Хроники Пустоши. Книга 1. Ключ от реальности

— Её не вернуть, — перебил Макс. — Здесь нет кода, только физика. Только то, что можно потрогать.

— Тогда я буду полагаться на то, что можно подержать в руках, — Олди похлопал по арматуре. — А вы сидите здесь, размышляйте о реальности. Когда придёт время, я буду готов. И если для этого придётся перешагнуть через пару трупов… — он пожал плечами и отошёл в темноту.

Элиза провела его взглядом.

— Он опасен, — тихо сказала она.

— Все мы опасны здесь, — ответил Макс. — Вопрос в том, на что мы направим свою опасность.

Он закрыл глаза.

Тьма вокруг лагеря снова начала уплотняться. Скрежет в глубине труб затих. Где-то вдалеке раздался мерный стук, ритмичный, глухой, без отражения, словно само пространство сжималось в такт ударам невидимого молота.

Глава 6. Дети Пустоши

Утро не принесло света, только смену цветовой температуры. Серая заливка неба подгрузилась с чуть более высоким коэффициентом яркости — не рассвет, а программная коррекция фона, безразличная к тем, кто под ней находился.

Макс поднялся первым. Системный журнал, ещё теплившийся в осколке левого окуляра, выдал отчёт о критическом износе оболочки. Он проигнорировал его. Привычка, выработанная уже в Пустоши: если игнорировать предупреждения достаточно долго, они становятся просто фоном, как шум серверов в Столице.

Он оглядел лагерь. Группа, ещё вчера бывшая сборищем насмерть перепуганных аристократов, теперь напоминала походный отряд беженцев с забытой войны. Каспиан сидел на песке, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Его лицо посерело, но не от холода, а от того особого, внутреннего выцветания, какое бывает у людей, впервые столкнувшихся с пределом своих иллюзий. Олди уже возился со своей арматурой, насаживая на неё кусок ржавой цепи.

— Мы идём к Стеклянному лесу, — объявил Макс, разрывая тишину. — Нам нужны ресурсы, чтобы пережить ещё одну ночь. И ещё одну. И ещё.

Никто не спросил «сколько», они просто поднялись и пошли, пять фигур в разорванных шелках, бредущих по чёрному песку к горизонту, где прозрачные стволы вспарывали серое небо.

Они шли около часа, когда туман впереди начал редеть. Макс первым заметил аномалию: на фоне ровной, как лист, пустыни возникли контуры. Геометрически правильные, слишком человеческие.

— Стойте, — скомандовал он, поднимая руку.

«Взгляд» активировался сам, выхватывая из серой мглы структуру. Это были постройки.

Они двинулись осторожно, держа оружие наготове. Через несколько минут туман рассеялся настолько, что можно было разглядеть детали. Лагерь оказался заброшенным: низкие, приземистые дома, сложенные из грубого, спекшегося песка, скреплённого чем-то похожим на старую органику.

Среди обломков и ржавых конструкций явственно читались очертания жилищ, построенных по плану. Эта архитектура была чужда Столице. Стены оплыли от времени, но ещё держались. Крыши отсутствовали, их заменили листы ржавого металла, придавленные камнями. Входы зияли чёрными провалами, и оттуда тянуло не холодом, а какой-то особой, сухой пустотой, как из давно заброшенного склепа.

— Что это? — голос Мирабель прозвучал хрипло, но она не дрожала. После ночи с шёпотом её страх словно перегорел, оставив только пепел и осторожное любопытство.

— Лагерь, — ответил Макс. — Старый. Очень старый.

Олди шагнул вперёд, взвешивая арматуру в руке.

— Здесь могут быть твари.

— Не думаю, — Макс покачал головой. — «Взгляд» не фиксирует движения, только статику. Мёртвую, как всё здесь.

— Тогда чего мы ждём? — Каспиан поднял голову, и в его голосе впервые за утро промелькнуло что-то, кроме апатии. — Может, там есть что-то полезное.

Они вошли в лагерь медленно, как входят в чужой дом. Макс шёл первым, держа перед собой обломок обшивки «Аристократа», ставший его оружием. Он сканировал пространство, выхватывая детали, которые обычный глаз не заметил бы.

Первое, что бросилось в глаза, — кости. Они лежали повсюду: у порогов хижин, в тени полуразрушенных стен, в центре того, что когда-то было общей площадью. Настоящие, выбеленные временем до блеска. Человеческие. Макс насчитал шесть скелетов — взрослые, судя по размерам, и ещё несколько фрагментов, которые могли принадлежать детям.

