СВОим пером

К магазину, размесив колёсами не успевающую подсыхать грязь, подъехал военный «Урал», натужно рыкнул, обдав стоявших рядом людей горячим смрадом соляры, и затих. Зуб откинулся на сиденье, потянулся.

– Ну ты иди, а я пока покурю, – обратился он к сидящему рядом бойцу.

Шаман открыл дверь, поставил ноги на порог, примериваясь, как спрыгнуть так, чтобы попасть на сухой островок.

Его внимание привлекла девчушка лет пяти, стоявшая у заборчика. Она что-то старательно рисовала прутиком на земле. Кудряшки золотисто-русых волос то и дело спадали ей на лицо, и она терпеливо убирала их назад. Одета она была как-то не по сезону – в серую болоньевую куртку, из-под которой выглядывало сиреневое платье, в осенние сапожки, хотя на дворе было градусов двадцать тепла. Девочка была неухоженная: ручки и личико давно не видали мыла, потëртая курточка засалена, заношенное платьице тоже давно не видело стирки.

«Откуда она здесь? Почему одна? Почему в таком жалком виде?» – задал вопросы сам себе Шаман, спрыгнул с подножки и направился к магазину.

Девочка, увидев военного, оживилась и направилась в его сторону.

– Дядько солдат, будь ласка, купи мэнэ хлиба и цукэрку, я кушать хочу, – смешивая украинский и русский языки, обратилась к нему девочка.

Она запрокинула голову и старалась заглянуть в его глаза.

Шамана поразил её взгляд: это был взгляд взрослого человека. Голубые, широко открытые глаза ребёнка были наполнены каким-то совершенно взрослым смыслом. Так смотрят на мир люди, пережившие трагедию, испытавшие на себе нелёгкие удары судьбы. Но откуда у ребёнка такой печальный опыт? Хотя он помнил этот взрослый детский взгляд с юности своей.

Когда-то, ещё в восьмидесятые годы, в его селе жила многодетная и неблагополучная семья. В семье ребятишек было семь ртов – мал мала меньше. Родители пристрастились к спиртному и воспитанием не занимались. Дети были предоставлены сами себе. Они часто, босые и чумазые, бегали по селу с одной только надеждой – найти что-то покушать. Правда или нет, но он слышал от сверстников, что родители их кормят, как поросят, комбикормом. Сердобольные соседи частенько подкармливали босоногую команду и нет-нет да и вещички какие им отдавали.

Вспомнился Шаману пацанёнок Колька Светлов – такая фамилия была у всех ребятишек. Это было первого сентября. Как раз перед его призывом в армию они с мамой провожали в первый класс его младшую сестрёнку Женьку. Колька Светлов тоже шёл в первый класс. Тогда у школы и увидел его Шаман. На нём была старая-престарая, с потрёпанными обшлагами и воротником рубашка, которая когда-то была белая, и залатанные в нескольких местах штаны. За спиной у Кольки висел ранец, в котором в школу ходило не одно поколение. Колька был сам, без родителей. Видимо, те, как всегда, кутили, и им не было до него никакого дела.

Сергею, так звали Шамана в обычной мирной жизни, стало до слёз жалко этого мальчишку.

«Ну что они десяти рублей не нашли, чтоб одеть парнишку в школу? Каких-то две бутылки водки. Или она им дороже собственного сына? Наверное, так и есть», – размышлял Сергей, стоя у крыльца школы.

Вот тогда он и увидел этот взрослый взгляд ребёнка, от которого становилось не по себе. После школьной линейки мама Сергея Татьяна Фёдоровна позвала домой к себе Кольку. Накормила его наваристым борщом. Пока тот уплетал за обе щёки, она достала из шкафа детские рубашки Сергея. Почему она их хранила? Известно было только ей самой и Богу. Рубашки были ношеные, но, по сравнению с Колькиной, казались совершенно новыми. Татьяна Фёдоровна была хорошей хозяйкой. Рубашки сияли чистотой и были отутюжены. К ним нашлись штаны и уже совсем неожиданно детские сандалии.

