Полная версия:
Товарищ Песня. Музыка Страны Советов
Ну, обошлось. Не обошлось только с холодной войной – вот она обороты набирала год от года. И когда встал вопрос о «зловредных культурных влияниях», джаз угодил под раздачу…
По-разному можно к этому относиться. Перегибов во все времена хватало.
Слушал Сталин и джаз, и народные песни, и оперу, и по старой революционной памяти – песни каторжан. Да и пел – с удовольствием. Музыку любил человек. Искусство. И понимал, что и другим то искусство придётся очень даже кстати. Ценз качества был высокий. Абы что на сцену не пролезало. Не пускали большевики.
Понимаю! Всё понимаю. Звучит дико. Даже и невыносимо. Из дня сегодняшнего. Из полностью свободного от «бессмысленных запретов» дня. Однако ж – как есть.
Увидал я розу в лесу,Что лила, как слёзы, росу.Ты ль так расцвела далеко,Милая моя Сулико?..Диаматограф счастья
Скажете, нет такого слова? Отчего нет? Вот же оно – написано.
Будто и не диафильм, и не кино, и не театр теней – всё сразу, про прошлую, оборвавшуюся в одночасье жизнь. Про не свершившееся и так никогда и не наступившее «цветущее мирное завтра». Кто помнит СССР, тот вспомнит и эти слова из газет, из журналов великой эпохи, которую именовали ещё «довоенное время».
Фильм «Сердца четырёх», а более того, заглавная его песня – мощнейший из её маркеров. Когда всё было возможно и все пути были открыты, но надвигалась буря неизбежной и страшной войны.
Войны, отнявшей всё, чем жили в первое советское мирное время – между Гражданской и Великой Отечественной.
Короткое время.
Яркое, как солнце в зените.
А потом были зенитки.
И доставали они со всех своих сил чёрные кляксы с крестами, что пришли рушить и наши дома, и нашу жизнь. Вернее – жизнь тех, кто был и жил до нас.
Когда я думаю о них, когда я думаю о времени, в котором они и созидали, и творили никем доселе невиданную реальность, приходит на ум одно: цивилизация титанов. Цивилизация великих воителей, бросивших вызов «обществу здравого расчёта и разумной конкуренции».
Хочется ещё добавить про «необходимое жизненное пространство» – тот здравый расчёт и та разумная конкуренция подразумевали удобное самоустройство за счёт нас – наших домов, наших земель, наших жизней и нашего будущего…
Пытаясь перенестись во времени в довоенную весну 1941-го, неизменно ощущаю столь острое биение жизни, что кажется: ещё одно мгновение, ещё одно мысленное усилие – и удастся раскрыть секрет, прозреть суть той несгибаемой веры и в дело своё, и в Победу, и в саму жизнь.
Тот самый секрет, что вёл каждого из них.
Мы можем только помнить и быть благодарными.
Всё стало вокруг голубым и зелёным,В ручьях забурлила, запела вода.Вся жизнь потекла по весенним законам,Теперь от любви не уйти никуда.Евгений Долматовский, будущий фронтовой корреспондент и поэт своего поколения. Освобождённая Западная Белоруссия, зимняя финская, Великая Отечественная. Ранение в голову и руку в Уманском котле, плен, дерзкий побег. Переход линии фронта в ноябре 1941-го, проверки, проверки… Возвращение в строй в январе 1942-го в звании батальонного комиссара в дивизию Александра Родимцева, легендарного героя Сталинграда. Личное присутствие на подписании акта безоговорочной капитуляции Германии. Это всё Долматовский. А так-то – строчка одна – «автор текста»…
И встречи редки, и длинны ожиданья,И взгляды тревожны, и сбивчива речь.Хотелось бы мне отменить расставанья,Но без расставанья ведь не было б встреч.Ещё раньше, чем для ленты «Сердца четырёх», Долматовский совершенно случайно и в самый последний момент написал по просьбе режиссёра фильма «Истребители» (1939) Эдуарда Пенцлина стихотворение «Любимый город». Как бывает – фильм почти сняли и поняли: не хватает главной песни.
Это именно стихотворение, а не просто текст песни.
Потому что лётчики были тогда – да и сейчас безусловно – не просто герои. Они – боги-покорители небес.
И надо было о тех богах – простыми и понятными словами.
И чтоб насквозь. Каждого.
И Долматовский справился, как никто другой. На музыку стихи положил Никита Богословский.
