Читать книгу Техника большевистского подполья. Истпарт, 1924. (Сергей Вадимович Чертопруд) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Техника большевистского подполья. Истпарт, 1924.
Техника большевистского подполья. Истпарт, 1924.
Оценить:

5

Полная версия:

Техника большевистского подполья. Истпарт, 1924.

И только после этой забастовки начинают выявляться в рабочих кружках уже более определенные марксистские настроения; и на нашем гектографе появляется «Эрфуртская программа».

Вот эта-то недифференцированность начального роста рабочего движения и была совершенно правильно учтена вторым съездом. И совершенно правильно также намечен был в противовес ей первый пункт выработанного съездом партийного устава. Дело здесь, пожалуй, не столько в тех или иных «помогающих» профессорах, о праве которых на звание члена партии так беспокоилось меньшевистское крыло съезда, сколько в назревшей уже необходимости и «своевременности дифференциации самих рабочих организаций, в ясности их классового самосознания и отчетливости методов организации и работы, правильно намеченных большевистским крылом.

Это один из самых основных результатов съезда, давший единую организационную базу местным ячейкам рабочего движения.

И другой, не менее важный результат, это – постановка партийного технического аппарата и централизация снабжения литературой. С первого взгляда, пожалуй, представляется, что тexника – дело довольно второстепенное, и что, каковы бы ни были по этому вопросу решения съезда, придавать ему значение, равное значению основных принципиальных вопросов, едва ли приходится. Однако это не совсем так. В той конкретной обстановке в которой развивалось тогда рабочее движение, – на огромной российской территории, при полном отсутствии даже намеков на легальные возможности, в условиях чрезвычайной хозяйственной разнохарактерности отдельных районов – известная техническая увязка разрозненных организаций и кружков, по логике вещей, должна была стать одновременно и увязкой идейно организационной. До этого момента снабжение литературой, за исключением, может быть, наиболее крупных пунктов (Питер, Москва, Киев и т. п.), было случайным и персональным. Это вынуждало большинство провинциальных организаций к пережевыванию отголосков чуждой идеологии и приспособлению к ней, или к собственному, не всегда удачному творчеству, к организации собственных технических примитивов. И это не могло не отзываться как на темпе, так и на характере самого движения. Кустарничество было естественным и неизбежным выводом отсюда. Поэтому централизованное (по нынешнему «плановое») снабжение литературой пропагандистской и агитационной, массовое снабжение, должно было стать первейшей задачей избранного вторым съездом ЦК.

Выполнение такой задачи обещало, прежде всего, чисто «технические» выгоды, т. е. сосредоточение сил и средств на одной определенной задаче и, вместе с тем, освобождение местных работников от массы мелочных технических забот. Слишком хорошо всем известно, как много времени, средств и часто высококвалифицированных сил тратилось на устройство самого примитивного гектографа, добывание бумаги, чернил, печатание. Самая маленькая листовка отнимала иной раз месяцы, которые тем самым пропадали для более продуктивной работы. Централизованное снабжение должно было этому положить конец. Затем оно до основания изменяло бы и всю работу местных организаций, независимо от их собственных «местных» желаний и настроений, оно создавало бы и единство идеологическое. Сама собою, при создании лишь общей техники снабжения, происходила бы спайка разрозненных ячеек в единый партийный организм. И практическое собирание и строительство партии должно было развертываться на этой основе уже действительно в общероссийском масштабе.

На Кавказе ставилась тогда большая типография ЦК, просуществовавшая затем до самой революции 1905 года и давшая за это время многие десятки пудов чрезвычайно ценных и великолепно выполненных изданий. О работе ее придется говорить дальше. Ставилась типография в Одессе. На границе (германской) заняты были оборудованием транспорта Феликс, Пятница и Сюртук (Копф). К этому времени к ним присоединился Довар (Щеколдин). На австрийской границе работали Мальцман и Кудрин (по паспорту).

