Адлер: девять дней

Я спросил:

— Она знала про крест?

Виктор посмотрел на меня долго.

— Она знала, что вам будет тяжело.

— Это не ответ.

— Вы сейчас ответ ищете или хотите, чтобы всё наконец стало управляемым?

Я хотел возмутиться. Очень. Во мне сразу поднялось всё артёмовское — ирония, злость, желание сказать, что он пришёл в чужой дом с папкой, загадками и дешёвой мудростью, а теперь ещё устраивает духовный квест. Я почти почувствовал удовольствие от будущей фразы. И почти сказал. Потом вспомнил старика с голубями. И чай, который я купил слишком поздно. Почти-фраза осталась во рту. Горькая. Но я её не сказал. Виктор заметил. Не похвалил. Слава Богу.

— Про крест, — сказал он тише, — я сам не всегда понимаю. Я знаю только то, что он не ваш.

— Он у Степана, — сказал Макс.

— Вот поэтому и осторожнее. Носить — не значит распоряжаться. Каждый несёт свой крест. Даже если на шее ничего нет. И Нина молилась, чтобы вы свой крест несли достойно и не бросили.

Степан сел на табурет.

— А если не готов?

— Ты уже несёшь свой крест. Не только тот, что на шее. Крест — это не инструмент. Нельзя сказать — теперь у нас есть знак, сила, доступ, право. Крест — это символ. Он скорее спрашивает, чем помогает — пойдёшь туда, где будет больно, или нет?

— Так что же делать, если я всего этого не понимаю. И пока не готов.

— Значит, так и сказать.

— Кому?

— Богу. Себе. Брату. Человеку за дверью. Порядок не всегда важен.

Степан кивнул.

Макс провёл пальцем по краю стола.

— Вы сказали — «на что вы подписались». По телефону.

— Я так не говорил.

— Сказали почти так.

— Возможно, вы услышали так.

Макс поднял глаза.

— Не играйте словами.

— Не играю. Это важно. Вы ни на что не подписались. Нина Васильевна не могла решить за вас. И Бог, кажется, тоже так не делает. У вас остаётся возможность отказаться.

— И что будет, если отказаться?

— Ничего особенного.

— То есть?

— Будете жить дальше.

Макс недоверчиво усмехнулся.

— Очень страшное предупреждение.

— Самое страшное, — сказал Виктор. — Жить дальше и делать вид, что тебе ничего не показали.

Я не знаю, что было у Макса на лице. Я смотрел на ключ. Маленький. Обычный. Такие ключи лежат в ящиках годами, теряются, потом находятся под пачкой старых квитанций. На нём была царапина и зелёное пятнышко у бородки.

И всё равно от него становилось тесно.

Отец вернулся на кухню, убирая телефон в карман.

— Почему вы пришли сейчас? — спросил он. Голос у него был тихий.

Виктор повернулся к нему:

— Она говорила мне — после груши.

Макс резко посмотрел на меня.

— Вы следили?

— Нет.

— Тогда откуда знаете?

Виктор снова отошёл от стола к окну. Посмотрел в окно. На сад. На подпорку.

— Нина Васильевна однажды сказала — «Пока они не подойдут к груше сами, нечего им объяснять. Будут слушать не про людей, а про себя».

Я машинально потёр запястье.

Степан прошептал:

— Она знала.

Никто не спросил — что. Каждый услышал своё.

Виктор закрыл папку.

— Я не буду объяснять вам восемь ключей.

Вот теперь слово прозвучало полностью. Восемь. Восемь ключей. Я даже забыл вдохнуть.

Макс сказал:

— Что значит восемь?

— Пока — ничего.

— Вы только что сказали.

— Да. И это уже больше, чем надо.

— Удобно.

— Если бы я хотел удобства, принёс бы схему. Вы бы все быстро нашли, за что ухватиться. Вы бы обрадовались, Максим Иванович. Артём Иванович записал бы. А Степан Иванович, наверное, пошутил бы первым, чтобы не решать сразу.

Степан тихо сказал:

— Ну вообще да.

— Поэтому схемы не будет.

Макс сцепил пальцы.

— Тогда зачем говорить число?

— Чтобы вы не перепутали дверь со случайностью, когда она откроется.

— Это всё равно схема.

— Нет. Это предупреждение.

— О чём?

Виктор наконец посмотрел на всех троих сразу.

— О том, что там не призы. Там люди. Часто именно те, к кому совсем не хочется идти. Иногда это будет чужой. Иногда близкий. А иногда — вы сами. Не самые приятные.