Макс задержал взгляд на одном из скелетов, сидевшем у стены. Поза, в которой застыла эта фигура, была странно спокойной, почти умиротворённой. Этот человек не боролся со смертью, он принял её как неизбежный итог. В его сжатых пальцах, покоившихся на коленях, виднелся небольшой осколок стекла, которым он, возможно, пытался нацарапать на стене знаки, чтобы оставить послание.

Кости были разбросаны не хаотично, некоторые лежали в позах, похожих на спящих.

— Они умерли здесь, — прошептала Элиза, опускаясь на корточки рядом с одним из скелетов. Её голос был странно спокоен, почти благоговеен. — Не от ран. От истощения.

— Или от отчаяния, — добавил Олди мрачно. — Посмотрите на стены.

Макс поднял голову. Стены одной из хижин, самой большой, были покрыты рисунками, выцарапанными чем-то острым. Линии были грубыми, неровными, но в них читалась рука человека, который пытался запечатлеть то, что видел. Макс разобрал контуры: серое небо, чёрный песок, фигуры людей с большими головами и тонкими руками, так рисуют те, кто не умеет рисовать, но отчаянно хочет оставить след. И ещё — круги. Много кругов, соединённых линиями, похожими на какую то схему.

— Здесь жили изгнанники, — произнёс Макс, обводя лагерь взглядом. — Не такие, как мы, а те, кого сослали гораздо раньше. Может быть, десятилетия назад.

— Откуда ты знаешь? — спросил Каспиан.

— Смотрите на инструменты.

Он указал на груду ржавого хлама в углу. Там, среди обломков, лежали предметы, которые не имели системного кода: кирка с треснувшей рукоятью, несколько мотыг, остатки деревянных рам, обтянутых истлевшей тканью, возможно, носилки. И книги. Или то, что от них осталось. Бумажные страницы, слипшиеся в серую массу, в которой уже не разобрать ни слова, но сам факт их присутствия говорил о многом. Эти люди принесли с собой знание. Они пытались строить, сажать, писать, сохранить культуру среди энтропии.

Элиза подошла к стене и провела пальцами по одному из рисунков, её лицо было бледным.

— Они рисовали детей, — тихо сказала она. — Смотрите.

Макс присмотрелся. Действительно: среди схематичных фигур были маленькие, держащиеся за руки с большими. Круги, возможно, изображали солнце, которого здесь никогда не было.

На одной из стен, среди прочих символов, виднелся чёткий геометрический рисунок: круг, рассечённый радиальными линиями, а в центре — правильное шестигранное отверстие.

В этих рисунках не было мастерства, но была правда. Правда о людях, которые пытались удержать свой мир на плаву, когда вокруг рушилось всё. Изображения детей, держащихся за руки, были не схемой, а молитвой, криком о том, что даже в самом сердце Пустоши может жить надежда.

— Они пытались растить здесь детей, — голос Мирабель дрогнул, но она справилась. — В этом месте. Как они могли?

— Они не могли, — ответил Олди, и в его голосе не было ни насмешки, ни цинизма. Только констатация факта. — Поэтому они и умерли.

Каспиан отошёл в сторону и вдруг вскрикнул. Макс рванулся к нему. Тот стоял у дальней стены, указывая на пол. Там, в углу, присыпанные песком, лежали останки ещё одного человека, судя по размеру, ребёнка. Рядом с ним, в истлевшей ладони, был зажат предмет, которого Макс не ожидал увидеть. Маленькая деревянная фигурка. Лошадка. Грубо вырезанная, с одной отломанной ногой, но ещё хранящая следы краски. Настоящей краски, а не системного пигмента. На маленькой деревянной лошадке сохранились крупинки этой краски — синей и золотой. Синяя означала небо, которое они видели в последний раз, золотая — солнце, которого здесь никогда не было. Тот, кто вырезал эту игрушку, не просто коротал время, он вложил в неё всю свою тоску, всю свою веру в то, что в жизни есть место для красоты и волшебства.

— Они делали игрушки, — прошептал Каспиан. — Здесь. В аду. Они делали игрушки для своих детей.

Макс опустился на колени перед останками и осторожно, почти ритуально, поднял лошадку. Дерево было сухим, трухлявым, но ещё держало форму. Его «Взгляд» зафиксировал на нём микроскопические отпечатки пальцев, взрослого и детского. Последнее прикосновение, последняя попытка утешить.

— Они не просто выживали, — произнёс он, и его голос, обычно лишённый эмоций, дрогнул. — Они жили. До самого конца.