И какие бы времена ни стояли на дворе, мы поём, вторя голосу Бернеса:
В далёкий край товарищ улетает,Родные ветры вслед за ним летят.Любимый город в синей дымке тает:Знакомый дом, зелёный сад и нежный взгляд.Несколько лет – да почти все тридцатые – тьма надвигающейся войны висела над нашей страной. СССР, между тем, не только не собирался сдаваться, а всеми силами к войне, как к жесточайшей неизбежности, готовился. Каково это? Видеть в клочья разорванную Европу. Знать о том, что творят фашисты.
И без всяких розовых иллюзий понимать: придёт тот день, когда потребуется встать в строй.
И сражаться. Не на жизнь, а на смерть.
Ведь враг не просто страшен – он лишён человеческого обличья.
Так вот и жили – веря в жизнь.
И пели песни – правильные.
Может, наивные. Может, провидческие. Не нам о том судить. Важно другое – поём, поём десятилетиями и будем петь и дальше.
Пройдёт товарищ все фронты и войны,Не зная сна, не зная тишины.Любимый город может спать спокойно,И видеть сны, и зеленеть среди весны.«Сердца четырёх» – они с трудной судьбой. Фильм был принят худсоветом «Мосфильма» в феврале 1941-го. И не просто принят – признан безусловной удачей всего творческого коллектива ленты. Премьера была назначена на конец мая.
Но на майском творческом партактиве в Комитете по делам кинематографии Андрей Жданов разнёс ленту в пух и прах, как «не соответствующую грядущим событиям». Слишком водевильной, слишком весёлой показалась она тогда.
И я думаю: а если бы не «заметили»? Если бы пустили в прокат?
С какой горечью, быть может, смотрели бы её по всей стране. После 22 июня…
Лента пролежала на полке до осени 1944-го – Жданов был фигурой, «стальным ленинградцем», сложной личностью, но однозначно самоотверженной. Уж сколько на него вылили грязи за «светлые годы свободы»… Это, правда, другая история.
К зиме 1944-го потребовались фильмы про любовь. Про жизнь. По будущее завтра, которое становилось с каждым днём всё более возможным, зримым. Будущее после Победы.
И «Сердца четырёх» пустили в прокат 5 января 1945-го – под разгромную статью в «Правде» (что делать, бывало и такое) и абсолютный притом зрительский успех. Говорят, люди плакали в залах, не стесняясь слёз.
Плакали о том времени, о времени до Священной Войны, когда всё было так просто и так по-другому.
Ничего не вернуть. Вот только глядя на последние кадры ленты, где Галя и Шурочка Мурашова, а с ними старший лейтенант Пётр Колчин и учёный-биолог Глеб Заварцев машут нам руками и улыбаются – так искренне и так сердечно, из далёкого и вскорости страшного 1941-го – всё же верится, что вернуть можно.
Как и когда?
Нет ответа.
Есть только жизнь и судьба.
И путь – который каждому из нас надлежит пройти.
Любовь от себя никого не отпустит,Над каждым окошком поют соловьи.Любовь никогда не бывает без грусти,Но это приятней, чем грусть без любви…За Победу бороться
Определённо – ничто не могло смутить советскую власть.
Ни яхта. Ни лорд Гленарван. Ни Лондон. Ни прочие буржуазно-капиталистические декорации Жюля Верна. Советская власть умела разглядеть за любыми декорациями суть, глубинный смысл приключенческого повествования. «Дети капитана Гранта» (полностью опубликован в 1868 году), что ни говори, книга развлекательная, «роман для щекотания нервов» почтеннейшей публики.
И вот – этот самый роман та самая советская власть с блеском экранизирует в 1936-м. И ради чего?! Мало ли было тогда своих героев?!
Ради чего?
Чтобы мир воочию узрел: мы за преемственность подвига вне государств, наций и экономических укладов.
Мы за вечную эстафету крепости духа перед лицом пусть и самых страшных испытаний. Мы за Победу любой ценой.
То была эпоха пылающих сердец. Эпоха тектонических сдвигов сознания. Не тьму, нет, хоть и приписывают Красной Империи такое, не тьму несли мы миру – надежду на несбыточное, на построение царствия Божьего на земле – силами людскими, разумом, освобождённым от тысячелетнего рабского гнёта «сильных мира сего». Нелишне будет сказать, что не теми «сильными», а слабыми мира сего творится история.
Впрочем, тут уж кто на что учился и во что верует.