Чайник тихо щёлкнул — и это было всё, что в кухне ещё двигалось.

Я вдруг понял — Виктор не производит впечатления человека, который рассказывает красивую концепцию. Он говорил как тот, кто уже открывал и жалел.

— Вы пожалели? — спросил я.

Он кивнул.

— Много раз.

— Тогда почему продолжали?

— Потому что они и так там.

— Кто?

— Люди за дверями. Ты можешь не открывать. Можешь не знать имени. Можешь идти мимо и думать, что это не твоё. Но они там. И ты уже слышишь.

«Ты уже слышишь».

Я вспомнил старика с голубями. Марфу на пороге. Степана у груши. Макса с рукой на моём запястье. Отца, который смотрел не на грушу, а рядом.

Все эти двери уже были. А мы всё это называли просто — так вышло, случай, разговор, надо было съездить.

— А если открыть не туда? — спросил Степан.

— Откроете не туда.

— И всё?

— И всё. Потом либо извинитесь. Либо придумаете, почему были правы.

— Утешили, — сказал Степан.

Виктор чуть улыбнулся.

— Нина Васильевна лучше утешала. Я только предупреждаю.

Макс сказал:

— Допустим, мы возьмём этот ключ. Что дальше?

— Положите на стол.

— И?

— Ничего.

— Серьёзно?

— Да. Не открывайте сегодня. Завтра — тоже, если не можете без любопытства. Сначала девятый день. Не потому что дата волшебная. Просто пусть между ключом и вашим любопытством будет молитва.

Макс хотел возразить. Но он посмотрел на отца и промолчал.

Отец сидел очень тихо.

— Вы её любили? — спросил он вдруг.

Виктор опустил глаза.

— Да.

— Как?

Вопрос был странный. Неловкий. Почти детский.

Виктор подошёл к столу. Сел. Взял чашку и сделал глоток.

— Как человека, который не дал мне стать окончательно правым.

Отец кивнул. Кажется, понял. Я — не до конца. Но почувствовал. С Ниной так часто было. Смысл доходил потом, а стыдно становилось сразу.

Виктор встал.

— Я пойду.

— Подождите, — сказал я.

Он остановился.

— Вы ещё придёте?

— Если позовёте.

— А если не позовём?

— Тогда не приду.

— Просто так?

— Просто так.

Это было почти неприлично — человек, который знает что-то важное, не лезет объяснять.

Макс тоже встал.

— Оставьте номер.

— Он у Артёма Ивановича.

— И у меня оставьте.

Виктор посмотрел на него.

— Зачем?

Макс не сразу ответил.

— Чтобы не зависеть от Артёма.

Степан всё-таки усмехнулся.

Но Виктор кивнул.

— Честно. Запишите.

Макс достал телефон. Пока он записывал номер, я увидел, что у Виктора на правой руке нет двух фаланг на мизинце. Почему-то раньше не заметил. Палец был покалечен давно и аккуратно — если такое вообще можно сказать о травме. Я не спросил.

Виктор надел пальто. У двери он обернулся.

— И ещё.

Мы все посмотрели.

— Когда вам предложат простое объяснение — не спешите радоваться.

— Кто предложит? — спросил Макс.

— Кто-нибудь предложит. Обязательно. Так, чтобы никому не было больно, никто ни за что не отвечал и Бога можно было не вспоминать. Очень удобно. Особенно умным, сильным и уставшим.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Макса, потом на Степана.

— Не берите сразу.

Степан тихо сказал:

— Это вы сейчас каждому отдельно сказали или всем сразу?

— Да.

И вышел. Я проводил его до калитки.

***

Сад молчал. Груша стояла с подпёртой веткой. У калитки Виктор остановился.

— Артём Иванович.

— Да.

— Вы будете писать лог?

— Наверное.

— Пишите.

Я удивился.

— Вы же сказали — потом.

— Сейчас уже потом.

— И что написать?

— То, что не захотите.

— Очень полезный совет.

— Самый полезный.

Он вышел на улицу. Я закрыл калитку. Потом постоял ещё немного.

Можно было сразу достать телефон. Записать — «Виктор. Факт 1. Появился в четверг». Господи, даже в голове это звучало мерзко. Как будто человек вошёл в дом, а я уже превратил его в раздел. Я не достал телефон.

Вернулся на кухню. Ключ лежал на столе. Никто его не трогал.

— До девятого дня пусть лежит, — сказал отец.

Макс открыл рот. Закрыл.