Олди, стоявший у входа, издал короткий, неопределённый звук. Он смотрел на стены, на рисунки, на кости, и его массивное лицо, высеченное из серого камня, впервые за всё время утратило выражение холодного расчёта.

— Это может стать нами, — сказал он глухо. — Мы бы тоже сидели здесь и рисовали пальцами по стенам, пока бы не сдохли.

Никто не ответил, потому что все знали: он прав.

Макс поднялся и подошёл к центральной стене, где рисунки были самыми густыми. Там, под слоем грязи, он заметил то, чего не увидел сразу. Буквы. Вырезанные глубоко, с усилием, словно писавший знал, что это его последние слова.

«Мы ушли из Города, потому что не хотели быть батарейками. Мы прожили здесь три года, сажали грибы в темноте, пили конденсат. Двое родились. Один остался. Если вы читаете это — значит, нас уже нет. Не верьте Системе, ищите Глубинный Огонь. Он где-то внизу, под песком и ржавчиной. Мы не успели найти».

Подпись внизу была почти стёрта, но Макс разобрал: «Мариус, хранитель последней библиотеки Первого Города, и его люди».

— Хранитель библиотеки, — прошептал он. — Один из первых.

Элиза подошла и встала рядом.

— Твой отец был Архивариусом, это его предшественник?

— Нет. Архивариус — это совсем другая роль, созданная Системой позже. Мариус был просто хранителем знаний. Он восстал против Системы ещё до всего этого, го изгнали одним из первых. Я читал о нём в закрытых архивах. Считалось, что он умер в первый же день, но он прожил три года. Здесь. С этими людьми. С детьми. — Голос Макса сорвался. — Он пытался найти Глубинный Огонь. И не смог.

— Что это? — спросила Элиза. — Глубинный Огонь?

— Место под Пустошью, источник до системной энергии. Говорят, он может питать целый город без помощи Системы. Мариус не успел его найти. — Макс помолчал. — Но мы… мы будем искать его.

— И найдём, — тихо сказала Элиза.

Макс не ответил. Он стоял, глядя на буквы, и понимал — они не первые. Они — звено в длинной цепи, тянущейся через десятилетия изгнаний. Каждое звено оставляло свой след — рисунки на стене, обглоданные кости, деревянную лошадку. И каждое звено что-то добавляло к общей сумме знаний. Мариус не нашёл Глубинный Огонь, но он знал, что тот существует. Его люди заплатили за это знание своими жизнями. Теперь знание перешло к ним, и использовать его было не правом, а долгом.

Мирабель, молчавшая всё это время, подошла к стене и прижала к ней ладонь, её губы беззвучно шевелились, словно она читала молитву. Затем она повернулась к Максу, и в её глазах стояли слёзы, первые за этот день, но голос, когда она заговорила, был твёрдым:

— Мы должны взять это с собой. Не вещи. Слова и рисунки. Как доказательство для тех, кто придёт после нас.

— После нас? — переспросил Каспиан. — Ты думаешь, кто-то придёт?

— Я думаю, — ответила Мирабель, — что если мы не верим в тех, кто придёт после, то чем мы лучше Системы?

Олди хмыкнул, но ничего не сказал. Он просто начал собирать уцелевшие инструменты: кирку, несколько ржавых гвоздей, моток медной проволоки, найденный в одном из углов. Практичный, как всегда.

Макс достал из-за пазухи тетрадь, которую всегда носил с собой ещё в Столице и которая была при нём в момент изгнания. В Министерстве он привык записывать важные мысли от руки, поскольку системные файлы могли стереть. Макс переписал туда надпись со стены. Он почувствовал холодок в груди. Действительно, поверить в то, что кто-то, кто не знает тебя, но придёт и прочитает твои слова, было актом почти религиозной веры, но именно эта вера и делала людей людьми. И поэтому он должен был сохранить эти слова для тех, кто придёт.

Затем Макс аккуратно оторвал от подкладки плаща кусок ткани и завернул в него деревянную лошадку.

Они ещё долго пробыли в лагере. Осматривали каждую хижину, но не нашли ничего, что могло бы немедленно помочь им выжить, только остатки одежды, пустые ржавые консервные банки и рассыпавшиеся в прах книги. Но он запомнил расположение лагеря, его структуру, его атмосферу, будто этот мёртвый островок среди Пустоши был посланием, отправленным через время.

