Шахматы вселенной: чёрные фигуры

Сергей Астафьев

Шахматы вселенной: чёрные фигуры

Действующие лица

Экипаж «Сороки» — вольного торговца, пузатого, как старый термос, и вечно в долгах:

Матвей Ланской, 29 лет, штурман. Отчислен из Академии за слишком точный перевод. Читает лиантарские знаки лучше всех живых людей. Рассказчик этой истории.

Фрида Ольсен, капитан. Бывший военный пилот, жуёт пустую трубку, торгуется со всеми, включая смерть.

Дол'Мирр (Дол), пилот-каркозан. Говорит медленно, как все каркозаны, а думает и действует быстро.

Щёлк, бортмеханик-зинтарий. Не любит драться, любит чинить и готовить. Носит с собой сковороду.

Пуговица — проводник, шестилапый зверёк с бирюзовой шерстью. Ест медь.

Старые герои (книга первая, «Наследие Лиантаров»):

Анна Маркессо, 44 года, вице-адмирал Федерации. Героиня лабиринта. Левое запястье ноет к перемене погоды.

Сефир'Ал, аэларий, существо из света, десять лет живущее в человеческом теле. Учится ходить по льду и чихать.

Храхс'Тха, вождь зинтарийской колонии Хиз'Так. Ввёл обычай «поединка до признания».

Криста'Лин, каркозанка, вдова Тарк'Рана, погибшего в лабиринте.

Зи'Кор, отец Тарк'Рана, старейшина Каркоза. Очень медленный, но не слепой.

Лиран'Тай, аэларий, друг Сефир'Ала.

Крейсер «Горизонт»: капитан Линн Картер; главный инженер Виктор Дрейк, который разговаривает с двигателями, как с роднёй; старпом Хао Мэй.

Федерация: Эрик Ханн, директор Отдела Наследия; генерал Брайс; адмирал Тенса, председатель Совета; профессор Илья Гурвич, астрофизик с Байкала.

Зинтарии: Ки'Зарк из Старых нор, противник Храхс'Тхи; Мать Старых нор; Тш'Ка, старый помощник Храхс'Тхи, знаток человеческих пословиц.

Каркозаны: Ар'Гхолл, старейший в Совете.

Ткачи с планеты Ирида: Ооло, старший над нитями, философ и торговец.

Лиантары, древние строители: Зе'Раан, хранитель чёрных; Фа'Элла, хранительница белых;

Тень — автомат, который играет за Зе'Раана по правилам.

Расы и их прозвища друг для друга: люди — Песочные, Мягкие, Многоликие; каркозаны — кристаллические существа, Камни; зинтарии — шестилапые хитиновые, Жуки, Шум; аэларии — существа из света, Светлые, Шёпот.

Пролог

Ил'тхарен нуа Зе'Раан лахвен Лиантари'аш. Аэ фа'лера кри'сан ала ва'шах вар'линтари, нен'ши зе'тан кала'зирн ва'тэр. Аэ вири ала'суа крива'лен, ала нуа фа'лен ил'шар эста ва'шах. Фа'энне ил'тари зе'тан нуа лабир'энн, ала аэ сен'ла фа'ри. Нен вири кхар'ин эста ми'тар, ил'шен нуа вар'линтари хра'тан. Фа'энне зе'тан. Ил'тхарен кхар'ин зе'тан ва'ри.

Перевод:

Я — Зе'Раан, хранитель знаний Лиантаров, и из нас троих я единственный, кто ещё не устал спорить.

Ира'Тайя говорил вам о гармонии. Он всегда говорил красивее меня, и вы ему поверили. Я хочу рассказать о том, о чём он промолчал.

Мы тоже были молоды. Мы тоже однажды научились прокалывать пространство и радовались этому, как ребёнок радуется первому ножу. За сто тысяч лет мы прошли галактику насквозь, и каждый прыжок оставлял в ткани мира след, тонкий, как царапина на стекле. Когда мы заметили царапины, стекло уже звенело.