Кто привык за победу бороться,С нами вместе пускай запоет:Кто весел – тот смеется,Кто хочет – тот добьется,Кто ищет – тот всегда найдет!«Песенка Роберта». Она отпечатана в сознании каждого из нас, даже если и присутствует неистребимое желание песенку эту из сознания вытравить. Позабыть, чтобы жить не мешала. А ещё там про стальные мускулы, «про учёных, героев, бойцов» и прочую ерунду. Слова написал Василий Лебедев-Кумач. О его песенных текстах при случае будет разговор особый: «Священная война» – это он; как и «Легко на сердце от песни весёлой…».
Музыку написал Исаак Дунаевский. Вот о нём и поговорим.
Как там у древних?
«Всякому времени должно определить своё несравненное звучание».
Точно так получилось и в предвоенном СССР.
Дунаевский был мастером великим, одним из величайших в принципе. Принявшись за музыку к фильму «Дети капитана Гранта», кажется, всю свою мощь, весь свой внутренний огонь вложил он в воспевание жажды жизни. В воспевание счастья, обретаемого борьбой и трудом, испытаниями духа и тела, которые неизменно и всегда ведут к одному – к Победе.
Величественная, заставляющая выйти из оцепенения обыденности увертюра к фильму – вот пик его творений. Если бы можно было определить нерв эпохи, нерв того великого времени, если бы можно было облечь его в звучащую, зримую форму – это и была бы она, увертюра к «Детям капитана Гранта». Увертюра к приключенческому фильму по роману давно ушедшего в небытие французского автора.
Весь советский проект, вся метафизика его – были одним великим и страшным, никем прежде невиданным, захватывающим дух приключением. С обрыва в бездну, воспарив на крыльях, неведомо откуда взявшихся, и на вере в казалось бы немыслимое, никем и никогда недостижимое вовсе!
Потому и не удивляйтесь – «Дети капитана Гранта» имели ошеломляющий успех. А музыка из фильма, она стала гимном, святой заповедью – пусть и вопреки всему, а наша возьмёт!
А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер,Веселый ветер, веселый ветер!Моря и горы ты обшарил все на светеИ все на свете песенки слыхал.Спой нам, ветер, про дикие горы,Про глубокие тайны морей.Про птичьи разговоры,Про синие просторы,Про смелых и больших людей!Несколько слов о Роберте – это ведь он песенку поёт. Роберта сыграл двенадцатилетний мальчишка, школьник Яков Сегель. Помните, как лихо он сидит в седле? Всего-то – верховой езде его обучил за одну ночь Александр Птушко, который служил в Первой конной армии. Тот самый Птушко, что снял в 1935-м «Нового Гулливера» («Моя лилипуточка» – помните?), в 1939-м – «Золотой ключик», а после войны – известные и шедшие по всему миру фильмы-сказки «Илья Муромец», «Сказка о царе Салтане», «Садко».
В 1967-м Уолт Дисней самолично предлагал Птушко «любую кинематографическую площадку Америки». На что Александр Лукич, в свойственной одному ему манере, отвечал: «Благодарствую! Однако ж вынужден вам отказать. Моя съёмочная площадка – моя Родина. Россия!»
А мальчик Яков Сегель вырос, прошёл всю войну, орденоносцем вернулся в мирную жизнь. Отучился на режиссёрском факультете ВГИКа, пришёл на студию Горького и в 1956-м вместе со Львом Кулиджановым снял фильм «Дом, в котором я живу».
Если что, учениками мастерской Якова Сегеля были и Леонид Нечаев, и Станислав Говорухин.
Простая история, правда? Ничего примечательного. Жизнь как жизнь.
Нам бы сейчас такую.
Спой нам, ветер, про славу и смелость,Про ученых, героев, бойцов,Чтоб сердце загорелось,Чтоб каждому хотелосьДогнать и перегнать отцов!Вот вам и развлекательное синема.
Вот вам и песенки Исаака Дунаевского.
Была там ещё одна, которая, как говорят, «и в труде и в бою помогает». Более прочего именно что в бою – «Песенка о капитане». Тоже на стихи Лебедева-Кумача. И на музыку Исаака Дунаевского. По мне, так лучший заряд бодрости, смелости и веры в Победу из всех существующих в «лёгком жанре» (ох и доставалось Дунаевскому при жизни за этот «лёгкий жанр»).
В лёгком жанре…
Иногда улыбнуться – означает победить смерть.
Это и есть несравненное звучание предвоенной советской эпохи.