— Хорошо, — сказал он.

Степан положил рядом мяту.

— Чтоб не одиноко было, — сказал он.

Глава 18. Артём. До девятого дня

Артём. Адлер. Февраль 2021 года, четверг.

После ухода Виктора дом стал длиннее. Стены остались там же — коридор, кухня, бабушкина комната, маленькая веранда, сени, где у двери висели куртки, которые уже три дня пахли дождём, чужим табаком и похоронами.

На столе маленький ключ с зелёным пятном у бородки. Никакого вида, а всем теперь занимайся.

Я сел напротив двери из кухни. Тоже дверь.

— Двери, — сказал Виктор перед уходом.

Двери. Я повторял это слово про себя.

Я провёл рукой по краю. Осмотрел кухню. На кухне были те же — Макс, Степан и тётя Валя. Только отец ушёл встречать маму. Макс стоял у окна и смотрел во двор. На весь дом сразу. Так смотрят на объект, который нужно оценить — состояние, риски, расходы, срок ремонта, ликвидность, документы. Раньше я бы именно так и подумал. Теперь не был уверен.

— Что? — спросил Степан.

Макс не обернулся.

— Ничего.

Степан повернул голову ко мне. Я пожал плечами. Врать не хотелось, а правду я ещё не нашёл.

Тётя Валя уже чистила картошку. Это было почти невыносимо. Мы только что говорили с человеком, который знал бабушку с какой-то страшной, не нашей стороны. Мы услышали про двери, долг, людей, про то, что бабушка не хранила никакую «механику», а просто всю жизнь ходила туда, куда другие не доходили. А на кухне тётя Валя сидела на табуретке и чистила картошку тонкой, почти прозрачной стружкой.

— Садитесь. Есть будете?

— Нет, — сказал я.

— Будете, — сказала тётя Валя. — С утра на ногах.

Степан тихо усмехнулся.

— Тут демократия, как я понял.

— Демократия у вас в телефонах, — сказала тётя Валя. — А у меня картошка остывает.

Макс сел. Телефон положил рядом, экраном вниз. Правда, телефон лежал так близко к его правой руке, что подвиг оставался в зоне быстрого доступа.

— Валентина Петровна, — сказал он, — нужно уточнить по девятому дню.

Тётя Валя не подняла головы.

— Что уточнять?

— День. Время. Храм. Люди. Поминки дома или в кафе.

— День — воскресенье.

Макс нахмурился.

— Если считать с понедельника после похорон, получается вторник.

Тётя Валя перестала чистить. Посмотрела на него.

— Считать надо не с похорон, Максим. Смерть была в субботу. Суббота — первый день. Воскресенье — второй. Понедельник — третий. Вторник — четвёртый. Четверг сегодня — шестой. Девятый — в воскресенье.

Она сказала это просто. Без поучения. Как будто объясняла, где лежит соль.

Макс медленно кивнул.

— Понял.

— Не всё, что считают, считается от документов, — добавила она.

Степан кашлянул в кулак. Я посмотрел на него.

— В воскресенье, значит, — сказал Макс.

— В воскресенье.

Он открыл было телефон, потом закрыл.

— Я перенесу билеты.

Я поднял глаза.

— Ты собирался уезжать?

— Я собирался работать с фактами, — сказал Макс.

— Факт — похороны прошли. Факт — у всех дела. Факт — дом нельзя оставлять без решения. Факт — девятый день в воскресенье. Значит, билеты нужно переносить.

— Очень душевно.

— Артём.

— Что?

— Не начинай.

Я хотел начать. Очень хотел. После Виктора во мне всё торчало наружу — недосказанное, злость, вопросы, какие-то обрывки чужих фраз. Хотелось найти виноватого в том, что ничего не понятно. Макс подходил идеально. Он сидел рядом, говорил «факт», «решение», «перенести», и его можно было обвинить в сухости, в контроле, в привычке оформлять живое как задачу.

Но на столе лежала картошка. Тётя Валя чистила её для нас. Бабушки больше не было. И если я сейчас начну, то это будет не правда. Это будет привычка.

— Не начинаю, — сказал я.

Макс посмотрел внимательно. Не поверил. И правильно сделал.

— Степан? — спросил он.

— А?

— У тебя билет когда?

— Был на завтра.

— Был?

Степан почесал затылок.

— Я не отменял. Просто… не смотрел.

— Посмотри.

Степан достал телефон. Пока он искал приложение, пришло сообщение. Я увидел только имя вверху экрана: «Гарик Мск».