Колька просто оторопел от такого подарка. В его глазах читались одновременно и восторг, и восхищение. Ребёнок был счастлив. Татьяна Фёдоровна собрала кой-какие гостинцы, сложила подарки в пакет и проводила парнишку до ворот.

Колька Светлов тянулся к знаниям изо всех сил. Учился он хорошо. После восьмого класса поступил в суворовское училище, затем в высшее военное. Стал офицером, лётчиком и достойным человеком.

Шаман вернулся мыслями к девочке, опустился перед ней на корточки, взял за ручку:

– Как зовут тебя, малышка?

– Мэнэ Галэю клычуть, а тэбэ як?

– Меня дядя Шаман зовут, а где твои папа и мама?

– Мама з татом помэрлы, йих бомбою вбыло, бомба в будынок наш потропыла, а мэнэ вдома не було, я у титкы Наташи була.

– А с кем же ты живёшь, Галя?

– Я живу з бабусэю, вона стара и зовсим нэ може ходыты. Я хлибця бабусе занэсу, покормлю йийи. – Ребёнок говорил об этом спокойно и рассудительно, отчётливо понимая, что произошло, и смирившись с этим.

Ком подкатил к горлу Шамана, он не сразу совладал с собой, – настолько трагедия, рассказанная устами ребёнка, ошеломила его. Он не сразу совладал с собой. Так бывает, что солдат, офицер, привыкший в своей жизни, кажется, ко всему, испытавший и вкус побед, и горечь потерь, живущий суровой правдою войны с её поминальным звоном, вдруг чувствует себя беспомощным перед суровой правдой жизни.

– Хорошо, ты поиграй тут пока, а я зайду в магазин, куплю тебе чего-нибудь покушать.

– Галчонок, а ну, иды до мэнэ! – раздался за спиной женский голос.

Шаман обернулся и увидел женщину, сидящую на импровизированном прилавке, сооружённом из ящиков для снарядов. Он видел её и раньше, она частенько торговала у магазина молоком, сметаной, пирожками.

Девочка подбежала к женщине, та протянула ей пирожок, завернув в салфетку:

– Кушай, дытыно, я скоро молочка тоби налью.

Девочка взяла пирожок, отломила кусочек, а оставшуюся часть аккуратно убрала в карман.

– Да не ховай ты його, йиж, я для бабусы щë дам тоби, – всплеснула руками сердобольная женщина.

У Шамана, пережившего и испытавшего за свои пятьдесят с лишним лет, казалось бы, всё, что можно было пережить, предательски защипало в глазах.

Эта кроха сама ведь голодная, а думает о бабушке, чтобы накормить её. Что-то в этом мире не так – сломалась модель мироустройства, коль малые дети заботятся о взрослых, а не наоборот. Он зашёл в магазин, забыв, зачем приехал сюда вообще. Стоя в очереди, он думал об этой крохе: «Дитя войны, что ей пришлось пережить, как она с этим будет жить, когда вырастет? Сколько ещё их, таких же обездоленных, забытых, предоставленных самим себе и брошенных во взрослую жизнь детей?» Он осмотрел прилавки, купил хлеба, молока, конфет, печенья, колбасы. Заметив в товарном отделе детские вещи, попросил продавца подобрать что-то для девочки пяти-шести лет, купил два платья, колготки, маечки и сандалии.

Вышел на улицу, девчушка топталась у двери.

– Держи, Галчонок, кушай сама и бабушку корми, а вот это будешь носить, – протянул ей пакет с обновками.

– Ой, дякую, дядько, так богато! Пакет-то мени важко будэ нэсты, нэ сможу. Допоможить мэни, будь ласка!