Жил отважный капитан,Он объездил много стран,И не раз он бороздил океан.Раз пятнадцать он тонул,Погибал среди акул,Но ни разу даже глазом не моргнул.И в беде,И в боюНапевал он эту песенку свою:«Капитан, капитан, улыбнитесь,Ведь улыбка – это флаг корабля.Капитан, капитан, подтянитесь,Только смелым покоряются моря!»О пользе пропаганды
Во всяком советском доме, в каждой квартире была стена. И висело на той стене радио. «Тарелка» ещё его называли. И лилось из той тарелки одноканальной – что?
Широка страна моя родная,Много в ней лесов, полей и рек!Я другой такой страны не знаю,Где так вольно дышит человек.Пропаганда. Правильно? На стихи Лебедева-Кумача и на музыку Исаака Дунаевского. А слушается, даже и сегодня – вот не оторваться.
А почему? А потому что правда.
Страна наша огромная, и нет ей ни конца ни края. И дышится в ней вольно, потому как духу нашему великому только в таких просторах и можно развернуться – аж до хруста в плечах!
Просторы.
Что русскому хорошо, то немцу смерть.
По мемуарам и воспоминаниям, более всего страдали от просторов наших гитлеровские танкисты. Вот был лес, который никак не мог кончиться, сразу за ним начинались бесконечные деревни, а сразу за деревнями – бесконечные поля, а за ними новые, а потом другие… Так, собственно?!
И сидели бы в своём курятнике тесном, где всё конечно. Чего к нам-то попёрлись? Тошнит, укачивает, мозг не считывает расстояний, а всё одно – лишь бы зубами ухватиться и клок оторвать. Сволочи…
А тарелка – она про своё.
От Москвы до самых до окраин,С южных гор до северных морейЧеловек проходит, как хозяинНеобъятной Родины своей.Как хозяин. Настоящий. Не прискакавший невесть откуда с идеями облагораживания дикарей.
Это тоже называется «пропаганда». И если сделана та пропаганда хорошо, то и работает она безотказно, и всегда приходится к месту.
В том числе в решающие моменты истории.
Выступил Черчилль с речью в поддержку СССР вечером 22 июня 1941-го. Что он там сказал?
В 4 часа этим утром Гитлер напал на Россию. Все его обычные формальности вероломства были соблюдены со скрупулёзной точностью. Между странами действовал торжественно подписанный договор о ненападении. Германия не высказала ни единой претензии по поводу его невыполнения. Под прикрытием его ложных гарантий немецкие войска выстроили свои огромные силы в линию, протянувшуюся от Белого до Чёрного морей, и их военно-воздушные силы и бронетанковые дивизии медленно и методично заняли позиции.
Всё, что я знаю на текущий момент – русский народ защищает свою родную землю и его лидеры призвали к сопротивлению до последнего. Я вижу русских солдат, как они стоят на границе родной земли и охраняют поля, которые их отцы пахали с незапамятных времён. Я вижу, как они охраняют свои дома…
По окончании выступления Черчилля, не желая давать в эфир «Интернационал», который до 1944 года был официальным гимном СССР, Би-би-си транслирует песню «Широка страна моя родная».
Вот вам и исторический момент.
Над страной весенний ветер веет,С каждым днем все радостнее жить.И никто на свете не умеетЛучше нас смеяться и любить.Сейчас тарелок на стенах домов и квартир наших нет. Разве что декоративные. Радио стало многоголосым, невероятно щедрым на предложение – хочется иногда, чтоб уже оно бы и помолчало. А песня… Песня остаётся с человеком. И с историей страны. С историей Родины.
И никогда и никто не поймёт, что же первично – пропаганда или истинное искусство, которое стало грозным оружием пропаганды.
Да и не надо ничего тут понимать.
Настоящее – оно и есть настоящее.
И не требуются к нему никакие многозначительные пояснения.
Включаем тарелку.
Пусть даже и внутреннюю.
Дни войны
Свечи огарочек
Было время: мы ходили пешком под столами, и была там своя маленькая жизнь. А вверху, где взрослые жили-пировали, как и положено у нас в дни великие – на широкую ногу, чаще другого в майские дни звучало одно: «Лишь бы не было войны!..»
И сходились рюмки-бокалы.
Это навсегда осталось в крови.
Как заклинание, заговор от бешенства тупой и сытой жизни.
Альманах 1961 года выпуска, найденный мною, восьмилетним и беззаботным, в библиотеке Лесной Школы (был такой проект ВЦСПС), где много было про войну. Про нашу горькую и страшную Победу. Про лётчиков и моряков. Пехоту и танкистов. Про всех.