Тогда мы построили Плотину. На неё ушло больше лет, чем есть у вашего вида истории, и половина нашего народа. Мы отказались от прыжков и научились ходить от узла к узлу медленно, как ходят паломники. Это было самое трудное из всего, что мы сделали, и единственное, чем я горжусь.

Вы нашли наши двигатели в руинах и починили их. Вы очень способные, я говорю это без насмешки. За двадцать лет вы прыгнули столько раз, сколько мы прыгали за тысячелетие, и стекло звенит снова.

Ира'Тайя верил, что вы научитесь беречь раньше, чем разобьёте. Я не верил тогда и не верю сейчас. Мы договорились проверить. Вы прошли лабиринт, и я честно признаю: когда вам страшно, вы умеете держаться друг за друга. Удержать доску этим нельзя. Для этого нужно уметь отказываться от того, что любишь, а этому вы пока не учились.

Вы назовёте меня врагом. Я не обижусь: так называют любого, кто встаёт между ребёнком и огнём.

Партия продолжается по правилам, о которых мы условились. Белые сделали ход. Теперь мой.

Зе'Раан, хранитель чёрных

Часть первая. Дебют

Глава 1. Кромка

Если бы мне тогда сказали, что через год я буду предлагать ничью существу, которое старше нашего Солнца, я попросил бы у Фриды аванс и ушёл в запой на Барахолке. Но мне никто ничего не говорил. Мне было двадцать девять, я служил штурманом на вольном торговце «Сорока», был должен капитану четыреста кредитов и висел вниз головой в шлюзе мёртвой станции, откручивая от стены блок фильтров.

Станция называлась «Вереск-орбитальная» и принадлежала колонии, которой больше не было. Точнее, колония была: она лежала внизу, на дневной стороне планеты, аккуратная, как макет в музее, с куполами теплиц и прямыми улицами. Год назад она перестала отвечать. Ещё через месяц Федерация объявила систему закрытой, а вольные торговцы, как водится, поняли объявление по-своему: раз сюда никто не летает, охранять здесь нечего, а раз нечего охранять, можно брать.

— Матвей, сколько ещё? — спросила Фрида в наушнике.

— Два болта. Один упрямый.

— Упрямых болтов не бывает. Бывают ленивые штурманы. До окна семнадцать минут.

Окном она называла промежуток, когда спутник-ретранслятор Федерации уходил за планету. Спутник, скорее всего, тоже был мёртв, но Фрида никогда не проверяла на себе то, что можно было проверить на других.

Я открутил упрямый болт, сунул блок в сетку и выглянул в иллюминатор. Отсюда кромку было видно как на ладони. Её ни с чем не спутаешь, если хоть раз видел: за ней мерцают звёзды.

Любой первокурсник знает, что в космосе звёзды светят ровно. Мерцание — работа воздуха, который дрожит над нагретой землёй, а в вакууме дрожать нечему. Здесь, у Вереска, звёзды за определённой линией вздрагивали, как свечи на сквозняке, и были чуть краснее, чем им полагалось. Сама линия светилась голубым, так слабо, что глаз терял её, если смотреть прямо. Внизу, под этой границей, над колонией висели облака. Я смотрел на них каждый раз, когда мы сюда прилетали, и каждый раз они висели на тех же местах.

Учёные называли это Штилем. На Барахолке говорили проще: Тьма. Ни одно из названий не объясняло, почему облака не двигаются уже год.

— Готово, — сказал я. — Иду обратно.

— Не иди, а лети, — ответила Фрида. — И ничего не трогай по дороге.

Я, конечно, тронул. На выходе из шлюза меня развернуло, и я схватился за поручень, на котором висел детский рюкзак, пристёгнутый карабином. Розовый, с вышитым лисёнком. Я отпустил поручень и пару секунд просто висел рядом.