– Ничего, мы сейчас сядем в машину и отвезëм тебя до дома к бабушке. Хорошо? Ты беги пока к машине, дядька Коля поможет тебе в машину забраться, а я сейчас подойду.

Он подошёл к женщине с пирожками.

– Давно она здесь так обитает?

– Да как в декабре ВСУ ракетами ударили по селу, в их дом и попала. Отец с матерью погибли, а она у соседки в это время была. Зинаида её к себе забрала, да стара она, совсем из дома не выходит, по дому ещё кое-как ползает. У Оксаны сестра в Симферополе живёт, она должна в конце месяца приехать и забрать девочку к себе, а пока мы подкармливаем кто чем может.

Женщина хорошо говорила на русском и на украинском. Он ещё раньше заметил: люди из уважения к солдатам в разговоре с ними переходили на русский, ну в крайнем случае на суржике общались.

– Вы ей обновку купили? Спасибо вам, я вечером зайду к ним, умою да переодену.

Умостившись на сиденье рядом, девочка ухватила ручонками Шамана за руку и с благодарностью смотрела на него, пока они ехали.

– Ты откуда у нас такая красавица и зовут тебя как? – шутливо спросил Зуб.

– Я тут живу, менэ Галэю клычуть.

– Ну дорогу-то покажешь, Галина? Куда мне тебя везти?

– А дывысь в кинци вулыци большой будынок, за ным звэрнуть, и тама хата моя будэ.

Зуб отцепил с лобового стекла висевшую там игрушку – плюшевого зайчонка, который был почему-то синего цвета, но с белой мордочкой, – и протянул девочке:

– Держи, Галчонок, играй.

– Дякую, дядько. – Она взяла игрушку и, поцеловав зайчонка в нос, прижала его к груди.

Через пару дней Шаман вновь встретил Галю у магазина. Она узнала его и радостно подбежала поприветствовать. На ней было новое платье и сандалии.

– Здрастуй, дядько Шаман, дывысь я в твому платье.

– Здравствуй, Галчонок, ты прямо красавица, носи на здоровье. Ну как ты? Кушать хочешь?

– Не, дякую, я вжэ пойила.

– Ну пойдём, я тебе тогда шоколадку возьму.

В магазине девочка показала на «Алёнку», он купил, и они вышли из магазина.

Через пару недель он, вернувшись с передовой, вновь встретил девочку. Она подбежала, поздоровалась и поделилась радостной новостью.

– Титка скоро прийиде и забере мене до себе, в Крым жить, – сказала девочка с улыбкой.

– Ну вот и отлично, будешь в Чёрном море купаться и загорать, – по-отечески ласково сказал Шаман, погладив её по головке.

Он отметил: у неё даже улыбка взрослая, дети так не улыбаются, но в душе порадовался, что закончились у этой крохи трудные времена.

Дай Бог забыть ей весь этот ужас и хоть на время вернуться в настоящее детство.

Будь счастлива, Галочка, пусть жизнь твоя сложится удачно и ты никогда больше не испытаешь того, что пришлось тебе испытать…

Эпилог

Осень подзолотила горделивые ясени, нарядные липы, брызнула багрянцем на листья величественных клёнов. На длинных нитях паутины путешествовали яркие паучки, пытаясь догнать уходящее лето. Был погожий, солнечный и тёплый осенний день. В парке Симферополя, что недалеко от железнодорожного вокзала, было немноголюдно и как-то особенно уютно. Ещё работали небольшие фонтаны, искрясь бриллиантовым блеском своих струй в лучах полуденного солнца.

По дорожке вприпрыжку бежала девчушка. Её золотистые, под цвет солнца, волосы были аккуратно заплетены в две косички. Розовое платье с белыми рюшками ладно сидело на ней, а под стать ему розовые босоножки создавали почти киношный образ.

Девочка обернулась на женщину средних лет, неторопливо шагающую по дорожке, и, широко улыбнувшись, помахала ей ручкой, в которой держала небольшого плюшевого зайчонка, почему-то синего цвета, с белой мордочкой.