Перед уходом, когда Каспиан задержался у порога, глядя на скелет у стены, Макс заметил, как изменился его взгляд. В нём не было прежней паники, а была какая-то странная, неуклюжая торжественность. Он впервые смотрел на смерть не как на угрозу, а как на свидетельство. Свидетельство того, что можно прожить жизнь даже в аду.

— Я думал, что мы особенные, — сказал он тихо. — Что нас изгнали, потому что мы — угроза, а теперь вижу: мы просто очередная партия шлама. Как эти. Как будут следующие.

— Нет, — ответил Макс, кладя руку ему на плечо. — Мы не очередная партия, мы те, кто прочитал их слова. Кто взял их инструменты. Кто понесёт их память дальше. Это делает нас другими.

Каспиан кивнул. Это был не просто кивок, это было обещание, данное самому себе.

— Я не умру здесь, — прошептал он, едва слышно. — Я умру, зная, что сражался. Но не так, как они, я дойду до конца.

В его словах не было громкой решимости, но была тихая, твёрдая вера, которая только начинала прорастать в нём.

Они вышли из лагеря и двинулись дальше, к Стеклянному лесу. За спиной остались мёртвые стены, рисунки детей, кости, имена, но теперь они несли их с собой, не как бремя, а как компас. И где-то впереди, под толщей чёрного песка и ржавых труб, пульсировало то, что искал Мариус и не нашёл, — Глубинный Огонь. Он ждал их.

Глава 7. Стеклянный лес

Из-за остановки в поселении изгнанников до Стеклянного леса они добрались лишь к ночи, когда серая муть Пустоши окончательно растворилась в непроглядной тьме. Разбив короткий лагерь у первых прозрачных стволов, хрупких, словно вырезанных изо льда, все рухнули без сил, едва успев выставить дозорного. А когда небо снова подёрнулось блёклой заливкой, имитирующей рассвет, Макс проснулся и оглядел лагерь.

Остальные уже не спали. Каспиан пытался очистить свои шелка от чёрного песка, но грязь Пустоши обладала повышенной адгезией; она буквально въедалась в структуру ткани, превращая дорогой материал в жёсткую, ломкую корку. Каждое движение его пальцев оставляло на некогда роскошной одежде всё новые серые разводы, и он уже не пытался их стереть, просто водил руками механически, глядя в одну точку. Мирабель сидела и смотрела на Пустошь.

Олди стоял чуть поодаль и делал медленные, размеренные махи руками, то ли разминался, то ли выполнял боевые упражнения, знакомые ему ещё со службы. Его движения были тяжёлыми, но точными, лишёнными той хаотичности, которая сквозила в жестах остальных. Макс отметил, что герцог держится так, словно всё происходящее — не более чем очередная симуляция военной кампании, в которой он намерен выжить любой ценой. В Столице такие игры были популярны среди высшего сословия, и Олди, видимо, участвовал в них не раз. На его лице не было следов сна, только глубокие складки возле рта, ставшие ещё резче за ночь.

— Ты выглядишь так, будто уже составил план битвы, — заметил Макс.

— Планы — дерьмо, — отозвался Олди, не прерывая движений. — Важна дисциплина. Я не собираюсь подыхать, лёжа на боку. — Он остановился и обвёл взглядом прозрачные стволы. — Ты привёл нас в Стеклянный лес, он выглядит как ловушка. Что дальше, Протоколист?

— Это источник ресурсов, — ответил Макс. — Там есть кабели с остаточным зарядом. Если мы сможем добыть хотя бы кусок, у нас будет тепло на несколько дней или больше.

— Тепло, — повторил Олди. — Это хорошо, холод забирает силы быстрее голода. Но если этот твой лес — ловушка, я хочу знать, что мы будем делать, когда она захлопнется.

— Бежать, — просто ответил Макс.

Олди хмыкнул.

— Честно, мне это нравится. Ладно, Протоколист, веди. Только держи этого идиота Каспиана подальше от всего, что блестит, он сегодня явно не в себе.

Макс обвёл группу взглядом, усилием воли подавляя собственную усталость, потом повернулся к лесу.

Это не было лесом в биологическом смысле. Это была застывшая попытка Системы воспроизвести эстетику природы, используя неподходящие библиотеки данных. Прозрачные стволы уходили вверх на десятки метров, их ветви переплетались в сложные математически выверенные фракталы. С первого взгляда это могло показаться красивым, но Макс, всмотревшись, увидел только глубинное уродство.