Степан тоже увидел. Палец замер.

— Кто? — спросил Макс.

— Никто.

Слово вышло быстро. Слишком быстро. Степан сам это понял. Поморщился, как будто прикусил щёку.

— Не никто. Гарик. Зовёт в Москву. Типа, раз я всё равно… — он махнул телефоном, — ну, всё равно после похорон, давай заедешь. Народ будет. Отвлечёшься.

— Очень своевременно, — сказал я.

Степан посмотрел на меня без обиды.

— Ага.

Тётя Валя положила очищенную картофелину в миску.

— От горя отвлекаться нельзя, — сказала она. — От горя надо отходить. Это разные вещи.

На кухне стало тихо. Фраза была простая, почти бытовая. Но у неё внутри было больше порядка, чем во всех Максовых списках и моих логах вместе взятых.

Степан смотрел в телефон. Я не видел его лица полностью, только сбоку — нос, щека, сжатый рот. Он мог написать что угодно. «Да, брат, после воскресенья». «Давай». «Надо выдохнуть». «Я наберу». И это было бы нормально. Никто не имел права требовать от него сидеть в бабушкином доме до конца жизни. Но я сидел и ждал. Стыдно признаться — ждал как тест. Вот сейчас Степан либо пройдёт, либо нет. Тётя Валя булькнула новой картофелиной. Я отвернулся от Степана. Стало противно — я уже проверял его, как пункт в списке. Степан набрал несколько слов. Стёр. Набрал снова. Потом положил телефон экраном вниз рядом с Максовым.

— Что написал? — спросил Макс.

— Что я до воскресенья здесь.

— А после?

— После будет после.

Степан провёл языком по зубам и криво улыбнулся.

— Не героизм, если что. Просто… не хочу сейчас убегать.

— Никто и не говорил про героизм, — сказал Макс.

— Ты не говорил. У тебя это в лице было.

Тётя Валя поставила перед нами тарелку с хлебом.

— Ешьте. Пока решаете, решайте с хлебом.

Мы ели.

После еды Макс всё-таки взял телефон.

— Тогда по порядку. Девятый день — воскресенье. Нужно решить. Кто остаётся до воскресенья. Что с домом, что с ключами, что с людьми из блокнота. Что говорить родителям. Что делать с Виктором.

— Виктор — не пункт, — сказал я.

— Я не сказал, что пункт.

— Сказал.

— Я сказал «что делать с Виктором». Это вопрос.

— С людьми так не говорят.

Макс поднял на меня глаза.

— Правда?

Одно слово. Но я сразу понял, куда он ударил. В блокнот. В мои заметки. В то, как я уже несколько дней пишу людей строками, гипотезами и выводами.

— Ладно, — сказал я.

— Нет, не ладно. Ты сейчас снова сделал вид, что у нас разные болезни. У меня — контроль, у тебя — истина. Удобно.

Степан осторожно отодвинул тарелку.

— Может, не за едой?

— Мы всё время не там, — сказал Макс. — Где тогда?

Он говорил тихо.

Я посмотрел на тётю Валю. Она молча собирала картофельные очистки в газету. Не вмешивалась. Наверное, потому что это уже было наше.

— Хорошо, — сказал я. — Где тогда?

Макс провёл ладонью по лицу.

— Здесь. Сейчас. До воскресенья мы остаёмся все трое. Дом не продаём. До девятого дня — только текущие вещи.

— Это ты решил? — спросил Степан.

— Предлагаю.

Степан кивнул.

— Слышится непривычно.

— Самому неприятно.

Я почти улыбнулся. Почти.

— Дальше, — сказал Макс. — Ключи. Бабушкины ключи от чужих дверей. Их нельзя держать просто так. Нельзя и раздать непонятно кому. Нужно понять, чей какой.

— И обзвонить людей, — сказал я.

— Да.

— Но не всем сразу.

Макс посмотрел. Я понял, что повторил Виктора.

— Не всем сразу, — сказал я. — Он прав. Человек не шкаф.

Степан усмехнулся.

— Хорошо, что хоть не тумбочка.

И тут же посмотрел на тётю Валю.

— Извините.

— За тумбочку? — спросила она.

— За всё сразу, на всякий случай.

— Это удобно, — сказала тётя Валя. — Но мало.