С тех пор прошло много лет. Я уже не помню, сколько мы тогда сняли со станции и за сколько продали. Рюкзак помню.

«Сорока» ждала у причальной фермы, пузатая, вся в заплатах, похожая на старый термос, к которому приварили двигатели. Дол держал её в трёх метрах от фермы с точностью, которой позавидовал бы автопилот военного крейсера. Я влез в шлюз, стянул шлем и почувствовал запах.

— Щёлк, — позвал я. — Что это?

Из машинного отсека высунулась плоская хитиновая голова с гроздью глаз, и транслятор у него на груди бодро сообщил:

— Обед. Грибы. Личинки. Жарено. Хорошо.

— Чьи личинки?

Транслятор помолчал, словно советуясь с хозяином.

— Не твои, — сказал он наконец.

Щёлк был зинтарием, а на «Сороку» попал по той же причине, что и все мы: дома его не ценили. Он не любил драться. Для зинтария это примерно как для человека не любить дышать, и выводок выставил его за порог вместе с ящиком инструментов. Чинил он что угодно. Готовил тоже что угодно, и это было хуже.

На мостике Фрида сидела в капитанском кресле, закинув ногу на ногу, и жевала пустую трубку. Курить на «Сороке» запрещали её собственные правила; она их соблюдала и страдала публично. Перед ней на экране висело лицо скупщика с Барахолки, круглое и обиженное.

— Фильтры третьего класса, Фрида, — говорил скупщик. — Красная цена им сорок за штуку.

— Это фильтры с Вереска, Сеня. Им цена сорок плюс легенда. Колония-призрак, последний вздох, сувенир для коллекционеров. Шестьдесят.

— Сорок пять.

— Пятьдесят пять, и я не рассказываю твоей жене, где ты брал прошлую партию.

— Пятьдесят, — сказал Сеня. — И ты чудовище.

— Пятьдесят два. Про чудовище я знаю.

Она отключилась, не прощаясь, и посмотрела на меня.

— Сколько?

— Восемь блоков.

— Четыреста шестнадцать. Поздравляю, долг закрыт, можешь начинать новый. Дол, уводи.

Дол сидел за пультом пилота, сложив себя втрое: иначе четырёхметровый каркозан в нашу рубку не помещался. Рядом с ним всегда было немного светлее, потому что грани его тела ловили огни приборов и рассыпали их по потолку. Он медленно повернул голову.

— Ка-пи-тан… — начал он.

Каркозаны говорят медленно, так устроено их тело: звук рождается в кристаллической решётке и раскачивается неторопливо, как колокол. Дол был молод для своего народа, ему едва исполнилось сто девяносто, и у него была «быстрая огранка» — врождённая особенность, из-за которой он думал и двигался со скоростью человека, а не скалы. Дома это считалось уродством. У нас это был лучший пилот, какого Фрида могла себе позволить.

— …на радаре… — продолжал Дол.

Его пальцы уже бегали по пульту.

— …объект.

Я подошёл к экрану. Из-за кромки, из самого Штиля, выплывало что-то тёмное, веретенообразное, метров восьми длиной. Оно шло ровно, носом вперёд, без того беспорядочного кувыркания, которым выдаёт себя любой обломок.

— Мусор, — сказала Фрида.

— Из Штиля мусор не выходит, — сказал я. — Оттуда вообще ничего не выходит.

— Значит, это первый, который вышел. Дол?

— Ор-би-та… — сказал Дол, и рядом с объектом развернулась схема.

Орбита была странная. Объект шёл мимо Вереска, насквозь через систему, и плоскость его пути совпадала с плоскостью галактики так точно, будто его провели по линейке. Спектрометр Щёлк когда-то собрал из двух списанных, врал этот прибор процентов на пять, но даже с такой поправкой выходило, что поверхности этой штуки около шести миллиардов лет. Солнцу — четыре с половиной.