Таковы были, поскольку припоминаю из разговоров с членом ЦК В.А. Носковым («Глебов», «Борис Николаевич»), предпосылки общероссийского плана организации сети так называемых транспортно-технических бюро. На Носкова именно возложена была задача проведения этого плана. Эти бюро должны были организоваться как автономные от местных рабочих организаций ячейки. Этим преследовалась, во-первых, выгода разделения труда, а во-вторых, что самое главное, проводился принцип «взаимного страхования» от провалов: тесное организационное сожительство бюро с местной рабочей организацией неизбежно вело бы к общему использованию квартир-явок, адресов и т. д. И тем самым провал одного дела вел бы за собою провал и другого.

Предполагалось в первую очередь создание трех таких бюро: в центральной России, на Юге и в Поволжье. При этом пунктами их развертывания наиболее удобными считались города, с одной стороны, достаточно крупные и достаточно оживленные, что обеспечивало бы наличность интеллигентских и буржуазных связей для конспиративной работы; но, с другой стороны, те же самые города не должны были являться и особенно промышленными, ибо тогда конспиративные функции технического бюро неизбежно перекрещивались бы с функциями нелегальных рабочих организаций; шансы провала и той и другой организации повысились бы вдвое.

Намечены были Смоленск, Полтава и Самара или Пенза.

Мне предложено было оборудовать Смоленск, куда я и выехал из Пскова в сентябре 1903 года. В район действия Смоленского бюро входили: Ярославль, Кострома, Ив. – Вознесенск, Тула, Орел, Курск, Брянск, Витебск. Москва обслуживала себя сама. Но в дальнейшем приходилось ей кое-что выделять и с нашего пункта.

2

Смоленск – город оврагов, тупиков, застенных и заречных окраин, «Одигитрия» и «Булони», достаточно оживленный, даже со своей местной газетой. Он вполне отвечал нашей цели. Дальнейшее с ним ознакомление подтверждало предварительные расчеты. Если требовалось проверить свой собственный «хвост», стоило лишь пройти через так называемую «Булонь», и дальше к Богоявленскому пролому, или через Сенную площадь: никакой шпик на этих слишком открытых путях не затаится. Если нужно спутать предполагаемую или возможную слежку, смело спускайся в овраг к «Одигитрию», или юркни через Солдатский пролом в маленькие темные переулки этой части города, и всякие следы будут спутаны; их трудно будет распутать даже и «верхним чутьем». Отсутствие крупных промышленных предприятий оставляло неиспользованным в подсобных конспиративных целях достаточно широкий круг интеллигенции и буржуазии. Близость к черте оседлости создавала в известных кругах городского обывателя определенную атмосферу гражданской полулегальной оппозиционности, чем могла в некоторой степени обеспечиваться большая прочность действительно конспиративного предприятия.

Основные рекомендации мне даны были к двум лицам: к учителю духовной семинарии Лебедеву и к статистику Семенову. И тот и другой были партийными с.-д. Первый не вел, кажется, никакой определенной партийной работы, ибо в Смоленске ее вообще приходилось выдумывать. Второй, по-видимому, имел связи с рабочими и усиленно по этому случаю конспирировал. Уезжая вскоре после этого за границу, он завещал свои полумифические связи с ремесленниками наскоро сколоченному комитету из Брилинга, меня и еще кого-то. Но этот комитет, кажется, так и остался мертворожденным. По крайней мере, ни одного его проявления я сейчас не могу припомнить.

Лебедев должен был помочь мне ориентироваться в обстановке и в связях. Семенов мог оказать содействие моей собственной легализации в земском статистическом бюро: последнее было необходимо для заработка, чтобы не обременять партийную кассу.

Однако с так называемой «солидной» интеллигенцией, имеющей уже определенное общественное положение, дело оказалось не так просто, как это было раньше: она имела своего выразителя в Штутгарте («Освобождение») и если еще продолжала якшаться с нелегальными партиями, то по инерции, в силу своей неспособности порвать с ними прямо и резко. А может быть, и потому еще, что ее-то собственные «классовые» цели не имели пока каких-либо реальных обоснований. Но уже скептицизм к революционному методу действий был ею усвоен, и особого желания помогать этим действиям у нее не обнаруживалось.

В интересах расширения связей на первых порах пришлось обратиться к рекомендации одного либерального присяжного поверенного (впоследствии член I Думы, кадет). Он был председателем правления заречной библиотеки, и через него нужно было ввести туда своего человека.