Я тогда и заболел той Войной. И долго мне снилось по ночам, что бегу через хлебное поле и не успеваю – срезают немецкие автоматчики. Сон этот неотступно настигал меня несколько лет. Уж и не знаю почему – память ли о прошлом, а может, и настоящее прошлое.
Тёмный зал с экраном в вечность и алой надписью – «Огненная дуга». Песни, от которых сжимались маленькие наши и наивные, честные сердца.
«Освобождение» я смотрел в кино с друзьями много раз – десять копеек, и война твоя. Почти каждый год фильм крутили по всей стране на большом экране. Мы ходили ватагой, орали что-то, на нас шикали иногда, но не особо. Больше всего мы любили, понятное дело, пятую серию – «Последний штурм». Это там мы впервые услышали:
Ещё немного, ещё чуть-чуть,Последний бой – он трудный самый,А я в Россию, домой хочу,Я так давно не видел маму!С тех времён песня Ножкина застряла у меня в голове, и я при случае, когда было особенно тошно что-то нелюбимое делать, повторял про себя: «Ещё немного, ещё чуть-чуть!» Смешно, конечно. Сейчас смешно.
Про маму – после слов песни впервые ощутил нездешний внутренний холод: что, если мамы нет? Тогда и обиды детские, и всякая ерунда отступили; я стоял перед пропастью, и не было ничего и никого – если не было мамы.
Музыка того времени, тех фильмов растворялась в наших мыслях и чувствах. Она была с нами неотступно – концерты в Колонном зале Дома Союзов, радио, фильмы.
И сквер Большого Театра.
Мне было почти одиннадцать. 1980-й.
Мы пришли туда утром, и я смотрел на людей «из кино», живых и смеющихся, плачущих и поющих.
Не знаю, сколько я там пробыл. Долго. В тот день накрыло меня уже насовсем – когда отдал свои три гвоздички здоровенному грузному дядьке в кителе с погонами и орденами. Мне тогда показалось, что им и счёта нет, а какой род войск – вспомнить не могу. Он прижал меня так, что хрустнуло внутри, поцеловал в щёку, и медали звенели, и пахло от него табаком и одеколоном. И ещё слёзы. Он плакал. И они, слёзы, остались на моём лице тоже.
Как причастие.
Точно Бог показал пальцем: «Помни!»
«Белорусский вокзал» меня поначалу разочаровал. Никак я не мог в том возрасте понять – фильм про войну, а войны и нету! Разговоры, разговоры. Но песня…
Это когда вырастаешь, узнаёшь, что написал её Окуджава – и слова, и музыку, вернее, мелодию. И что понравилась она Шнитке, а тот решил её аранжировать, превратить в «марш прорыва». И вышло что-то невероятное, пронзающее насквозь, навылет.
А тогда – были слова.
Вместе с гитарными переборами они как камни крепости – если только до основания снести; в любом другом случае – отпечатаны навечно.
Понять героев «Белорусского вокзала» я смог в совсем уже зрелом возрасте – лет в тридцать, наверно. И с тех пор, когда закипает внутри оттого, что люди вокруг простейших вещей о войне не знают, не разбирают уже, где свой, где чужой, кто на чьей стороне был и за кем правда – смотрю его.
Ничего ведь не изменилось.
Фронтовики уходят, ушли…
Но своя красная ракета для каждого из нас – случается в любой из дней.
Наше дело – помнить.
Здесь птицы не поют,Деревья не растутИ только мы плечом к плечу…Горит и кружится планета,Над нашей Родиною дым…Взлетает красная ракета,Бьет пулемет неутомим…До самых вражеских ворот,Такие, брат, дела…Нас ждет огонь смертельный,И все ж бессилен он…А нынче нам нужна одна победа!Одна на всех, мы за ценой не постоим.В тот день у Большого играл развесёлый дед-баянист в бескозырке. И частушки сыпал. И всякое. А потом запел «В лесу прифронтовом».
С берез, неслышен, невесом,Слетает желтый лист…Так что ж, друзья, коль наш черед, —Да будет сталь крепка!А коль придется в землю лечь,Так это ж только раз…И что положено кому —Пусть каждый совершит.И воцарилась какая-то вселенская тишина. Осенью запахло. Дымом 1941-го. Когда ничего не известно точно, кроме одного лишь: путь к жизни мирной лежит через войну.