Я вспомнил первый курс Академии и профессора Гурвича в мятом свитере. Он рассказывал про комету 3I/ATLAS, открытую в далёком две тысячи двадцать пятом: орбита подозрительно близко к плоскости планет, возраст, возможно, больше солнечного. Тогда нашлись горячие головы, которые кричали про зонд пришельцев, и серьёзные люди за полгода доказали, что это обычная комета. «Запомните, Ланской, — сказал Гурвич и почему-то посмотрел именно на меня, — в девяноста девяти случаях из ста это комета. Ваша задача — не перепутать сотый».

— Это не комета, — сказал я вслух.

— Это деньги, — сказала Фрида. — Щёлк, захват.

— Захват. Плохо. Чинил, — доложил транслятор из машинного.

— Так хорошо или плохо?

— Чинил плохо. Работает хорошо. Наверное.

Захват сработал с третьей попытки. Объект лёг в держатели мягко, и сквозь палубу я почувствовал вибрацию, очень низкую, на грани слуха. Будто где-то далеко за стеной взяли на органе одну ноту и не отпускали.

— Ты это слышишь? — спросил я.

Фрида не ответила. Она смотрела на радар, где возле планеты одна за другой загорались три зелёные точки.

Корабли выходят из прыжка некрасиво. Пространство вокруг точки выхода на долю секунды мутнеет, как вода, в которую плеснули молока, и сенсоры захлёбываются. Когда муть рассеялась, на экране висели три патрульных катера с эмблемой, которую на Барахолке знал каждый: раскрытая ладонь, над ней звезда. Отдел Наследия.

Экран связи включился сам, без запроса. У Отдела были коды, перед которыми любой гражданский передатчик открывается, как консервная банка.

— Вольный торговец «Сорока», — сказал лейтенант с очень гладким лицом. — Система Вереск закрыта по решению Совета Федерации. Вы задержаны. Заглушите двигатели и приготовьтесь передать груз.

Фрида вынула трубку изо рта и посмотрела на неё так, будто трубка её чем-то разочаровала.

— Какой груз? — спросила она.

Лейтенант моргнул.

— У вас на борту…

— Дол, — сказала Фрида, не отключая связь. — Покажи лейтенанту, какой у нас груз.

Дол уже вёл корабль. Он развернул «Сороку» на месте и бросил её туда, куда в здравом уме не полетел бы никто: вдоль кромки, в двадцати метрах от голубой линии. Звёзды справа мерцали. Патрульные катера разом отвалили в стороны, как отваливают от края обрыва.

— …ту-да… — договорил Дол, когда мы прошли уже полкилометра. — …они… не… пой-дут.

Он оказался прав, они не пошли. А я, прижатый перегрузкой к переборке, увидел в иллюминатор то, чего потом не видел никто из нас. Облака над колонией Вереск впервые за год сдвинулись. Совсем чуть-чуть, будто кто-то на той стороне выдохнул.

Глава 2. Протокол «Щит»

Бюст стоял в главном коридоре станции «Нейтраль», между оранжереей Каркозанов и шлюзом в зинтарийский сектор, и Анна Маркессо каждое утро проходила мимо него, глядя в пол. Голографический, в полтора человеческих роста, он изображал её десятилетней давности: короткая стрижка, подбородок вперёд, взгляд устремлён в светлое будущее. Скульптор, видимо, никогда не видел, как она выглядит после ночи над отчётами, и Анна была ему за это почти благодарна.

— Опять не здороваетесь, — заметил дежурный техник, парень с Титана. — Она обижается.

— Пусть подаст жалобу по форме, — сказала Анна.

За десять лет мира она выучила две вещи. Легенду нельзя уволить, её можно только поставить в коридоре. И чем красивее легенда, тем меньше её слушают на заседаниях. Анну звали открывать школы, провожать корабли и выступать на похоронах. На совещания, где решалось, куда эти корабли полетят, звали всё реже.