Принял он чрезвычайно любезно. Разговор вертелся в плоскости местной жизни и ее проявлений. Замечательно остроумные и образные характеристики давал он местному обществу и администрации. Наметил совершенно правильную местную ориентировку по отношению к жандармским сферам. Но в содействии, которое от него рассчитывали получить, отказал.

– Каждый культурный очаг имеет свое назначение и свою абсолютную ценность. Подводить его под какой бы то ни было риск было бы нецелесообразно.

– Согласен. Но в том, что мы предлагаем, нет ни малейшего намека на риск, а тем более на «подвод».

– У Громыки (жандармский генерал) на этот счет своя логика.

Дальше разговор пошел совсем «принципиальный»: о «единстве ближайшей цели». Эту тему освобожденцы начинали теперь поднимать по всякому поводу.

– Основной враг наш с вами один – самодержавие. До взятия этой главной цитадели нам незачем поедать друг друга.

– Но вы только что своим отказом подпустить нас к библиотеке сделали подход к этому.

– Библиотека – маленькое практическое дело, и не им будут измеряться исторические ошибки…

– Однако?..

– С вашим доктринерством, с вашей нетерпимостью вы идете в стороне от жизни. Масса жертв – и микроскопические результаты. Правда теоретическая в ущерб правде практической.

– До сего времени вы были практичнее нас – это верно. Вопрос только в том, не укрепляется ли ваша практика нашими жертвами.

Разошлись без особого желания вторичной встречи.

С интеллигенцией еще не «солидной», не износившей еще студенческих тужурок, обнаружилась невязка иного характера. Эта категория была, конечно, не прочь «принять участие». Но она выражала желание, чтобы, во-первых, ей «дали» непременно «серьезное» дело, а во-вторых, требовала большей «самостоятельности» как гарантии от риска. Такой именно смысл носила моя беседа с одним начинающим врачом. Революционность его в академии не подвергалась сомнениям, и рекомендовал его нам его же приятель, тоже врач, находившийся в это время в ссылке.

– Серьезные дела не дают, а берут. Степень же риска обратно пропорциональна так называемой «осторожности» работника.

Эта была грубость с моей стороны. И, может быть, не вполне справедливая. Но очень уж ясно из-за этой претензии на большие дела выглядывало желание сохранить и упрочить начавший складываться около таких деятелей мещанский уют, подкрашенный воспоминаниями студенческой «революционности».

Обстановка для работы оказалась все-таки на редкость благоприятною. Интеллигенции, так или иначе прикосновенной к работе в других местах и искренно желавшей работать и здесь, но не находившей приложения, было более чем достаточно. Не прошло и месяца, как мы уже подобрались в определенную, довольно спевшуюся группу: кроме Лебедева и меня, в нее вошли Е.А. Калита, К.В. Катцева, Штернберг («Марфа») и ряд других более или менее активных. Найдены были квартиры – разгрузочные и складочные. Адреса для писем, накладных, телеграмм, явки добыты были без большого труда и по всем правилам конспирации: на солидные буржуазные фамилии, в магазинах, в приемных врачей. Все это теперь вещи не только слишком известные, но и устаревшие, примитивные. От них веет большой наивностью. Пережитые нами с того времени три революции и перипетии видоизменяющейся борьбы заставляли непрерывно менять приемы и методы работы по конспирации. Обстановка усложнялась, в особенности после 1905 года. Буржуазия и интеллигенция расслаивалась и отходила. Рабочее движение получало некоторые легальные зацепки, а вместе с тем и его нелегальная часть могла до известной степени расширить и видоизменить базу организации своих предприятий. Но в то время все это было проще, примитивнее. Еще живы были конспиративные традиции народовольческой эпохи и к ним привносились лишь детали, наиболее отвечающие современной обстановке и практике.

Романтизм всегда свойственен человеческой природе! Конспирация давала ему некоторую пищу. И, может быть, ряд наших «адресов», «явок», «квартир» оказался в нашем распоряжении не без этой «чисто человеческой» предпосылки. Они предоставлялись нам заметно охотнее, если цель их была окружена некоторой таинственностью. Некоторое усложнение пароля повышало доверие и готовность.