Его взгляд остановился на одной из ветвей, где, как призрак, застыла неподвижная птица. Она была похожа на ту, что сидела на железном штыре возле разбитого глайдера. Грубая 3D-модель с угловатыми крыльями застывшая в вечном стоп-кадре. Она не пела, не издавала щелчков, просто висела в неестественной позе, как программный сбой, случайно загруженный в эстетический код леса.

Стволы деревьев не имели текстуры коры; они были идеально гладкими, как лабораторные пробирки, и внутри каждого мерцали запертые электрические разряды — крошечные молнии, бившиеся о стеклянные стенки.

Под ногами вместо травы торчали острые иглы прозрачного полимера, где каждая была точной копией предыдущей, без единого отклонения. Клонированный газон, созданный алгоритмом, который никогда не видел настоящей зелени.

— Красиво, — тихо сказала Мирабель, и в её голосе прозвучала тоска.

— Как витраж в соборе, — добавил Олди, прищуриваясь. — Помнишь витражи в Зале Совета, Протоколист? Те, что изображали битву Создателей с Хаосом?

— Помню, — ответил Макс. — Идём. Чем быстрее мы возьмём то, что нужно, тем быстрее уберёмся отсюда.

Они двинулись вперёд. Каждый шаг по стеклянному дёрну отдавался сухим, леденящим душу хрустом, звоном разбивающегося полимера, который тут же схлопывался в пыль, словно они разрушали нечто хрупкое и невосстановимое. Воздух в лесу был иным: он пах сухой пылью, как от давно выключенного сервера.

Макс шёл впереди, лихорадочно сканируя пространство. Он видел не красоту, а уязвимость. Стеклянные деревья не имели корней; они просто «втыкались» в слой чёрного песка, не имея никакой связи с почвой. Это была красивая, хрупкая и абсолютно мёртвая декорация. Каждое дерево было объектом с отключённой физикой, элементом окружения, которое должно было создавать иллюзию жизни, но не преуспело даже в этом.

Между деревьями громоздились остовы механизмов, чьё назначение стёрлось из памяти самой Системы. Это были останки машин, которые когда-то составляли механическую, прямолинейную логику мира, до того, как Система поняла, что эмоции дешевле. Тогда эти машины просто забыли удалить. Они застряли здесь, как неудачные черновики Творцов.

Олди подошёл ближе, осматривая шестерню с выражением скупого уважения.

— Тяжёлая работа, — сказал он. — Я видел такие механизмы в кузницах Нижнего Города до того, как их заменили системные контуры. — Он постучал костяшками по ржавому металлу, и звук получился глухим, низким. — А эти уже нет. Мертвецы.

— Не совсем, — возразил Макс. — Смотри.

Он указал на кабель толщиной с человеческую ногу, торчащий из центра шестерни. Внутри кабеля вместо медных жил пульсировали тусклые, затухающие нити оптического волокна — последние капилляры умирающей сети, по которым ещё текла информация, но уже слишком слабая, чтобы достичь адресата. Макс присел и осторожно коснулся кабеля, его интерфейс дёрнулся, выдавая слабый отклик.

— Здесь есть остаточный заряд, — Макс прищурился. — Если мы сможем отсечь кусок этого кабеля, у нас будет источник тепла на несколько дней, но нужно действовать аккуратно. Любая перегрузка — и лес отреагирует.

— Как отреагирует? — спросил Каспиан, нервно оглядываясь по сторонам.

— Плохо, — коротко ответил Макс.

Он достал свой кусок обшивки и начал осторожно надрезать оплётку кабеля. Работа была медленной, медитативной, каждое движение требовало предельной концентрации. Одно неверное касание могло замкнуть цепь и вызвать каскадный сбой.

Олди стоял над ним, скрестив руки на груди. Герцог не пытался помочь, но и не отходил, словно оценивал, насколько Протоколист компетентен.

— Долго ещё? — спросил он через несколько минут.

— Столько, сколько потребуется.

Каспиан не выдержал. Пока Макс возился с кабелем, Каспиан отошёл в сторону, заворожённый блеском стеклянной рощи. Его глаза, привыкшие к стерильному свету Столицы, жадно впитывали вид прозрачных стволов, внутри которых мерцали крошечные молнии. Он подошёл к одному из деревьев, протянул руку.

— Не трогай! — резко крикнул Макс, поднимая голову.

Мир перед глазами Макса на мгновение превратился в сетку угроз. Птица на ветке была не просто объектом, она была узлом сети. Тонкие, почти невидимые нити кода тянулись от неё к каждому стеклянному дереву в роще, создавая паутину, которая охватывала весь лес. Сенсорная решётка, настроенная на обнаружение любого физического взаимодействия.