Женщина жестом руки позвала девочку, и та прытко подбежала к ней, взяла свободной ручкой её за руку, и они вместе неторопливо направились к выходу. Со стороны казалось, что гуляет любящая мама со своей дочерью. Ничто внешне не напоминало, что в жизни этой чудесной девочки произошла ужасная трагедия. Может быть, только особенный взрослый детский взгляд её широко открытых небесно-голубых глаз.

Читатель ещё встретится с Галчонком на страницах произведений автора, узнает, как сложилась её судьба, какие мысли наполняют детское, но невероятно большое и доброе сердце…

Журавли

Памяти всех не вернувшихся из боевых выходов

Тревожную тишину разрезал противный свист мины. Ударившись о землю недалеко от дома, у которого укрылись бойцы разведгруппы, она разорвалась с оглушительным треском, подняв столб дыма вперемешку с комьями земли. По стене дома и по веткам стоящего рядом дерева смачно зашлёпали осколки.

– К бою, по местам! – скомандовал командир группы с позывным Зенит.

Группа занимала неплохую позицию среди наваленных друг на друга толстенных, в два-три обхвата, тополей. Сырая и мягкая древесина тополя практически не давала щепы при попадании в неё осколков, пуль, что было большим преимуществом этого дерева, поскольку при взрыве щепки становились дополнительным источником поражения. К тому же брёвна надёжно маскировали и защищали от дронов.

Разведгруппа, командиром которой был Зенит, получила задание провести разведку боем на околице села Волчанки, где организовала оборону 57‐я ОДШБр ВСУ. Помимо него, в группе было пять человек: Гром, Петля, Муха, Кум и Серый. Они должны были спровоцировать противника на огонь, чтобы обнаружить его огневые точки для последующего нанесения удара артиллерии.

На исходной позиции парни из миномётки кинули несколько мин с дымами. Они под прикрытием дымовой завесы, скрытно, как он думал, по оросительному каналу миновали пустырь, отделяющий их от крайней улицы, и обосновались на взгорке у полуразрушенного дома. Было понятно, что их обнаружили, и как будут развиваться события – известно только Небу.

Пятачок, на котором закрепилась группа, в одно мгновение превратился в филиал ада на земле. Били одновременно 82‐й и 120‐й миномёты, СПГ. Ухали один за другим разрывы миномётных снарядов. Хлёстко, со звоном взрывались гранаты СПГ. Было впечатление, что всю огневую мощь обороны вэсэушники обрушили на этот несчастный клочок земли. Причём били прицельно, куда надо, а значит, знали координаты.

– Дрон, наверное, срисовал нас всё-таки, когда по меже двигались, – обратился Зенит к Мухе, занявшему позицию справа от него.

– Он, падла. Ты видел, как прицельно бьют? Уроды. Видать, скинул цифры арте.

Слева с пригорка злобно залаял АГС, плюясь остервенелой пеной своих паскудных гранат. Бойцы больше всего не любят его за то, что ранения от ВОГ всегда сложные. Тонкие извилистые осколки очень плохо извлекаются и часто навсегда остаются в теле раненого бойца немым свидетельством войны, регулярно напоминая о себе болью.

Первые гранаты легли метрах в пятидесяти от укрытия.

– Пристреливаются, суки, – сквозь зубы процедил Зенит. – Сейчас скорректируются, и жить нам, сколько продержимся.

– Что будем делать, командир? – с тревогой спросил Муха.

– Кобыле хрен приделаем и за мерина продадим. Откуда я знаю?

– Зажали нас, ни назад ни вперёд. И там, и там мёртвая зона. Выбраться под таким огнём шансов нет. Ляжем тут все.

– Не каркай, братуха, и не хорони себя раньше времени, – ободряюще подмигнул Зенит, – час-полтора осталось, и стемнеет. Даст Бог, продержимся, а потемну парами попробуем выскочить.