Случилось так, что в самом начале работы устроено было широкое собрание интеллигенции: один из смоленских адвокатов только что вернулся из Кишинева, где выступал защитником по делу типографии «Искры» (Гольдмана). Это было первое дело, пущенное в порядке нового тогда уголовного уложения 1902 года; и доклад об этом процессе явился целью широкого собрания. Нашу группу привлек не столько доклад, сколько возможность расширения связей для дела. И действительно, в этом смысле собрание дало великолепные результаты. На этом собрании, между прочим, мы впервые познакомились с доктором А.П. Голубковым (теперь член коллегии Наркомздрава), который настолько «тосковал» по активной работе, что сразу же вошел в число наиболее активных членов нашей группы. А когда через 3–4 месяца мне пришлось из Смоленска перебираться в другое место, А.П. остался во главе предприятия.

3

Поселился я сначала в комнате. Почти изолированная от хозяев, прямо из передней, она представлялась достаточно удобной. Подходящей казалась и местность: за городской стеной, по улице, застроенной деревянными, как бы помещичьими среднего типа домами-усадьбами. Каждый из них выглядит хозяйственно и в меру солидно. Каждый окружен собственными службами и пристройками, из-за которых поднимаются большие деревья собственного сада. Простое мещанство на таких улицах не живет, ибо они для него недостаточно мелко и тесно застроены. Ремесленники тоже их избегают: недостаток заказчиков и движения нагоняет тоску. Средний чиновник и солидный интеллигент – врач, адвокат, земец по выборам – являются типичными обитателями таких улиц. Движения по ним не так много, но извозчики их хорошо знают. Люди здесь живут прочно, оседло, но командировки и приезды с вещами не так редки. На сплетни и пересуды здесь люди менее склонны, и известная степень такта не позволяет им любопытства и вмешательства в чужие дела. Земский статистик, к которому 2–3 раза в месяц приезжает «брат» или «приятель-студент», с вещами, на несколько дней, здесь мог бы и не возбудить подозрений у соседей. А хозяева, по свойственному их классу либерализму, могли бы попросту закрывать глаза на некоторую таинственность таких приездов и выездов.

Но и в этих условиях обнаружились свои неудобства. Запирать, уходя, комнату – значило проявлять недоверие к хозяевам. А оставлять ее незакрытою – значит искушать любопытство прислуги.

Однажды привезли ящик со шрифтом. Как это у нас часто бывало, шрифт был уложен вплотную, без всякой прокладки. Ящик небольшой, из тонких досок, тяжесть не соответствовала виду. Так что извозчик его вносил кряхтя, и его приходилось предупреждать, чтобы обращался с ящиком осторожнее. Случившаяся в передней хозяйка с недоумением и явно подозрительно оглядела и груз, и извозчика. А на другой день, возвратившись со службы, я нашел на своем столе две буквы и шпацию: очевидно, она их во время уборки нашла в передней и давала понять всю «бестактность» моего поведения.

Доноса, по-видимому, бояться не приходилось. Но шрифт, очевидно, нужно было спасать немедленно. Вытаскивать ящик, явно уже худой, значило рисковать оставить за собою след из шрифта, да и не по силам было нести его в таком виде; звать же извозчика – значило обращать на себя уже настороженное внимание.

Пришлось нагружаться самому. И притом так, чтобы незаметно унести на себе действительно непосильную тяжесть. Задача была не из легких – разместить вокруг себя содержимое ящика с тем, чтобы не перетягивало ни на одну сторону и чтобы сверху можно было надеть пальто. Пришлось употребить в дело старые брюки, завязав крепко их концы так, чтобы получился двойной мешок. В каждую половину вошло фунтов по тридцать. А затем они были перекинуты через шею и повисли по бокам туловища. В каждый из карманов пальто и пиджака вошло еще по несколько фунтов. В обеих руках получилось по 10‐фунтовой связке в форме навернутых в бумагу книг. Когда все эти доспехи были возложены на меня, то пальто застегивалось с большим усилием, и только на одну пуговицу; с трудом можно было переводить дух, а ноги сгибались сами собою.

