День памяти

Сергей Жеребцов

День памяти

день

Памяти

Жеребцов

Сергей

Пролог

31 декабря 1985 года. ПГТ Прибрежный.

Запах мандаринов и хвои стоял в воздухе таким густым облаком, что казалось – им можно дышать, как кислородом. В актовом зале общежития «Восход» горели все лампы, гирлянды мигали радужным перебором, а на самодельной сцене крутилась ёлка, увешанная ватными снежинками и стеклянными сосульками.

Лена поправила ухо на своём заячьем костюме. Пластмассовая пуговица-глаз уже натирала щёку, но она улыбалась. Перед ней сидели пятнадцать пар детских глаз, сияющих от предвкушения чуда. Родители толпились в коридоре, слышался их сдержанный смех, скрип двери.

«Сколько времени?» – шепотом спросила она у своего помощника, десятиклассника Вовы.

«Без пяти девять. Сколько Дед Мороз придёт».

Лена кивнула, снова окинула взглядом зал. Всё было готово. Игры, конкурсы, подарки в мешке за кулисами. И всё же её не отпускало странное чувство – лёгкий холодок в основании позвоночника, будто кто-то провёл по коже ледяным пальцем. Она списала это на волнение.

Из динамиков лилась весёлая песенка:

«В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…»

Дети подхватили, запели тонкими, звонкими голосами. Лена присоединилась, машинально улыбаясь. И в этот момент она заметила кое-что странное.

В дальнем углу зала, там, где тень от балкона была самой густой, воздух словно задрожал. Не от музыки. Будто пространство там стало жидким, колеблющимся. И из этой дрожи проступила бледная полоска – как край чего-то белого, мелькнувшего и скрывшегося.

Лена замерла, песня застряла у неё в горле. Ей показалось, что кто-то окликнул её по имени. Не вслух. Внутри черепа. Тихий, многоголосый шёпот, похожий на шелест сухих листьев.

– Лена, что ты? – Вова толкнул её в бок.

– Ничего, – выдохнула она, силой вернув улыбку на лицо. – Продолжаем.

Она подняла руки, чтобы начать новую игру. И тут погас свет.

Не так, как обычно – щёлк выключателем. Свет померк, будто его выпили, высосали из лампочек. Гирлянды угасли последними, оставив после себя зелёные призрачные пятна на сетчатке. В наступившей темноте на секунду воцарилась абсолютная тишина.

Потом Лена услышала смех. Детский. Но не тот, весёлый, что был минуту назад. Этот был тихим, жадным, доносящимся со всех сторон сразу. Как будто зал наполнился невидимыми детьми.

– Ребята? – позвала она, и голос её прозвучал странно глухо, будто уткнулся в ватную стену. – Не шутите так!

Из темноты протянулась маленькая рука и схватила её за руку. Прикосновение было ледяным и влажным.

«По-играй с на-ми…» – прошептал кто-то прямо у уха. Голосок был тонким, сладким и бесконечно одиноким.

Лена попыталась вырваться, но пальцы сжимались как стальные тиски. Она почувствовала, как её тянут. Не в сторону выхода. В глубь зала. Туда, где дрожал воздух и виднелось что-то белое.

– Нет! – закричала она. – Отпустите! Помогите!

Но её крик затерялся в нарастающем гуле. Гуле, который исходил из стен, из пола, из самого воздуха. Он заглушал всё. Музыку. Крики родителей в коридоре. Собственный стук сердца.

Последнее, что увидела Лена, прежде чем тьма поглотила её полностью, – это пятнадцать пар глаз, светящихся в темноте бледным, фосфоресцирующим светом. И за детьми – высокую, размытую белую фигуру с протянутыми руками.

Потом не стало ничего. Только холод. И тишина. И чувство бесконечного падения в место, где время остановилось навсегда.

А в опустевшем зале, на пыльном полу, осталась лежать лишь одна ярко-оранжевая пуговица в форме морковки. От костюма Зайчика.

