Без видимых причин

Руководитель драмкружка важно подошел к барабанщику, картинно положил пухлую руку с массивным серебряным перстнем на худенькое плечо парнишки и, барственно грассируя, с иронией произнес своим звучным «поставленным» баритоном:

– Перестарался, Мещанкин, он ведь не из пушки стрелял.

Мещанкин засмущался. На сцене Нина, словно окаменев, стояла над неподвижным телом Ямщикова. Все было в точности, как на репетиции в гримуборной. И вдруг произошло явно непредвиденное в спектакле: Нина, в ужасе заломив руки, истерически закричала и кинулась за кулисы. Пошел занавес. Публика вовсю аплодировала. Над неподвижно лежащим Ямщиковым склонился Алмазов:

– Вставайте, Владимир, бросьте дурить!

И внезапно мертвенно побледнел.

Быстро подошел Маслаков. Наклонясь над Ямщиковым, он увидел: из пробитого пулей виска командира взвода медленно вытекает тонкая струйка крови, образуя на полу черную лужицу.

Был поздний вечер. Клубная сцена с вновь распахнутым занавесом и пустой зрительный зал были уже погружены в полутьму: большую часть керосиновых ламп погасили. В первом ряду кресел сидели Важин и рыжий Распутин с пышным букетом ярко-красных гладиолусов. Стоял над ними, прислонясь спиной к сцене, сосредоточенный Маслаков.

– Вы говорите, что провели с Ямщиковым весь день, – сказал чекист Важину. – Как он себя вел? Вас ничего не насторожило?

– Обычно все было, товарищ Маслаков, – пожал плечами Важин и вздохнул. – Разве что волновался Володя перед спектаклем.

– У него не было неприятностей по службе? – спросил Маслаков. – Ничего его не угнетало?

– Да его все любили! Образцовый парень! – уверенно произнес Важин. – Ну, знал я, что он в Нину Петровну до смерти влюбился, все знали, но чтоб вдруг такое?.. – он развел руками.

Маслаков внимательно слушал, прохаживаясь вдоль кресел.

– Он совсем простой был и всегда сочувственный, – взволнованно сказал Распутин. – Обещал фамилию мне сменить, чтоб я одинаково с царским прихвостнем не прозывался.

Неподалеку от Важина, Распутина и Маслакова в углу сцены сидели на штабеле горбыля пожарный Башмаков и чекист Кузнецов, недавно разговаривавший у себя в кабинете с Куницыным. Опустив металлические очки на самый кончик носа, Кузнецов внимательно смотрел на Башмакова. Смущенный пожарный неловко вертел в руках каску.

– Вы ясно слышали, что Ямщиков обещал Нине Петровне застрелиться? – тихо спросил Кузнецов.

– Так в калидоре кажное слово слыхать, – вздохнул пожарный.

– Они ведь про это пьесу репетировали, – напомнил Кузнецов.

– Липетировали, товарищ Кузнецов, – снова вздохнул Башмаков. – А после он еще от себя говорил: мол, застрелюсь вам назло.

– И что Нина Петровна? – спросил чекист.

– Барышня-то? – пожал плечами пожарный. – Бросьте, говорят, свои глупые шутки.

– Во время обморока к ней входил кто-нибудь, кроме вас и Ямщикова? – спросил Кузнецов.

– Вот этого не скажу, – покачал головой Башмаков. – Мы ведь сразу с Володей за водой кинулись.

Керосиновые лампы чадили. Настала ночь. Но чекисты все еще продолжали опрашивать свидетелей. В одной из кулис нервно прохаживался из угла в угол бледный Алмазов, говорил севшим от страха, прерывающимся голосом:

– Я ничего не знаю и ничего не понимаю. Ничего!.. Когда я подбежал к нему, он был уже мертв. Да вы и сами видели…

Маслаков, примостясь на старом барабане и внимательно разглядывая носы своих до блеска начищенных хромовых сапог, спросил:

– Он что, товарищ Алмазов, в самом деле был в нее влюблен?

– Наяву, можно сказать, грезил! – печально усмехнулся Алмазов. – Не скрою, я и сам некогда был в нее влюблен… гм, не с большим успехом… – Он вздохнул, задумчиво расправил байт на груди, развел руками: – Однако, как видите, я жив!

– Вы были при обмороке Нины Петровны? – спросил будто невзначай Маслаков.

– Избави бог! – замахал руками Алмазов. – У самого сердце больное!

Кузнецов тем временем беседовал с Ниной в ее гримуборной. Пламя оплывших свечей освещало Нинино осунувшееся лицо. Сидя у зеркала, заплаканная женщина говорила бесцветным голосом:

– Разве могла я принять его слова всерьез? – Ее лицо исказила гримаса боли. – Несчастный мальчик…

Кузнецов поднялся с места. Застегивая пальто, сказал:

– Не казните себя, Нина Петровна. Не ваша вина, что вы не могли ответить на его чувство. Простите за вторжение.

Кузнецов тихонько вышел из гримуборной, осторожно притворил за собой дверь и увидел поджидавшего его у окна Маслакова. Они медленно двинулись по гулкому пустынному коридору клуба.