Степан закрыл рот. На этот раз не из-за металла, кажется. Просто понял. Макс встал, взял со шкафа синюю коробку с ключами. Поставил на стол. Коробка выглядела невинно. Жестяная, с облупившимся цветком на крышке. Внутри — связки, бирки, старые брелки, один ключ с красной ниткой, один маленький, почти игрушечный, один тяжёлый, похожий на ключ от сарая или ворот. Я уже видел её после Марфы. Но сейчас она выглядела иначе. Будто в коробке лежали не ключи, а люди, до которых мы ещё не дошли.

— Нужен список, — сказал Макс.

Я достал телефон. Макс посмотрел. Я замер.

— Бумага, — сказал он.

— Почему?

— Потому что в телефоне ты опять сделаешь из этого лог.

Тётя Валя поднялась, достала из ящика школьную тетрадь в клетку. На обложке был нарисован тигр. Видимо, чья-то старая, ещё детская.

— Пишите.

— У бабушки была отдельная? — спросил я.

— У Нины на всё было отдельное, — сказала тётя Валя. — А теперь у вас будет вот тигр.

Степан фыркнул.

— Серьёзный тигр.

— Серьёзнее вас троих.

Макс открыл тетрадь. На первой странице написал — «До девятого дня». Потом остановился.

— Нормально? — спросил он.

Никто не ответил. Он ниже написал — «Позвонить». Ещё ниже — «Прийти». Потом помолчал и добавил — «Не забыть». У меня внутри что-то неприятно сжалось. Потому что это были почти бабушкины слова.

— Давай я, — сказал Степан.

Макс удивился.

— Что ты?

— Писать. У тебя почерк как у врача, который мстит пациентам.

— У меня нормальный почерк.

— У тебя приказной почерк.

— Это вообще что значит?

— Видно, что буквы сами подписали какой-нибудь договор.

Я не выдержал и коротко рассмеялся.

Тётя Валя тоже улыбнулась. Впервые за день. Макс посмотрел на нас всех, потом отдал ручку Степану.

— Пиши.

Степан взял ручку. Почерк у него был не лучше. Но мягче. Буквы прыгали, как будто не знали, в какую сторону им жить.

— Первый кто? — спросил он.

— Марфа, — сказал я.

— У Марфы уже были, — сказал Макс.

— Поэтому и первая. Чтобы не забыть, что уже были.

Макс подумал.

— Логично.

Степан написал — «Марфа. Зайти в пятницу. Славка — документы? Не давить».

— «Не давить» зачем? — спросил Макс.

— Для нас, — сказал Степан.

Макс кивнул.

— Дальше Лида, — сказал он. — Девятый день. Придёт с Костей. Спросить про чай.

— Ты уже спрашивал, — сказал я.

— Ещё раз не вредно.

— Только не как анкету.

— Я понял.

— Правда?

— Нет. Но запишем.

Степан написал: «Лида. Костя. Воскресенье. Чай не как анкета».

— Последнее зачеркни, — сказал Макс.

— Не-а.

— Степан.

— Это важное.

И не зачеркнул. Я смотрел на тетрадь и чувствовал странное. Не шум, как у старика с голубями. Что-то другое. Тише. Будто в доме впервые за эти дни можно было поставить ногу нормально, не боясь задеть что-то невидимое. Бабушка умерла. Её не было на кухне.

Но её способ жить — вот он был.

***

Телефон завибрировал. Конечно. Я достал.

Алёна.

На экране было одно сообщение — «Ты живой?» Я смотрел на него долго. Очень долго для сообщения из двух слов. Потом вышел на веранду.

На улице серело. Адлерский вечер не был красивым. Во дворе стояла старая груша, подпёртая нашей временной доской. Доска держала ветку плохо, криво, но держала. До весны хватит, сказал отец.

До весны.

Я набрал. Она ответила почти сразу.

— Артём?

— Да.

— Ты живой?

— Технически.

— Я сейчас не буду ругаться за это слово только потому, что ты на похоронах.

— Уже после.

— После тоже считается.

Я прислонился плечом к косяку.

— Прости. Я выпал.

— Я заметила.

В её голосе не было истерики. Там была усталость человека, который уже не в первый раз стоит у закрытой двери и ждёт, пока изнутри перестанут делать вид, что никого нет дома.

— Я не знал, что писать, — сказал я.

— Можно было написать: «Я не знаю, что писать».

Я закрыл глаза. Вот так Алёна делала всегда. Она не строила обвинений. Просто доставала самую простую фразу, за которую мне и было стыдно.

— Да.

— Когда ты возвращаешься?

Я посмотрел на грушу.

— После воскресенья. Девятый день в воскресенье. Мы остаёмся.

— Вы?

— Все трое.

— Это хорошо?