Но Каспиан не услышал, его рука уже коснулась прозрачного отростка.

Тишина взорвалась.

Это не был звук в привычном понимании. Это был «системный звон», чистая, пронзительная частота, возникшая одновременно во всех точках пространства. Звук ударил по барабанным перепонкам.

Макс рухнул на колени, прижимая ладони к ушам, перед глазами всё поплыло. Интерфейс сошёл с ума, заливая сетчатку каскадами мусорных сообщений — красные, пурпурные, белые строки, наложившиеся друг на друга в нечитаемую кашу.

ВНИМАНИЕ: НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП К ОБЪЕКТУ «STATIC ASSETS 442» ЗАПРОС НА ВЕРИФИКАЦИЮ ОТПРАВЛЕН… АДРЕСАТ: УДАЛЁННЫЙ СЕРВЕР ЦИТАДЕЛИ

Он посмотрел на остальных. Мирабель кричала, но звука не было слышно за этим нечеловеческим гулом. Её рот был широко раскрыт, лицо искажено до неузнаваемости. Она качалась из стороны в сторону, обхватив голову руками, но это не помогало.

Каспиан, виновник катастрофы, застыл с протянутой рукой. Его лицо превратилось в маску невыносимого страдания. Пальцы, всё ещё сжимавшие стеклянную ветку, начали «плыть», кожа на них пошла рябью, как вода, в которую бросили камень. Код его тела вступил в реакцию с сенсорной решёткой, и теперь Система пыталась классифицировать его: живой объект или ошибка, требующая удаления?

Элиза стояла на коленях, зажимая уши ладонями. Она не кричала, её челюсти были сжаты с такой силой, что желваки на скулах выступили буграми.

Макс бросил взгляд в сторону Олди, ожидая увидеть такое же страдание, но герцог его удивил. Он стоял, широко расставив ноги, сжимая руками виски, и его лицо было бледным как мел, но в глазах горела ярость. Чистая, концентрированная ярость. Он не боролся с болью, он ненавидел её, и эта ненависть придавала ему сил.

— Проклятый идиот! — прохрипел Олди, глядя на Каспиана. Он сделал шаг вперёд, преодолевая сопротивление вибрирующего воздуха. — Ты всех нас угробишь своей тупостью!

Макс заставил себя подняться. Он зафиксировал то, что скрывалось за звуком. Звон был не просто акустическим эффектом. Это был исходящий сигнал. Каждое стеклянное дерево в этом лесу было антенной. Макс видел это с пугающей отчётливостью: тонкие лучи энергии, расходящиеся от всех стволов одновременно, складывались в гигантскую решётчатую структуру, уходящую в небо. Прикосновение Каспиана замкнуло цепь, и теперь лес «кричал» в пустоту, посылая запрос на удалённый сервер: «Здесь чужие. Здесь ошибки. Требуется вмешательство».

— Вставайте! — прохрипел Макс, хватая Элизу за плечо и буквально вздёргивая её на ноги. Его голос был почти не слышен за звоном, но он вложил в него всю оставшуюся силу. — Уходим! Быстрее!

— Что… что это… — она захлёбывалась словами, её шатало. Глаза были расфокусированы; она смотрела сквозь него.

— Мы активировали сигнал тревоги! — Макс перешёл на бег, увлекая её за собой. — Этот звон — не просто шум. Это маяк, он вызывает Антивирус.

Олди действовал быстро, без лишних слов. Он схватил Мирабель за локоть, не нежно, а жёстко, рывком, и потащил её за собой. Мирабель споткнулась, но Олди не позволил ей упасть; он дёрнул её вверх с силой, которая заставила её вскрикнуть от боли.

— Шевелись, женщина! — рявкнул он.

Макс бросил взгляд на Каспиана, тот всё ещё стоял у дерева, глядя на свою руку. Пальцы, коснувшиеся ветки, теперь светились изнутри слабым, голубоватым светом. Код его тела был инфицирован сигналом, и Система начала процесс верификации, который с высокой вероятностью закончится принудительным удалением.

— Каспиан! — рявкнул Макс. — Отпусти ветку и беги!

Эти слова вывели аристократа из транса, он отдёрнул руку, и светящиеся пальцы погасли. Каспиан бросился следом за группой, но его движения были дёргаными, как у сломанной марионетки, часть его кода уже была повреждена, и теперь Система с трудом отрисовывала его фигуру в пространстве.