Её нашли только через восемь лет.

Глава 1

Пункт назначения – прибрежный

д

орога лилась вечность. Сначала был поезд – скорый «Санкт-Петербург–Екатеринбург», где Артём три дня делил купе с торговцем из Душанбе, везущим ковры, и двумя женщинами-военными в отставке, которые на каждой станции выходили курить «Беломор» и сплёвывали в грязный снег. Потом – автобус. Местный, рейсовый, ПАЗик с оторванной дверью в багажник и водителем, лицо которого было похоже на старую перчатку – все складки, все прожилки.

Автобус трясло по разбитой дороге шесть часов. За окном мелькали одноэтажные деревни с покосившимися заборами, замёрзшие поля, редкие перелески. Пассажиров было немного – бабка с котомкой, два мужика, пахнувшие самогоном, и девушка лет двадцати, безучастно смотревшая в окно.

Артём прижался лбом к холодному стеклу. В кармане болтался Walkman – подарок на шестнадцатилетие от воспитательницы Лидии Петровны, «чтобы не так одиноко было». В наушниках шипела кассета с записью «Кино» – концерт в Лужниках. Голос Цоя пробивался сквозь шум двигателя:

«Мы ждём перемен…»

Перемен. Из Питера, из детдома на Выборгской стороне, где пахло капустой и дезинфекцией, его «переменяли» сюда. «Перспективное направление, Артём! – говорила соцработница с благостной улыбкой. – Промстройколледж, общежитие, специальность сварщика. В наше время металл – это всегда хлеб!»

Хлеб. Артём вспомнил последний питерский завтрак – чай с сахарозаменителем и хлеб, намазанный маргарином с рыбьим жиром. Он съел его, глядя на фотографию родителей, приклеенную скотчем к спинке кровати. Они улыбались на фоне Петропавловской крепости. Мама в светлом платье, папа в очках, рука на её плече. Автокатастрофа. Грузовик, лёд на мосту, скрежет металла. Ему было двенадцать. Потом – детдом. Потом – вот это.

Автобус резко затормозил, выбросив Артёма вперед. Он ударился коленом о спинку переднего сиденья.

– Конечная! – прохрипел водитель, не оборачиваясь. – ПГТ Прибрежный. Все выходите.

Артём поднялся, взял свой фибровый чемодан – зелёный, потертый, с оторванным ремешком. Внутри – всё его богатство: две пары джинсов (одни настоящие Levi's, купленные мамой в комиссионке на Лиговском, вторые – подделка «Монтана»), три футболки, свитер, тёплые носки, стопка кассет в самодельных коробочках, блокнот с рисунками и стихами, фотография родителей, завёрнутая в газету «Смена», и полбуханки чёрного хлеба, уже заветренного.

Он вышел из автобуса. Холод ударил в лицо – не питерский, сырой, а сухой, колючий, сибирский. Воздух пах дымом, снегом и чем-то кислым – может, с местного мясокомбината.

ПГТ «Прибрежный» встретил его пейзажем, который казался декорацией к фильму про конец света. Длинная, единственная асфальтированная улица, уходящая к громаде остановленного завода. По бокам – двухэтажные «кораблики» хрущёвской постройки, с облупившейся штукатуркой, из-под которой торчала сивая вата утеплителя. Кривые балконы, многие забитые фанерой. Заборы из профнастила, ржавые, с дырами. Повсюду – грязь. Не слякоть, а чёрная, маслянистая жижа, застывшая волнами. И тишина. Не мирная, а гнетущая, как перед грозой.

Артём постоял минутку, пытаясь сориентироваться. Соцработница дала ему схему: от автобусной остановки прямо, потом налево, к девятиэтажке «Общежитие «Восход».

Он пошёл. Под ногами хрустел снег, смешанный с угольной пылью. Мимо него, пыхтя, проехал трактор «Беларусь», таща прицеп с какими-то ржавыми трубами.