Перед заседанием она зашла в «Пятую сторону». Бар занимал стык четырёх секторов, поэтому атмосфер в нём было четыре, и разделяли их прозрачные силовые занавеси. У людей пахло кофе. У Зинтариев было жарко и темно, как в печи. У Каркозанов стояла такая тишина, что звякнувшая ложка звучала там как выстрел. А в углу Аэлариев всегда висел мягкий свет, и туда никто не садился из вежливости.

Сегодня свет не горел. Анна смотрела на тёмный угол дольше, чем следовало.

— Третью неделю так, — сказал бармен, протирая стакан. — Ушли и лампу выключили. Плохая примета, адмирал.

— Я не верю в приметы.

— Я тоже. Но лампу жалко.

Зал Совета четырёх строили так, чтобы ни у кого не было места во главе стола. Он был круглым, кресла делегаций стояли по кругу на равном расстоянии от центра, где висела карта обжитой части галактики. Председательствовали по очереди, в этом году — адмирал Тенса, сухой, вежливый человек, который больше всего на свете хотел дотянуть мир до следующих выборов.

Места Аэлариев пустовали. Там стояли две сферы из мутного стекла, через которые раньше говорили их представители, и сферы были тёмными. Каркозанскую делегацию составляли двое старейшин, похожих на два ледника, которые согласились посидеть. Зинтарии прислали одного делегата лично и одного по связи. Лично прибыл Ки'Зарк, высокий, в шрамах, с левой хватательной конечностью, обожжённой когда-то до черноты. Анна помнила его имя по отчётам десятилетней давности: командир отряда, который должен был взорвать источники барьера на Оке Хаоса и пропал. Пропал он, как выяснилось, не навсегда. Вместо Храхс'Тхи над соседним креслом мерцала голограмма с Наг'Тара, и по краю изображения бежала рябь помех.

Делегация Федерации сидела втроём: Анна, генерал Брайс и Эрик Ханн.

Ханн за десять лет почти не изменился. Поседели виски, стал дороже костюм, и вместо звания коммандера появилась должность директора Отдела Наследия. Осталась манера говорить спокойно, будто зачитывает прогноз погоды, с которым глупо спорить.

— Четыре колонии за полтора года, — сказал он, и на центральной карте вспыхнули четыре красных пятна. — Вереск, Ламберт-девять, Тихая Гавань, Шх'Тар. Последний, напомню, зинтарийский. Мы до сих пор не знаем, что такое Штиль. Знаем одно: каждый возник рядом с лиантарским объектом. Протокол «Щит» передаёт все известные объекты Архитекторов под охрану флота Федерации до тех пор, пока мы не поймём, с чем имеем дело.

— Объекты Архитекторов по договору принадлежат четырём расам, — сказала Анна. — Вы предлагаете отдать их одной.

— Я предлагаю их охранять. — Ханн развёл руками. — Аэларии ушли и выключили свет. Каркозаны, при всём уважении, думают. Зинтарии, как видим, спорят между собой. Кто-то должен стоять у двери, пока остальные заняты.

— Десять лет назад к одной планете пришли четыре флота, — сказала Анна. — Каждый хотел охранять её от других. Нас за это бросили в лабиринт. Вы предлагаете то же самое, только с одним флотом, и называете это щитом.

В зале стало тихо. Голограмма Храхс'Тхи щёлкнула, и транслятор перевёл:

— Хорошо сказано. Добавлю: нет.

Ки'Зарк повернул голову к голограмме, и все его глаза разом поймали свет карты.

— Вождь Хиз'Така говорит «нет» из норы, — сказал он. — Он всегда говорит «нет» из норы. А Шх'Тар молчит уже два месяца. Там был выводок моего брата. Я голосую за любого, кто будет стоять у двери.

Тенса объявил голосование. По регламенту на ответ давалось три минуты, и Анна, считая голоса, почувствовала, как у неё заныло левое запястье, старый перелом из лабиринта. Оно всегда ныло к перемене погоды, даже здесь, где погоды не было.

