

— Так, первая группа — все? — спросил он.

— Все! — отозвались мы.

— Вторая?

— Все!

Он обошёл весь строй, пересчитал, проверил. Потом остановился.

— Так, трое не явились, — сказал он. — Ищите их. Если через пять минут не будут — в подвал.

Мы стояли, ждали. Через пять минут прибежали трое — запыхавшиеся, с заспанными лицами.

— Где были? — спросил мужик.

— Заблудились, — сказал один. — Темно тут.

— Ага, — усмехнулся мужик. — Заблудились. Ладно, в этот раз пронесло. Но если ещё раз — подвал. Понятно?

— Понятно, — кивнули они.

Мужик обошёл нас ещё раз, потом сказал:

— Сейчас придут старшие. Слушать внимательно.

Мы стояли, ждали. Холодно, темно, ноги гудят. Но мы стояли. Только иногда перешоптывались.

Потом подошли другие — те, кто был здесь главными. Они встали перед нами, обвели взглядом.

— Ну что, приехали, — начал один из них. Голос у него был хриплый, с хрипотцой, как будто он много курит. — Добро пожаловать, так сказать. На тубонар. Место, конечно, не курорт, но сойдёт.

Он усмехнулся. Мы молчали.

— Значит так, — продолжил он. — Вы тут теперь надолго. Вторая линия обороны. Пока вас тут обстреливать никто не будет, но расслабляться не советую. Хуёв тут всяких хватает, так что бдительность не теряем. Понятно?

— Понятно! — отозвались мы.

— Ну и хорошо. — Он посмотрел на нас, как на стадо, которое нужно распределить по загонам. — Сейчас будем делить на работы. Кто-то пойдёт деревья пилить. Кто-то — окопы копать. Всё по-взрослому.

Он повернулся к тому мужику, что стоял рядом, что-то тихо сказал. Тот кивнул, шагнул вперёд.

— Так, — начал он громче. — Кто хочет деревья пилить — шаг вперёд. Восемь человек нужно.

Мы переглянулись. Никто не двинулся. Пилить деревья — это, конечно, не окопы копать, но и не фонтан. Ладно, хоть не в земле копаться.

— Ну чего, ёпта, — сказал мужик. — Не стесняйтесь. Восемь человек. Кто смелый?

Из строя вышли несколько человек. Один, второй, третий. Посчитали — восемь.

— Так, вы — за мной, — сказал мужик, кивнув им. — Пойдёте в парк. Там бензопилы есть, работу покажем.

Отошедшие восемь двинулись за ним в сторону парка. Мы смотрели им вслед — как они идут, как несут автоматы, как курят на ходу. Завидовали им, честно говоря. Деревья — это хоть какая-то видимость работы. А окопы — это грязь, холод, и спина будет болеть до усрачки.

— Остальные — копать окопы, — продолжил мужик. — Лопаты есть, инструмент есть. Копать будете на склоне, за тубонаром.

Он посмотрел на нас.

— Завтрак через час. В семь ноль-ноль — все собираемся тут. Понятно?

— Понятно! — отозвались мы.

— Тогда разойтись.

Мы разошлись.

Кто-то пошёл обратно в здание — досыпать, кто-то остался на улице — покурить, поболтать. Мы с ребятами сели на какую-то скамейку у стены здания. Скамейка была старая, облупившаяся, наверное, ещё с тех времён, когда тут ходили больные туберкулёзом.

— Ну что, — сказал Тамогавк, закуривая. — Окопы.

— Ага, — кивнул Толкиен. — Классика.

— Я думал, хоть деревья пилить попадём, — вздохнул Баян.

— Не повезло, — усмехнулся Хитин. — Зато в хорошей компании.

Мы усмехнулись.

— Как думаешь, глубоко копать заставят? — спросил Баян.

— В полный рост, — пожал плечами Тамогавк. — Это ж вторая линия. Значит, окопы должны быть нормальные. Не траншеи, а полноценные позиции.

— Весело, — вздохнул Баян. — Я думал, тут хоть поспать дадут.

— Дадут, — сказал я. — После обеда, наверное. А сейчас — работай.

Мы замолчали. Курили, смотрели, как рассветает. Небо постепенно светлело, становилось серым, потом голубоватым. Деревья в парке проступали из темноты, как силуэты. Где-то уже слышался треск бензопилы — это те восьмеро начали работу.

— Пойдём позавтракаем, — сказал Толкиен. — А потом посмотрим, что там с окопами.

Мы встали, пошли в здание.