Тем не менее нужно было идти, другого выхода не было. Осенняя черная ночь матерински любовно прикрывала трагедию еле подвигавшего ноги конспиратора, который дышал, как ломовая лошадь, покачиваясь под тяжестью, как хмельной, и балансируя увесистыми свертками в руках. Дорога была пустынная, без единого фонаря, и проходила через огромную Базарную площадь, сплошь покрытую подмерзшими кочками осенней грязи. Через каждые 40–50 шагов приходилось садиться прямо на землю, чтобы импровизированные мешки дали некоторый отдых шее. Но с каждого последующего привала подниматься приходилось все с большим и большим трудом.

Один мой знакомый, учитель математики придумал для выпускного экзамена своим ученикам такую каверзную задачу:

«Одновременно из разных мест по направлению к Мекке двигались два пилигрима; чтобы авансом расположить к себе Магомета, один шел на четвереньках, другой вперед пятками…» Дальше приводились точные размеры расстояния между правой ладонью и левой ступней первого и длины внутреннего и внешнего шага второго. Стремление, по этой задаче, приблизить момент поклонения священной гробнице присуще было каждому из паломников в одинаковой степени, но оно приводило первого к тому, что через известные промежутки времени он «рыл землю носом», а второй отклонялся от прямой линии пути под углом в столько-то градусов… Но математическая сторона этой задачи меня в этот момент не занимала. Не так важно было, в какой срок эти чудаки совершат свое паломничество. Но я физически понял всю «тяжесть» их трагикомического подвига и пытался, пригибаемый свинцом к земле, определить, который из них охотнее согласился бы доставить в Мекку мои доспехи.

Несколько раз являлось искушение оставить часть груза тут же в сторонке на улице, чтобы вернуться за ним потом. Но боязнь «потом» его не найти от этого удерживала.

Когда этот крестный путь был окончен у квартиры Калиты и рука прикоснулась к двери, чтобы постучать, все напряжение моментально исчезло. Ни стоять, ни войти в комнату уже не мог. Пришлось разгружаться в сенях, чтобы потом, уже совершенно освобожденному, едва добрести до ближайшего стула.

При разборе шрифта обнаружился набранный заголовок-клише: «Южный Рабочий».

В этот раз я видел его впервые.

4

Комнату пришлось оставить и нанять отдельную квартиру в совершенно противоположной части города. Низ занимал захудалый армейский офицер с семьей и кучей непристроенных полуграмотных своячениц. Мезонин в 3 небольших комнаты, с отдельным крыльцом и чуланом под лестницей, оставался на мою долю. Необходимая обстановка для всей новой квартиры стоила два десятка рублей. С офицером быстро познакомились, и он разрешил своему денщику убирать мою квартиру и подавать самовары. Беспорядок, безалаберность и невежество нижнего этажа давали известное право и мезонину иметь свои некоторые странности, вроде житья одному не в комнате, а в «квартире», или других, несколько необычных условий жизни. Но, в конце концов, и очень быстро, эти маленькие странности перестали замечаться, если только замечались и раньше. Два-три «душевных» разговора за чаем с угнетенным семьей воином, два-три грошевых денежных займа его жене на базарные расходы, коробка конфет свояченице – и в мезонин совершенно без всяких сомнений и опасений можно было хоть ежедневно привозить «на комиссию» целые воза «книг», а затем отправлять их «заказчикам». Эта басня о приватном сверх службы «комиссионерстве» не вызывала сомнений. Тем более что, когда скоплялось в чулане под лестницей 3–4 пустых багажных корзины, одну из них непременно выпрашивала для себя или для сестры офицерша.

Но и добрые отношения также имеют свою худую сторону.

Однажды привезен был транспорт, попавший в воду при переправе через границу. В пути до Смоленска литература в корзине смерзлась блинами. Нужно было оттаивать и сушить. Пришлось заболеть на трое суток и не выходить из квартиры. Чрезвычайно кропотливо и медленно, чтобы не порвать, отделялись совершенно мокрые тончайшие номера «Искры», расстилались по всему полу, развешивались по спинкам стульев. Пришлось в двух комнатах сверх того протянуть веревку и сушить, как белье. Подсохнет одна сторона, перевертываешь на другую.

