Тот, кто рисует тишину

Квон полез во внутренний карман своего пиджака и достал оттуда не контракт. Достал веер. Изящный, дорогой веер из сандалового дерева с нарисованной на нём тушью веткой сакуры. Раскрыл его с лёгким щелчком и принялся обмахиваться, хотя в кафе было прохладно. Это был жест. Жест власти. Символ статуса, способ скрыть свои истинные эмоции, создать дистанцию. Сейчас Квон, обмахиваясь этим веером, словно говорил: «Я аристократ, а ты простолюдин. Я играю, а ты фигура на моей доске».

— Подумай, Мин-Джун, — глаза хитро блестели. — Весь мир увидит, как он извиняется. Твоё полное и безоговорочное возвращение. Триумф.

Лиам смотрел на веер, на самодовольную улыбку, и его тошнило. Вспомнил, как Юн, плача у него на плече, клялся, что никогда его не предаст. Вспомнил, как Квон, по-отечески обнимая его, говорил, что видит в нём будущее корейской музыки.

Театр. Всё это грёбаный театр. И вы оба первоклассные актёры.

— Нет, — сказал Лиам. Голос был твёрдым, как сталь.

Улыбка Квона застыла. Медленно закрыл веер. Щелчок прозвучал в тишине кафе, как выстрел.

— Что, прости? — переспросил он, и в голосе больше не было и тени дружелюбия.

— Я сказал: нет. Я не вернусь. Ни на каких условиях.

— Ты, кажется, не понял, в каком ты положении, мальчик, — прошипел Квон, наклоняясь вперёд. — Ты нарушил контракт. Ты принадлежишь нам. Я могу уничтожить тебя. Я могу подать на тебя в суд на такую неустойку, что ты до конца жизни будешь расплачиваться, выступая в дешёвых барах для пьяных рыбаков.

Лиам молчал. Он ожидал этого.

— Я вижу, тебя это не пугает, — Квон откинулся на спинку стула. — Упрямый. Всегда был упрямым. Что ж. Значит, придётся зайти с другой стороны.

Полез за своим планшетом. Несколько быстрых движений пальцами — и развернул экран к Лиаму.

На экране было видео. Зернистая запись с камеры наружного наблюдения. Лиам сразу узнал место, ворота дома деда Чхве. Увидел на записи… её. Киру. Как она выходит из дома. Видео было без звука, но всё было предельно ясно.

— Милая девушка, — протянул Квон. — Немного странная, правда? Я навёл справки. Волкова Кира. Русская. Приехала недавно. И… — он сделал драматическую паузу, — не разговаривает. Совсем. Очень трагичная история. Какая-то травма в прошлом.

Холод, который Лиам почувствовал в начале разговора, вернулся, но на этот раз он был ледяным, сковывающим. Понял, куда клонит Квон.

— Знаешь, как пресса любит такие истории? — вкрадчиво продолжал директор. — Я уже вижу заголовки. «Сломленный айдол Кан Мин-Джун нашёл утешение в объятиях немой деревенской девушки». Звучит, а? Романтично. Трагично. Публика будет в восторге. Конечно, им захочется узнать подробности. О её прошлом. О том, что с ней случилось в России. Журналисты — такие любопытные ребята. Они раскопают всё. Каждый грязный секрет. Каждую старую рану.

Он выключил планшет.

— Мы можем контролировать этот нарратив, Мин-Джун. Мы можем представить её как твою музу, твою спасительницу. Создать красивую историю для публики. Или… — он снова улыбнулся своей хищной улыбкой, — мы можем просто пустить всё на самотёк. И посмотреть, как стая гиен разорвёт эту бедную, беззащитную девочку на куски.

Это был мат.

Он не угрожал ему. Не угрожал его карьере, его деньгам.

Он угрожал ей.

Взял в заложники единственное чистое, настоящее, что появилось в его жизни за последний год.

Лиам смотрел на него, и в голове не было ни одной мысли. Только белый, раскалённый шум ярости. Сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Ещё секунда и перевернёт этот стол, и вобьёт самодовольное, холёное лицо в пол. Но не мог.

Посмотрел в окно. И увидел на другой стороне улицы её.

Кира.

Она стояла там, прячась за углом здания, и смотрела на них. И в её глазах увидел не страх. Он увидел сомнение.

Кира не могла сидеть на одном месте и ждать.

Выскользнула из дома, стараясь не попадаться на глаза деду. Она не знала, куда идёт, просто ноги сами несли её к кафе аджуммы Пак. Она держалась на расстоянии, прячась за углами зданий, за торговыми палатками. Увидела чёрный, хищный седан, припаркованный у входа. Видела водителя в строгом костюме, который курил у машины, оглядываясь по сторонам, как тюремный надзиратель.

А потом увидела их. Через большое, чистое окно кафе.

Лиам. И другой мужчина. Холёный, в дорогом костюме. Даже на расстоянии от него веяло властью и опасностью. Лиам стоял напряжённо, прямой, как натянутая струна. Мужчина, напротив, выглядел расслабленным. Он лениво обмахивался веером, его губы были растянуты в улыбке.

Кира не слышала слов. Но умела читать тишину. Умела читать язык тела.

И то, что она видела, пугало её.

Видела напряжённые плечи Лиама. Видела, как он сжимает и разжимает кулаки. Снисходительную, самодовольную позу мужчины. А потом увидела, как тот достал планшет и повернул экран к Лиаму. Лиам посмотрел на экран, и его лицо… оно изменилось. Оно стало бледным, почти серым. Он застыл, словно увидел призрака.

Что он ему показывает? — панически думала Кира. — Что такого может быть на этом экране?

Мужчина что-то говорил, его улыбка стала шире, хищнее. Лиам молчал. Просто сидел, глядя в одну точку, и выглядел так, словно из него выпустили весь воздух. Он ни спорил, не кричал. Выглядел… сломленным. Побеждённым.

А потом мужчина отложил планшет, сказал ещё что-то и снова раскрыл свой веер. Жест триумфатора.

Для Киры картина была ясной и ужасной. Его прошлое пришло за ним. Не чтобы наказать. Чтобы забрать обратно. Ему сделали предложение. Положили на стол контракт, власть, деньги, всё то, от чего он бежал. И он… он колеблется. Его молчание, бледность, неподвижность, для неё всё это было знаками не борьбы, а капитуляции.