На крыльце ларька «Продукты» курили трое парней. Один – высокий, в косухе и джинсах-варенках, двое других – поменьше, в спортивных костюмах «адидас» явно поддельных. Все трое смотрели на Артёма оценивающе.

– Смотри-ка, импортный шимпанзе вылез, – сказал высокий, выпуская дым колечками.

– Да обычный пацан, только морда городская, – отозвался один из спортивных. – Тоже, поди, в «Восход»?

Артём промолчал, ускорил шаг. Со спины донёсся смех и обрывок фразы: «…на пятом опять вчера свет мигал, тётя Люба орала, как резаная…»

Пятый этаж. Свет. Тётя Люба. Слова, лишённые пока смысла.

Он дошёл до перекрёстка, свернул налево. И увидел «Восход».

Девятиэтажная панельная коробка грязно-жёлтого цвета, похожая на гигантский надгробный памятник. Балконы кривые, многие без остекления. На первом этахе окна забиты фанерой. Над входом – огромный, выцветший транспарант: «УЧАЩАЯСЯ МОЛОДЁЖЬ – БУДУЩЕЕ СТРАНЫ!». Кто-то шариковой ручкой дописал: «…если доживёт».

Сердце Артёма сжалось. Не от страха. От знакомого чувства – пустоты, которая заполняла его каждый раз, когда он попадал в новое казённое место. Детдом, приёмное отделение, больница… Теперь вот это.

Он вздохнул, поправил рюкзак на плече, потянул на себя тяжёлую дверь с выбитым стеклом, заклеенным скотчем.

Внутри пахло. Сильно и сложно: старые оладьи, хлорка, дешёвый табак, влажная штукатурка и ещё что-то – сладковато-гнилостное, как запах заброшенного подвала.

За барьером, обитым потрёпанным дерматином цвета запёкшейся крови, сидела вахтёрша.

Она не смотрела на него. Смотрела в маленький чёрно-белый телевизор «Электроника», где две фигуристки беззвучно кружились под вальс. На столе перед ней стояла кружка с чаем, дымилась самокрутка в пепельнице из консервной банки.

Артём кашлянул. Женщина медленно, будто с огромным усилием, отвела взгляд от экрана.

Лицо у неё было как у монумента «Родина-мать» – крупное, изрезанное глубокими морщинами, с тяжёлым подбородком и усталыми глазами цвета мокрого асфальта. Седина, убранная в тугой, невероятной тугой пучок. Руки – рабочие, с распухшими суставами.

– Кузьмин? – голос оказался неожиданно хриплым, простуженным. – Из Питера, значит. Гордый.

Она выдвинула из-под стола журнал – толстую тетрадь в клеёнчатом переплёте, потрёпанную до дыр.

– Распишись. Где галочка.

Артём взял привязанную на верёвочке ручку, нашёл свою фамилию. Расписался.

– Живешь в пятьсот пятнадцатой. Пятый этаж. Лифт не работает. Сломаный. Водопровод – с восьми до десяти утра и с семи до девяти вечера. Горячая – по графику, он на доске. – Она кивнула на стену, где висел лист ватмана, испещрённый столбцами и цифрами. – После отбоя в двадцать три – тишина. На пятый после отбоя не ходить. Это не обсуждается.

Он кивнул, пытаясь запомнить водопад информации.

– Ключ. – Она швырнула на стол железную болванку на грязном шнурке. – Потеряешь – новый за свой счёт, пять тысяч. Сосед у тебя есть. Азамат. Из Казахстана. Не баламуть его. Он тихий, учится.

– Спасибо, – пробормотал Артём.

– Не за что. – Она уже поворачивалась обратно к телевизору, но задержалась, окинув его оценивающим взглядом. – Ты «левайсы» носишь?

Артём посмотрел на свои джинсы.