И добрые соседи забеспокоились. Начались поминутные беганья.

– Не послать ли Степана за доктором?

– Благодарю вас, я не настолько болен. Пройдет.

– А вы принимаете что-нибудь? Есть ли у вас лекарство?

И бросает взгляд на затворенные комнаты.

– Может быть, у вас прибрать? Все вы, холостяки, ужасно любите в сору сидеть.

Усиленно уверяю, что я не люблю сору, а не прибрано только в этой комнате, потому что в ней стоит кровать, и перевожу разговор в другую плоскость.

Через полчаса является муж.

– Ну, разве можно хворать! Разве не русский вы человек?

– Самый русский.

– Именно. Есть у меня доброе самое русское лекарство… Как рукой снимет. Или, может быть, сюда принести?

Обещаю прийти к нему, если не пройдет к вечеру. Очевидно, он замечает в моем лице и в репликах нечто малогостеприимное.

– Ну ладно, коли так, пойду. Приходите.

На цыпочках спускаюсь после него с лестницы и запираю дверь. Через некоторое время стук. Игнорирую. Стучат сильнее.

Приходит в голову мысль: не явился ли кто из товарищей. Отворяю. Сестра офицерши.

– Сима прислала вам коржиков. И велела мне поставить вам самовар и напоить чаем.

– Милая барышня, за коржики спасибо, а чаю я не хочу.

– А пока закипит самовар, захотите.

И устремляется к комнате, где она знает, находится самовар.

– Лучше вот что, барышня, прогуляйте меня по улице.

– А вам можно?

– Ей-богу можно. Теплее оденусь.

– Ну, хорошо, иду собираться.

Уходя, запираю снаружи, и становится спокойнее. На улице сначала имитирую больного, потом это забывается. Припоминается оставленная сушильня и тот ее край, с которого уже теперь нужно бы перевертывать «Искру».

5

В декабре приехал в Смоленск «представитель ЦК». Так сообщил мне Брилинг, приглашая на заседание комитета. Комитет собрался у Брилинга, где остановился и «представитель», его личный знакомый. Кроме хозяина и меня, было еще двое комитетчиков, фамилии которых уже забылись. После этого я уже ни разу в комитет не ходил, чтобы не рисковать приводом хвоста. Но и об его деятельности тоже не слышал. Думаю теперь, как и тогда, что на роду было написано этому «комитету» так и остаться в кавычках: не было здесь для него никакой рабочей почвы.

«Представителем» оказался Дубровинский (Иннокентий). Он не был еще в ЦК и рекомендовался тогда «Леонидом», объезжавшим организации по поручению Зверя, для докладов о II съезде.

Естественно, что он остановился почти исключительно на пунктах разногласия между большевиками и меньшевиками. После доклада была зачитана вслух выпущенная на мимеографе листовка Троцкого, самое талантливое и яркое после съезда выявление меньшевистской позиции. Ее привез Иннокентий, и знакомились мы с ней по его инициативе. Эта честность мысли и добросовестность его подхода к инакомыслящим всегда его отличали. Он не замалчивал сильных мест противника, но тем с большей вдумчивостью и обстоятельностью подходил к их критике.

– Во всякой ереси скрывается зерно истины, и всякое даже и самое талантливое изложение уязвимо по существу.

Продолжительных споров по докладу и резолюции, нами составленной, не было. За исключением одного из участников, все были более или менее согласны. Тогда еще не было в ходу такого журнала, как «бланкизм»: появилась только «дирижерская палочка». И ее по временам склоняли, хотя и не во всех падежах.

– Движение только что принимает широкие массовые формы. Развертывается стихийно. В разных местах по-разному. Известия даже о самых ярких его проявлениях доходят месяцами. Поэтому дирижерство им из-за границы совершенно невозможно. Палочка повиснет в воздухе.

– Сейчас важно не дирижерство, а наличность одного центра внимания для всего движения. Важно, чтобы боевые части имели единый генеральный штаб, а не только генералов, которые лишь время от времени советуются друг с другом.

bannerbanner