– Дрон, наш проводник, видел, где мы. Может, помощь будет или арта наша в ответку сработает.

– На може нет надëжи. Помощи ждать нам неоткуда. Сюда сейчас даже мышь не проскочит. Маякни Куму с Серым, чтоб правее метров на десять ушли – сидим сильно кучно.

Муха знаками показал бойцам сменить позицию и вопросительно повернулся к Зениту. Тот внимательно изучал прилегающий участок.

– Поставленную задачу мы выполнили, хлопцы вон все карты открыли. Будем теперь решать задачу, как выбраться отсюда, – ответил тот на его немой вопрос.

Обстрел не прекращался. Небо почернело от дыма, разрывов, в воздухе стоял терпкий смрад тротила. Слева заработал крупнокалиберный пулемёт. Пули с хлюпаньем впивались в стволы деревьев, но бойцы по этому поводу особо не тревожились. Толстые брёвна тополей пробить пулемёту, даже крупнокалиберному, не под силу.

Другое дело АГС: пристреляется точнее и гранаты начнут сыпаться в расщелины. Если его не заткнуть, он рано или поздно достанет всех…

От дыма, гари и адреналина ужасно хотелось пить. Зенит сунул руку в разгрузку, где обычно носил небольшую фляжку с водой. Карман был пуст.

«Выронил, наверно?» – подумал он.

Потом вспомнил: когда собирались, он, набрав воду, поставил фляжку на стол и стал надевать разгрузку. В это время в комнату вбежал Кум и сказал, что всю группу срочно вызывает к себе Змей – командир роты. Второпях он и оставил её на столе, о чём сейчас жалел.

Разведрота 132‐го полка 53‐й ОМСБр квартировалась в селе Кринице, что недалеко от Волновахи. Село совсем небольшое, в нём даже магазина не было – только лавка передвижная. Когда он вспомнил про воду, шагая по улице к командирской хате, купить её было негде. Потом в суете сборов и вовсе забыл об этом.

Метрах в семи был удобный выступ, откуда можно было отработать по АГС, но для этого надо было перелезть через брëвна и открыться на пару секунд. Левее заняли оборону Гром с Петлёй.

– Гром, прикройте меня. Где Петля?

– Двести Петля, осколок прямо в висок, под шлем, даже не ойкнул. Вон он у камня.

– Принял, давай сам. Две длинные, две короткие.

– Подсоби Грому, – повернулся Зенит к Мухе, – на раз-два – ноль.

– Лады, командир, сделаем.

– Раз-два, два – ноль! – скомандовал Зенит и, согнувшись в пружину, обхватив руками пулемёт, прихватив запасной короб, перекатился через бревно и броском бросился под выступ.

От напряжения лоб покрылся испариной, спина под бронëй стала липкой от пота.

«Стареешь, брат, – с ухмылкой подумал он про себя, – на покой тебе надо. Дай Бог, выберемся отсюда, больше ни ногой на войну!»

Заняв позицию под выступом, установил пулемёт, упëр сошки в выступающий из земли валун и замер на секунду в ожидании, выискивая глазами цель. Сейчас уже он был охотником, выслеживающим свою добычу, и решал, как ему лучше накрыть расчёт.

В бою часто время замедляет свой бег либо совсем останавливается. Порой тебе кажется, что ты непозволительно долго принимаешь решение, а по факту проходит лишь мгновение.

Вновь глухо залаял АГС. Теперь гранаты ложились на их позиции.

Справа вскрикнул и застонал Муха. Зенит даже не обернулся. Он хищным взглядом впился в кусты на пригорке, метрах в семистах, и, заметив характерные дымки, нажал на спусковой крючок.

Разрядил полкороба одной очередью, прекратил огонь, чтобы не перегреть ствол. По трассёрам, которые предусмотрительно вставил в ленту, было видно, что пули ложились точно в цель. АГС замолчал. Для убедительности отпустил в сторону врага ещё две длинные очереди и, только опустошив короб и убедившись, что выполнил задачу, повернулся к Мухе.