– Да…

– Быстро протрёшься. Тут не Питер, чтоб по асфальту шаркать. У нас грязь, щебень, уголь. В котельной Серёга-хиппи кожухи чинит, он тебе что-нибудь подберёт. Не бойся, он хоть и дуреет, но руки золотые.

– Спасибо, – повторил Артём.

– И ещё, – её голос стал тише, но от этого не менее весомым. – На пятом… не шуми. Особенно ночью. И если что услышишь… или увидишь… не лезь. Притворись спящим. Понял?

– Что я могу увидеть? – не удержался Артём.

Взгляд вахтёрши – тёти Любы, как гласила табличка на стене – стал остекленевшим, отстранённым.

– Местные… шутки. Студенты балду гонят. Не обращай внимания. Главное – тишина после двадцати трёх. И свет не жги попусту. Электричество дорогое.

Она окончательно отвернулась к телевизору. Беседа была окончена.

Артём взял ключ, чемодан и двинулся к лестнице.

Лестничная клетка была тёмным, душным колодцем. Лампочки – редкие, маломощные – давали жёлтый, унылый свет. Стены были исписаны – слоями, как геологические пласты. Внизу, у пола, ещё можно было разобрать пионерские лозунги: «Слава КПСС!», «Миру – мир!». Выше – уже современное: «Здесь был Васька», «Спартак – чемпион!», «Кино – лучшие!», и странные, угловатые символы, похожие на перевёрнутые кресты или руны. Пахло мочой, пылью и жареным луком.

С третьего этажа доносился рёв тяжёлого метала – «Ария», кажется, «Улица Роз». С четвёртого – ссора, мужской голос орал: «Я тебе щас морду набью, сволочь!», и звук разбиваемой посуды. С какого-то этажа, кажется, второго, лился детский плач – тонкий, надрывный. Кто-то жил здесь с семьями.

Артём поднимался, и воздух становился гуще. К запахам добавился сладковатый, химический аромат – то ли дешёвый одеколон «Шипр», то ли что-то другое.

Пятый этаж. Длинный коридор, уходящий в темноту. Лампочка в торшере посередине мигала с нерегулярными промежутками, создавая стробоскопический эффект. Тени прыгали по стенам, оживая и умирая.

Артём прошёл мимо дверей. Из-под одной лилась меланхоличная казахская музыка – домбра, жалобный голос. Из-под другой – взрывы и реплики на ломаном русском: кто-то смотрел боевик, судя по всему, про «крутых парней в Майами». Ещё из одной комнаты доносился смех – девичий, звонкий, и запах жареной картошки.

Комната 515 была в самом конце коридора, у окна, выходящего на задний двор и начинающийся сразу за забором лес – тёмный, хвойный, безжизненный.

Артём постучал. Тишина. Он вставил ключ, с трудом повернул – замок скрипел, будто его не открывали сто лет. Дверь со скрипом поддалась.

Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё – лекарственным, травяным.

Комната. Две узкие железные кровати с провалившимися сетками. Два шкафа-купе из ДСП, облезлые. Стол у окна, на нём – керосинка, заваренная в банку из-под тушёнки, и две кружки. На стене – календарь за 1991 год с фотографией щенка. Обои – зелёные, в цветочек, местами отклеившиеся.

На одной кровати сидел парень. Лет семнадцать, худой, почти тщедушный, с узким лицом и глазами цвета тёмного мёда. Он что-то писал в тетрадь в клеточку, а из магнитофона «Электроника-302» на тумбочке рядом лился меланхоличный, бархатный голос:

«Просто ты меня не любила,

Просто так себя вела…»

Парень поднял глаза. Взгляд был усталым, отрешённым, но не враждебным.

– Азамат? – спросил Артём.

Тот молча кивнул, не отрываясь от письма.

– Я Артём. Твой новый сосед. Из Питера.

– Знаю, – тихо сказал Азамат. Русский у него был почти без акцента, только чуть певучий, растягивающий гласные. – Мне тётя Люба сказала. Добро пожаловать.