За — Ханн, Брайс, Ки'Зарк. Против — Анна, Храхс'Тха и первый каркозанский старейшина, который произнёс своё «нет» так медленно, что оно прозвучало как приговор. Второй старейшина, Ул'Морр, начал отвечать:

— Мы… полагаем… что вопрос… о двери… содержит… в себе…

Через три минуты Тенса мягко постучал по столу.

— Время вышло. Делегат Ул'Морр воздерживается.

— …ещё… один… вопрос… — продолжал Ул'Морр, не услышав.

Три голоса против трёх. Аэларии отсутствуют. По уставу решающий голос оставался за председателем, и Анна увидела, как Тенса посмотрел сначала на неё, потом на Ханна, и поняла, что он уже решил, ещё до заседания.

— Принимается, — сказал Тенса. — Временно, сроком на шесть месяцев.

Ничего нет постояннее временных мер. Это Анна знала ещё со времён Академии.

После заседания она заперлась в своём кабинете и вызвала «Горизонт». Квантовая связь соединила мгновенно, и на экране появилась Линн Картер, загорелая, с новой сеточкой морщин у зелёных глаз. Пять лет назад она приняла «Горизонт» у Анны и с тех пор называла его «наш», хотя по документам он был её.

— Слышала, — сказала Линн вместо приветствия. — Весь флот уже слышал. Брайс разослал поздравления. Нам велено готовиться к переводу в охрану объектов.

— Каких?

— Пока не сказали. Сказали готовиться. — Линн обернулась через плечо. — Виктор, иди сюда, расскажи ей. Тебе всё равно никто больше не верит.

В кадр втиснулся Виктор Дрейк, главный инженер, лысый, широкий, с вечным пятном смазки на скуле. Он ничуть не постарел, потому что был старым всегда, сколько Анна его помнила.

— Адмирал, — сказал он. — Двигатель чихает.

— Он сломан?

— Если бы. Сломанный я бы починил. Он чихает. Через сорок секунд после выхода из прыжка мощность проваливается на долю процента и сразу возвращается. Как будто его кто-то держит за хвост и отпускает. Двадцать лет я с этими двигателями живу, они так не делали никогда. Я спросил ребят с «Дальнего» и с «Кассиопеи». У них то же самое, и началось примерно год назад.

— Что говорит производитель?

— Производитель говорит, что это в пределах допуска. — Дрейк фыркнул. — У меня тёща тоже была в пределах допуска.

— Виктор, — сказала Линн.

— Молчу. Но запишите, адмирал: если двигатель чихает, значит, у него что-то в носу. Я бы хотел знать что.

Анна пообещала узнать и отключилась. Минуту она сидела, глядя в погасший экран. Потом вышла в коридор, чтобы пройтись, и у бюста столкнулась с Ханном. Он стоял перед голограммой, заложив руки за спину, и разглядывал её подбородок с интересом искусствоведа.

— Похоже, — сказал он. — Только вы сейчас добрее.

— Сейчас я злее, Эрик. Просто научилась это прятать.

— Тогда тем более похоже. — Он повернулся к ней. — Не держите на меня зла за голосование. Мы хотим одного и того же, адмирал, просто я тороплюсь, а вы нет.

— Мы хотим разного. Вы хотите, чтобы у двери стояли вы.

Ханн улыбнулся. У него была та же улыбка, что десять лет назад на мостике «Горизонта», когда он сказал ей «разумеется»: вежливая, а под ней что-то, чего она так и не смогла назвать.

— Кстати, — сказал он, словно вспомнив пустяк. — Мой патруль на днях упустил у Вереска контрабандистов. Мелкий вольный торговец, ничего особенного. Только мне докладывают, что они вытащили из Штиля что-то целое. Из Штиля, адмирал. Оттуда до сих пор не выходило ничего. — Он помолчал. — Если вдруг ваши старые друзья обратятся к вам с интересной находкой, Протокол теперь обязывает вас сообщить мне. Вы ведь знаете.