Тоже мимолётно, на уровне рефлекса, кожей, чутьём уловил: вот он – ужас одномоментного крушения обыденности. Стакан воды, и то, может, выпить не придётся…
И опять, только годы спустя, когда наконец дорос, допыхтел «почитать, разузнать что к чему» – узнал, что стихи Исаковского, а музыка Блантера. И что они же в 1938-м написали «Катюшу». И что Исаковский, не попавший на фронт по причине слабого зрения, писал Блантеру: «Может, этими стихами обеспечу хоть какое-то участие в войне…»
Вместе они написали и «Враги сожгли родную хату». В детстве это была страшная особо, внутренней своей обречённостью и неимоверной ценой победы, песня. Я и сейчас замедляю шаг, когда слышу или вспоминаю:
Я шел к тебе четыре года,Я три державы покорил…И на груди его светиласьМедаль за город Будапешт.«Что нам тот Будапешт? Пусть бы разбомбили их всех наши!» – «Надо было Берлин катюшами! Тысячу катюш! Или десять тысяч!» Это в темноте, в общей палате той самой Лесной Школы (жили как в раю – спасибо СССР). Мы строили военные планы, думали, как лучше «пришибить и размазать» немцев, чтобы без потерь, чтобы домой вернулись солдаты советские.
А пели на Девятое мая – «Священную войну». Вздрагивали на сцене от первых нот, в горле вставал комок, и как-то не очень складно, но выводили:
Не смеют крылья черныеНад Родиной летать!..И казалось, что можно изменить многое, можно прямо отсюда шагнуть в пекло и погнать фрица. Чёрт знает что это такое, когда ты маленький, а внутри клокочет, как в котле, и вот сейчас сорвёт башню…
Оказалось, что у Лебедева-Кумача в первом варианте был ещё один куплет. Мы тогда и не знали – думаю, это противопоставление света и тьмы вознесло бы наши ребяческие страсти на совсем недостижимую высоту:
Как два различных полюса,Во всем враждебны мы:За свет и мир мы боремся,Они – за царство тьмы.Странно, почему не пошло.
Не поют сейчас так.
А музыку Александрова поначалу, в первые месяцы войны, её считали слишком трагической и мрачной – но лишь до середины октября 1941-го, когда враг вплотную подошёл к Москве, и стало ясно, что или мы – или нас. Нет никаких слов объяснить, на что эта песня воздействует – может и мёртвого с поля поднять, и в атаку бросить.
Как и гимн СССР, написанный им же.
Есть в мире вещи, не стираемые ластиком истории.
Ленинградская симфония Шостаковича.
Словно увидел он, прозрел марширующие колонны, железную гадину, вползавшую в наши пределы. В сознании всё смешалось: чёрно-белая хроника, открывающиеся бомболюки, бесноватый на трибуне, закатанные рукава вермахта, костры книг…
Исполнение её в блокадном Ленинграде 9 августа 1942-го. Оркестр Ленинградского радиокомитета под управлением Карла Элиасберга, дополненный музыкантами полковых оркестров. Кто в чём, еле живы – но такая воля, несгибаемая стальная воля… Где нам сейчас взять такую?!
Большой зал Ленинградской филармонии, до отказа забитый измученными, но нашедшими силы слушать музыку людьми, залитый светом хрустальных люстр – горят все до одной, невзирая на воздушную тревогу и рёв сирен.
Огонь из всех калибров, всеми артиллерийскими силами Ленинграда – чтобы задавить немцев хоть на время, пока звучит музыка, транслируемая и им, на передовую, в их чугунные головы с жирными распластанными орлами на касках.
Да горят они в аду.
Вечно.
Добавьте им градуса.
Когда такое входит в сознание с детства, нет ничего, что может заставить посмотреть на прошлое «немного под другим углом». И выговаривается у меня только одно название города – ЛЕНИНГРАД.
Ничего страшнее музыки.
Ничего прекрасней…
«Офицеры».
Смотрено и пересмотрено.
Всегда хотелось другого конца, чтобы вернулись, чтобы дома все до единого… Но есть такая профессия – Родину защищать. И нет выбора посреди судьбы.
Уж как Агранович (фронтовик и геройский парень, многие его тексты ушли в народ) сочинил, услышал с небес…
От героев былых времен не осталось порой имен, —Те, кто приняли смертный бой, стали просто землей и травой…Это те, кто в штыки поднимался, как один, те, кто брал Берлин.Нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой…И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть.