Он отложил ручку, выключил магнитофон. В комнате наступила тишина, которую тут же заполнил шум из коридора – чьи-то шаги, хлопок двери.

– Садись, – кивнул Азамат на свободную кровать. – Место твоё.

Артём поставил чемодан, сел. Пружины жалобно заскрипели.

– Тебе не повезло, – вдруг сказал Азамат, глядя куда-то в пространство перед собой.

– С чем?

– С комнатой. Она… нехорошая.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Что ты имеешь в виду?

Азамат взглянул на дверь, будто проверяя, закрыта ли она плотно. Потом наклонился вперёд, понизив голос.

– Предыдущий… он тоже из других был. Из Прибалтики. Латыш. Приехал, как и ты, учиться. Тихий, спокойный. И однажды вечером пошёл в туалет. Не вернулся. Вещи его остались. А его – нет. – Азамат махнул рукой в сторону верхней полки шкафа. – Вон его рюкзак до сих пор лежит. Говорят, смотался. Психовал. Но чемодан-то зачем бросать? И вещи? Не задавай вопросов, питерский. Ложись спать. И если ночью услышишь… шаги… или как будто детишки считают… не выходи. Притворись мёртвым. Или спящим. Они обходят спящих.

– Кто «они»? – выдохнул Артём.

Но Азамат уже снова уткнулся в тетрадь, отгородившись стеной молчания. Беседа окончена.

Артём разложил свои немногочисленные вещи. Повесил на стену над кроватью фотографию родителей – приклеил жвачкой. Разместил кассеты на тумбочке. Положил блокнот и ручку.

Азамат тем временем поставил на керосинку чайник – самодельный, из большой консервной банки. Включил спираль.

– Кипятильник, – пояснил он. – Тётя Люба бдит, но можно, если тихо и в банке. Иначе выключатель выбьет.

Они выпили чаю – крепкого, из пакетика «со слоном». Молча. Потом Азамат показал фотографию своей семьи: мать с усталым, но добрым лицом, отец-шахтёр в каске, две младшие сестрёнки в ярких платьях.

– Я здесь, чтобы учиться и отправлять им деньги, – тихо сказал он. – Мама больна. Лекарства дорогие. Здесь стипендия и общежитие. Другого выхода нет.

Артём кивнул. Он понимал. У каждого здесь была своя история выживания.

Ночь опустилась на «Восход» как тяжёлое, сырое одеяло. Звуки понемногу затихли.

Кто-то ещё смотрел телевизор в холле на первом этаже – доносились обрывки программы «Время». Потом и оно стихло. Только где-то далеко, с первого же этажа, слышались приглушённые щелчки бильярдных шаров и смех – видимо, дежурные вахтёры коротали время.

Азамат уже спал, натянув одеяло с головой, превратившись в бесформенный ком.

Артём ворочался. Спать не хотелось. Он смотрел в потолок, где бурые пятна от протечек складывались в причудливые узоры. Одно из пятен удивительно напоминало силуэт зайца с длинными, смешно торчащими ушами. Глупое совпадение.

Он закрыл глаза. В голове всплывали обрывки дня: вахтёрша, коридор, странные слова Азамата… «Детишки считают»…

И тогда он услышал.

Сначала – лёгкий шорох. Не снаружи, в коридоре. Как будто… внутри комнаты. У стены. Как будто кто-то шаркал босыми ногами по линолеуму.

Артём замер, открыл глаза. В комнате было темно, только слабый свет от фонаря со двора пробивался сквозь грязное окно.

Шорох повторился. Чётче. Ближе.

Потом – голос. Тонкий, высокий, детский. Девичий. Он выводил считалочку, растягивая слова, словно играя, напевая:

Раз… два… три… четыре… пять…

Зайчик вышел… погулять…

Голос был не в комнате. Он был… за дверью. В коридоре.

И он приближался.