– Куда тебя? Сильно?

Муха не отвечал. Свернувшись калачиком, он лежал между брëвен и тихо стонал. Прошипела полька, паскудная мина, которая не издавала характерного свиста и не давала возможности предугадать прилёт. Ударила в бревно рядом с Мухой, тот дёрнулся и затих. Было понятно – он тоже двести.

– Муха минус, – обратился Зенит к Грому.

– Твою мать! А Серый с Кумом как?

– Не знаю, мне отсюда их тоже не видать. Надеюсь, живы.

– Командир, левее меня на десять часов, метров сто – сто пятьдесят, вижу движение. Три-четыре фигуры за трансформаторной будкой.

– С фланга решили зайти хлопцы. Дай по ним карандашом с трубы, пусть остынут.

Зенит только на войне узнал, что у РПГ‐7, самого надёжного гранатомёта в мире, есть не только кумулятивные гранаты. Есть, например, тандемные – «Резюме», термобарические – «Танин». А ещё есть осколочная граната – «Осколок ОГ‐7В».

На самом деле это достаточно серьёзный боеприпас, напоминающий по форме карандаш с множеством колец. Он несёт в себе до 1000 осколок, и площадь в 150 квадратных метров покрывает сплошным, плотным осколочным полем. Уцелеть под этим полем очень сложно, а если ты не в окопе, то практически невозможно.

– Я тебя прикрою, – сменив короб и развернувшись в сторону Грома, сказал Зенит. – Давай! – открыв огонь по флангу, крикнул он.

Гром привстал из укрытия. Выстрел – и граната, издавая шипящий звук, ушла в цель. Парень сработал как надо, осколок лёг аккурат под трансформатор, и, рупь за сто, ребята там этому не были рады.

Место, откуда работали пулемёт с гранатомётом, на той стороне наверняка засекли – нужно было быстро менять позицию.

– Отходи за угол дома, я прикрою! – крикнул Зенит Грому и, прильнув к пулемёту, открыл огонь.

Гром, пригнувшись, насколько это было можно, короткими перебежками скрылся за углом.

В ту же секунду в дерево абрикоса, стоящего у дома, попала сто двадцатая. Она разворотила дерево: оторвав макушку, швырнула её на крышу дома, раскидав вокруг ветви.

Зенит не слышал взрыва, было ощущение, что прямо в голове ударили в колокол. Он почувствовал боль и жжение в левом боку, понял, что ранен. Попробовал перевернуться, но ноги отказывались его слушаться. Ухватив правую ногу под коленом, с усилием перевернул себя. От этого движения потемнело в глазах, и он потерял сознание.

По занятой ими позиции одна за другой ложились мины, перемалывая деревья и смешивая их с землёй, непрестанно долбил пулемёт.

Спустя какое-то время в ответ заработала наша артиллерия. Зычно ухали крупнокалиберные снаряды гаубиц и САУ. Выпью болотной запели в небе снаряды «Градов», перемалывая в кашу линию обороны противника. Сценарий Армагеддона изменился и, усилившись многократно, обрушился на врага. Наступила тишина.

Он лежал на спине, устремив взор к небу, по которому неспешно тянулся журавлиный клин, оглашая окрестности своим курлыканьем. Журавлям не было никакого дела до того, что творится внизу, что там война и гибнут люди. Они летели на север к местам своих гнездований.

«Летит, летит по небу клин усталый, летит в тумане на исходе дня» [1], – пронеслись в голове слова легендарной песни М. Бернеса.

Отведя взгляд, безучастно посмотрел на лежащий рядом, искорëженный осколками пулемёт. Ему больше не было больно – просто стало как-то холодно и неуютно. Зенит понимал, что умирает, но это его не пугало.