— Знаю, — сказала Анна.

Ханн кивнул и пошёл по коридору, не оглядываясь. Анна смотрела ему вслед и думала о том, что за всё время разговора он ни разу не моргнул, пока ждал её ответа. Он не сообщал ей новость. Он проверял, знает ли она её.

Запястье ныло. Погода, которой на станции не было, определённо менялась.

Глава 3. Колокола врут

В феврале байкальский лёд прозрачен на метр вглубь, и под ним видно, как в зелёной темноте висят пузырьки воздуха, застывшие на полпути к поверхности. Сефир'Ал учился ходить по этому льду третью зиму и третью зиму падал. Падение, считал он, было лучшим из известных ему способов узнать, что у тела есть спина.

Он лежал, раскинув руки, смотрел в небо и ждал, когда пройдёт звон в затылке. Над ним стоял профессор Гурвич в тулупе поверх своего вечного мятого свитера и не торопился помогать.

— Пятьсот лет, — сказал Гурвич. — Пятьсот лет вы держали в равновесии звёзды, а на коньках стоять не можете.

— Звёзды не скользят, Илья Маркович.

— Скользят, ещё как. Это я вам как астрофизик говорю. — Гурвич протянул руку. — Вставайте, у меня для вас плохая новость.

Сефир'Ал встал, держась за его рукавицу, и чихнул. Он до сих пор считал чихание лучшим изобретением биологии: внезапным, бессмысленным и совершенно неподвластным воле. За десять лет в теле он так и не научился чихать по желанию и втайне этим гордился.

— Будьте здоровы. Тёмная энергия слабеет, — сказал Гурвич.

— Она слабеет уже лет двести.

— Вот именно. Ещё в двадцать первом веке на обзоре DESI заметили, что она, возможно, ослабевает. Тогда это было «возможно» и три сигмы, все спорили и защищали диссертации. С тех пор мы построили телескопы размером с хорошее озеро и знаем точно: слабеет. А почему, не знает никто. Сегодня пришли новые данные, и она слабеет быстрее, чем вчера. Ненамного. Но мне за это не платят.

— Может быть, вселенная просто дышит, — сказал Сефир'Ал. — Вдох длиной в несколько миллиардов лет.

— Вам хорошо говорить, вы пятьсот лет живёте, вам любой ритм естественный. — Гурвич поёжился. — Пойдёмте в тепло. Вы опять спали ночью?

— Опять умирал на восемь часов. — Сефир'Ал пошёл за ним осторожно, мелкими шагами, как ходят по льду старики и бывшие энергетические существа. — Я по-прежнему не понимаю, почему людям это нравится.

— Нам нравится просыпаться, — сказал Гурвич. — Это немного другое.

Институт стоял на берегу, длинный и низкий, с куполами антенн на крыше. В подвале, где когда-то держали нейтринный детектор, теперь сидела лаборатория пульсаров. Сюда стекались данные сети радиотелескопов, которые слушали сотни пульсаров по всей обжитой части галактики и записывали время прихода каждого импульса с точностью до наносекунды. Гурвич называл это «бухгалтерией вселенной». Сефир'Ал называл это колоколами.

Для людей пульсары были вращающимися нейтронными звёздами, маяками размером с город, которые вспыхивали по сотне раз в секунду и не ошибались никогда. Ещё в двадцать первом веке по едва заметным сдвигам их импульсов астрономы поняли, что пространство колышется, как поверхность озера под ветром: через галактику идут медленные гравитационные волны от далёких пар чёрных дыр. Для Аэлариев пульсары всегда были колоколами. По ним сверяли время, по ним настраивали сферы, их звон был первым, что Сефир'Ал услышал, когда его сознание проступило из энергии Тир'Аала полтысячи лет назад.