Артём почувствовал, как волосы на затылке и руках медленно поднялись. Сердце заколотилось, стало выскакивать из груди. Он посмотрел на Азамата. Тот лежал, не шевелясь, комом под одеялом. Но Артёму показалось, что он не спит. Что он притворяется.

Шаги были лёгкими, шаркающими. Не твёрдыми, как у взрослого. А какими-то… скользящими. Будто кто-то шёл в носках или… босиком.

…Вдруг охотник прибегает…

Прямо в зайчика стреляет…

Голос пел, играя. Но в этой игривости была ледяная, недетская пустота.

Шаги прошли мимо их двери. Замедлились. Остановились.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Артём слышал лишь бешеный стук собственного сердца и шипение в ушах.

Потом – лёгкий скрежет у самого пола. Будто что-то тонкое, твёрдое просунули под дверь.

И шаги затихли, удаляясь в сторону лестницы. Голос стих.

Артём не дышал. Минуту. Две. Потом, движимый нездоровым, острым любопытством, сполз с кровати. Пол был холодным, линолеум лип к босым ногам.

Он подкрался к двери, приник к щели между дверью и полом. Оттуда тянуло ледяным воздухом – будто снаружи был не коридор, а улица.

На пороге, на грязном линолеуме, лежал предмет. Артём нащупал его пальцами, подтянул к себе.

В слабом свете из окна он разглядел пуговицу. Большую, пластмассовую, в форме… морковки. Ярко-оранжевую, нелепо весёлую на фоне этой убогой обстановки. С обратной стороны – две дырочки для пришивания.

Он взял её. Пластмасса была ледяной, обжигающе холодной, будто её только что вынули из морозилки. Холод проник в пальцы, пополз вверх по руке.

Сердце колотилось, в горле пересохло. Он подошёл к окну, с силой распахнул форточку. Ледяной ветер ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Внизу, во тьме, тускло светились редкие фонари, освещая груды строительного мусора, ржавую арматуру и скелет разобранного «Москвича».

– На тебе, – прошептал Артём, чувствуя себя одновременно идиотом и участником какого-то безумного ритуала. И швырнул пуговицу в ночь, изо всех сил.

Она полетела, перевернулась разок в свете фонаря и исчезла во тьме. Не упала, не стукнулась. Просто растворилась, будто её и не было.

Артём захлопнул форточку, потирая замёрзшие руки. За его спиной Азамат тихо сказал, не вылезая из-под одеяла, голосом без интонаций, будто во сне:

– Теперь она вернётся. За своей вещью.

– Кто? – обернулся Артём, но в голосе уже не было прежнего недоверия. Был страх.

– Она. Зайчик. – Голос Азамата был безразличным, спящим. – Она не злая. Она потерянная. Но голодная. Голод меняет всех.

Больше той ночью никто не приходил. Но Артём не спал до самого утра, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к каждому шороху.

Утром, когда серый свет зимнего рассвета пробился сквозь грязное стекло, Артём обнаружил, что у него под ногтем большого пальца застряла крошечная оранжевая стружка – будто от той самой пуговицы.

Он попытался её выковырять, но не смог. Она будто вросла в плоть.

На линолеуме у двери, на том самом месте, где лежала пуговица, был небольшой, едва заметный намёк на иней. Крошечные кристаллики, уже тающие.

Азамат, умываясь в тазике с холодной водой, избегал его взгляда.

– Сегодня в колледж идёшь? – спросил Артём, чтобы разрядить тишину.

– Да. Первая пара в десять. У вас?

– Не знаю. Мне сказали – подойти к заведующему отделением. Кабинет двести.

– Удачи, – коротко бросил Азамат и, натянув потрёртую куртку, вышел, хлопнув дверью.

Артём остался один. Он посмотрел на свою кровать, на фотографию родителей, на блокнот. Потом подошёл к окну, выглянул во двор.

Внизу, у входа в котельную, стоял человек. Высокий, в длинном балахоне, с нечёсаными волосами. Он что-то помешивал в большой кастрюле, стоявшей на импровизированном очаге из кирпичей. От кастрюли валил густой желтоватый дым с резким химическим запахом.