Он знал, куда шёл, был готов к этому. Ему представлялось, что просто уходит куда-то по делу и непременно скоро вернётся.

Тревожно было только за Настюшку, его любимую дочурку.

«Как она без меня? Кто ей поможет войти во взрослую жизнь? – озадачился он. – Эх, не сдержал я своего обещания, Настюша, не свозил тебя на море, ты уж прости отца, не обижайся, любимая».

Скупая мужская слеза скатилась по щеке.

Силы оставляли его, глаза застилала пелена, голубая, как небо. Навалилась какая-то нечеловеческая усталость, усилился озноб.

Он прикрыл глаза и провалился в полузабытьё. Привиделась его мама Степанида Ивановна, всегда добрая и ласковая женщина.

Вдруг увидел себя мальчиком. Вот он, набегавшись на улице и озябнув до клацанья зубов, прибежал домой. Быстренько скинув пальто и валенки, забравшись к маме на колени, прячется у неё на груди, прижавшись всем телом. От мамы вкусно пахнет домашним хлебом, ему тепло и уютно.

Он открыл глаза, взглянув на небо. Проводил взглядом улетающий журавлиный клин и вновь погрузился в забытьё.

Теперь мама, сидящая у печи, ласково говорила с ним, манила к себе:

– Иди, Санечка, на ручки ко мне, я тебя согрею, а то озяб совсем.

– Иду, мамуля, – отвечает он, делает шаг и проваливается в густой синий туман.

Спи спокойно, солдат. Славен был твой путь!

Флаг Победы

Тор в задумчивости сидел на крыльце домика смотрителя оросительной системы, чудом уцелевшего под непрерывными обстрелами и бомбёжками. Что пережил этот многострадальный дом, знает только он. По нему вэсэушники били из танков, миномётов, гаубиц, много раз сбрасывали фугасы вражеские дроны. Но, вопреки судьбе и злому року, весь посечённый осколками, с продырявленной крышей, он оставался целым, назло врагу и на радость нашим бойцам, вдохновляя их своей неуязвимостью.

Подошёл замкомандира 1‐й роты Малыш, поздоровался и присел рядом.

– Комбат задачу поставил – провести разведку по ферме и занять её малой группой, обозначив наше присутствие там, силами моей роты. Там же подходы все заминированы, а проходы в полях наверняка знаешь только ты. Прогуляешься с нами вечерком? А то, не ровён час, пацанов на своих минах положу.

– Конечно, какой разговор, сбегаем, проведу как у себя дома.

Ферма находилась в серой зоне, километрах около двух от позиций. Она регулярно с переменным успехом переходила из рук в руки, как переходящее знамя соцсоревнований. Вэсэушники часто использовали её для обстрела наших позиций восьмидесятыми миномётами, и она с обеих сторон находилась на линии огня.

– Лады, договорились, – поднялся Малыш, он сегодня не в пример был немногословен.

Обычно весельчак и балагур, он задумчиво посмотрел на небо, прошептал что-то неразборчиво, перекрестился и пошёл к окопам.

Война быстро вносит свои коррективы в мировоззрение, взгляды, привычки людей, их ценности, правила и устои. Здесь атеисты начинают креститься, потомственные интеллигенты кроют отборным матом, как заправские сапожники, некурящие курят, непьющие выпивают. Тут, как нигде, быстро проявляются истинные качества человека.

Тор зашёл в домик, включил газовую плитку, поставил чайник, достал из спальника карту минных полей, разложил и склонился над ней, изучая и вспоминая маршруты движения и проходы. Он, вероятно, тоже уверовал в неуязвимость домика и, несмотря на требования и даже приказ комбата БАРСа переселиться в блиндаж, продолжал жить в нём и наотрез отказывался переселиться. Тор – мужчина под шестьдесят, бывший прокурор, а ныне замполит второй роты, несмотря на преклонный для солдата возраст, был деятельным и неутомимым воином, причём далеко не робкого десятка.