Я хотел сказать — «Не знаю». Почти сказал. Потом понял, что это будет удобно.

— Это нужно, — сказал я.

Она помолчала.

— Что-то случилось ещё?

Я усмехнулся без радости.

— Всё случилось ещё.

— Артём.

— Я расскажу. Только не по телефону.

— Это звучит как начало вранья.

— Знаю.

— Тогда скажи одну правду сейчас. Не всю. Одну.

В доме за спиной Степан что-то говорил Максу. Макс отвечал. Тётя Валя стучала ножом по доске. Обычные звуки. Самые невозможные.

Я сказал:

— Я думал, что приехал попрощаться с бабушкой. А оказалось — к людям, которых бабушка любила. И теперь я уже не могу сказать, что они не про меня.

Алёна молчала.

— Это правда? — спросила она.

— Кажется.

— Для начала сойдёт.

Я выдохнул.

— Ты злишься?

— Да.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы не гладить тебя по голове по телефону. Недостаточно, чтобы перестать ждать.

Мне вдруг стало больно.

— Алён.

— Что?

— Спасибо.

— Не трать «спасибо» вместо разговора.

— Хорошо.

— Позвони завтра. Не когда совсем рухнешь, а до.

— Позвоню.

— И Артём.

— Да?

— Не превращай всё в текст.

Я посмотрел на телефон. Перевёл взгляд на старую грушу.

— Постараюсь.

— Вот теперь похоже на правду.

Она отключилась первой.

Я ещё немного постоял на веранде. Во дворе было сыро.

Я вернулся в кухню.

Степан уже исписал половину страницы. Макс сидел рядом и делал вид, что его не раздражает формулировка «чай не как анкета». Тётя Валя переложила картошку в кастрюлю. На столе лежали ключи, блокнот, тигровая тетрадь, хлеб, три телефона экраном вниз.

Три телефона экраном вниз. Я заметил это и не стал записывать.

— Кто звонил? — спросил Макс.

— Алёна.

— Всё нормально?

— Нет.

Макс кивнул.

— Понял.

— Не понял.

— Не понял, — согласился он. — Но услышал.

Степан поднял глаза.

— Ого.

— Что? — спросил Макс.

— Да так. Четверг, день чудес.

Металла, видимо, не было. Тётя Валя сказала:

— Чудеса чудесами, а картошка через двадцать минут.

И это тоже было правильно.

Потом пришли отец с мамой. Он вошёл первым, тихо, постоял у двери, посмотрел на нас. На ключи. На тетрадь.

— Что это у вас? — спросил он.

Макс выпрямился.

— Список до девятого дня.

Отец подошёл к столу, посмотрел на страницу.

— «Не давить», — прочитал он.

— Это к Марфе, — сказал Степан.

— Это ко всем, — сказал отец.

Мама прошла к тёте Вале. Отец сел. Мы подвинулись. Места на кухне стало меньше. И странно — легче. Отец взял ручку. Долго держал её, как будто не знал, имеет ли право писать в этой странной тетради с тигром. Потом вывел своим тяжёлым почерком — «В воскресенье. Панихида. Позвать тех, кого мама звала бы сама». Ручка остановилась. Он добавил ниже — «И не стыдиться, если не знаем, кого».

Никто ничего не сказал. И правильно. Тут любое «да» только испортило бы.

***

Вечером мы всё-таки ели картошку. С селёдкой, луком и чаем. Еда была простая, почти бедная. Но я вдруг понял, почему бабушка так часто говорила: «Сядь, поешь».

После ужина Макс открыл телефон и молча перенёс билеты. Степан смотрел на него, потом тоже взял телефон. У него это заняло дольше — он залез не в то приложение, выругался тихо, нашёл нужное. Я написал Алёне — «Завтра позвоню до того, как рухну». Она ответила — «Зафиксировано». И я впервые за несколько дней улыбнулся. Убрал телефон. Степан вышел на веранду. Курить. Отец с матерью пошли спать. Кухня становилась свободней. Тётя Валя ушла. Макс закрыл тетрадь.

***

Поздно ночью я остался на кухне один. Надо было убрать чашки. Раньше я бы оставил — из уверенности, что кто-нибудь уберёт. Я помыл три чашки. Потом четвёртую. Бабушкину. Она стояла на подоконнике, чистая уже, конечно. Но я всё равно сполоснул её ещё раз. Осторожно, хотя она была обычная. Просто мне казалось — если сейчас разобью её, день тоже развалится окончательно. Поставил на место.