Человек поднял голову, посмотрел прямо на окно Артёма. Их взгляды встретились на секунду. Артём увидел бледное, исхудавшее лицо с горящими, слишком яркими глазами. Человек улыбнулся – странной, недоброй улыбкой – и помахал ему рукой, будто старому знакомому.

Потом отвернулся и снова погрузился в своё занятие.

Артём отступил от окна. В кармане болтался ключ от комнаты 515. И ледяная пуговица-морковка, которую он выбросил, но которая, как ему теперь казалось, никуда не делась. Она была где-то здесь. В этом месте. Ждала.

Он вздохнул, взял рюкзак, вышел в коридор.

Напротив его двери, на стене, кто-то нарисовал мелком. Свежим, белым мелком. Небольшой, корявый рисунок: заяц с длинными ушами и грустными глазами. А под ним – цифры: 31.12.85.

Артём потрогал рисунок. Мел был холодным. Как лёд.

Глава 2

КОЛЛЕДЖ И ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Путь до промстройколледжа занял около двадцати минут. Артём шёл по той же главной улице, но теперь при дневном свете он разглядел больше деталей. На домах – следы былой жизни: таблички «Сберкасса», «Аптека», «Столовая №3», но все двери были заколочены. Работали только ларьки – металлические будки, облепленные рекламой сигарет «Петр I» и пива «Очаково». Возле одного из них толпились мужики в телогрейках, обсуждавшие что-то на повышенных тонах.

«Приборец» – градообразующий завод – возвышался как мёртвый великан. За высоким забором с колючей проволокой виднелись цеха с выбитыми стёклами, ржавые трубы и застывшие краны. Только у проходной горел свет, и стояла «волга» милицейской раскраски. На стене у входа висел новый плакат: «Акционерное общество «Приборец-Ника». Возрождение!» Но по виду было ясно – возрождения не случилось.

Колледж оказался в том же стиле, что и «Восход» – трёхэтажное бетонное здание с облупившейся краской. На крыльце курили студенты. Парни в кожанках и засаленных джинсах, девушки в ярких кофтах и мини-юбках, натянутых поверх колготок. Все смотрели на Артёма с безразличным любопытством.

Внутри пахло мелом, пылью и дешёвым одеколоном. На стенах – стенгазеты с кривыми заголовками: «Добро пожаловать в мир профессий!» и «Борьба с наркоманией – задача молодёжи!». Напротив – уже самодельный плакат: «Нет – повышению цен на стипендию!»

Кабинет заведующего отделением сварки нашёлся на втором этаже. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и очками в толстой оправе. Он просматривал какие-то бумаги, не поднимая головы.

– Кто? – буркнул он.

– Артём Кузьмин. Меня направили из Питера.

– А, сирота. – Заведующий, представившийся Виктором Семёновичем, наконец посмотрел на него. – Документы.

Артём протянул папку с бумагами. Виктор Семёнович бегло пролистал.

– Группа С-93. Теоретические занятия – три раза в неделю. Практика – в мастерских с января. Расписание возьмёшь у секретаря. Стипендия – три тысячи в месяц. Выплачивается с задержкой. Вопросы есть?

– А общежитие… – начал Артём.

– Общежитие не моя забота. С жильём договорились – и ладно. Следующий.

Артём вышел, чувствуя себя пустым местом. В коридоре столкнулся с группой ребят. Один, рыжий и веснушчатый, толкнул его плечом.

– Эй, новенький, не тормози!

– Извини, – пробормотал Артём.

– Питерский, да? – другой, высокий и угловатый, присвистнул. – Смотри, как бы тебя тут не съели. У нас любят свежатинку.

Они засмеялись и прошли дальше. Артём почувствовал знакомый ком в горле – то же самое было в детдоме, когда привозили новеньких. Закон джунглей. Выживает сильнейший.