– Черт знает что, – с досадой проговорил Кузнецов. – Простой вроде парень – и вдруг такой театральный конец! Мало публичного самоубийства – решил любимой женщине цветы с того света прислать.

– Какие цветы? – не понял Маслаков.

– Распутину букет заказал, – объяснил Кузнецов.

– Цветы, несчастная любовь, нашел дураков! – презрительно усмехнулся Маслаков. – Не в любви дело, а в Плюснине. Он знает что-то скверное о прошлом Ямщикова, вот и все. Сегодня утром в тюрьме Ямщиков уговаривал Плюснина молчать. Тот не захотел. Вот Ямщиков и застрелился.

– У тебя есть доказательства, что все обстоит именно так? – сухо спросил Кузнецов.

– Застрелился – вот доказательство, – твердо сказал Маслаков.

– Больно ты прыток, – Кузнецов неприязненно поморщился.

Маслаков пожал плечами.

– В тюрьму надо податься, поспрошать про Ямщикова, как да что, – подумав, сказал Кузнецов.

– Я Важина домой отпустил, – засомневался Маслаков.

– Обойдемся, – сказал Кузнецов.

В коридоре появился Распутин с пышным букетом красных гладиолусов. Пожаловался:

– Заплутал я, товарищи чекисты. Из залы-то все двери запертые.

– Товарищ Распутин, ты когда в тюрьме командира своего напоследок видел? – спросил Кузнецов.

Красноармеец чуть подумал и стал загибать пальцы:

– Значит, так… Арестованных принимали – не было его сперва. Под конец из корпуса вышел, постоял немного и обратно. Минут так через двадцать вернулся сумной какой-то – и бегом в канцелярию. Вышли вскоре с Важиным – и со двора…

Кузнецов кивал, отмечал что-то в записной книжке. Маслаков же не слушал Распутина: ему и без того все было ясно. Распутин замолчал, взгляд его затуманился. Потом, глядя в пространство, он тихо, прерывающимся от волнения голосом произнес:

– Как же так?.. Мы ж с им сколько вместе воевали, а он сам себя… Эх, товарищ Ямщиков… Обещал фамилию мне сменить…

На глазах Распутина выступили слезы, и он, стыдясь их, неуклюже вытер лицо рукавом френча. Кузнецов смотрел на рыжего паренька с сочувствием. Отчужденное лицо Маслакова было непроницаемым.

– Цветы-то теперь куда? – Распутин опустил недоуменный взгляд к гладиолусам, будто только что увидел их впервые.

– Ты ведь их для Нины Петровны принес? Верно? – спросил Кузнецов и положил руку Распутину на плечо. – Вот ей и отдай.

Распутин недоверчиво посмотрел на чекиста.

– Отдай, отдай, – повторил Кузнецов.

Распутин кивнул и сглотнул ком. Маслаков осуждающе посмотрел на Кузнецова и отвернулся.

Через полчаса, цокая подковками сапог по металлу, Кузнецов и Маслаков медленно поднимались узкой тюремной лестницей с окованными ступенями и круглыми железными перилами. Остановились на площадке. Кузнецов сказал:

– Теперь я – на второй этаж, ты – на третий. Разошлись.

На втором этаже керосиновая лампа, подвешенная к потолку, едва освещала пустой сводчатый коридор. Уходили во мглу одинаковые железные двери камер с номерами, засовами и висячими замками. Кузнецов остановился. Он увидел, что в глубине коридора показался из-за поворота коренастый круглолицый надзиратель. Позванивала в его руках связка ключей, гулким эхом отдавался цокот кованых сапог по цементному полу. Чекист дождался надзирателя и молча протянул ему свой мандат. Надзиратель, шевеля губами, внимательно его прочитал.

– Слушаю, товарищ Кузнецов, – произнес уважительно, возвращая удостоверение.

– Насчет Ямщикова, – сказал Кузнецов.

– Так я же объяснил, – с готовностью откликнулся надзиратель. – Вот, у шестьдесят девятой он стоял. – Круглолицый кивнул на дверь камеры.

Он хотел продолжать, но Кузнецов жестом остановил его, подошел к двери с номером 69, отодвинул заслонку «глазка», заглянул в камеру и недоуменно обернулся к надзирателю:

– Она ж пустая!

– Само собой, пустая, – кивнул надзиратель. Его румяное лицо отразило работу мысли. – Так что Куницына час назад в семьдесят седьмую перевели, к Синельникову. А Сердюка, что с Синельниковым сидел, – на первый этаж, в одиночку.

– Как ты их всех помнишь, – удивился Кузнецов.

– У меня на фамилии память, – просиял польщенный надзиратель. – Потому и Плюснина запомнил.

Кузнецов кивнул, подошел к «глазку» семьдесят седьмой камеры, заглянул внутрь. На нарах играли в шашки могучий старик с коротко подстриженными гвардейскими усами и тот, кто в ЧК назвал себя Куницыным. Не отрываясь от «глазка», Кузнецов поманил к себе надзирателя. Тот подошел, и чекист тихонько спросил:

– Который Куницын?

– Молодой, – шепотом сообщил надзиратель.

Чекист кивнул, отошел от двери. Прищурясь, вполголоса еще раз уточнил:

– Значит, Ямщиков его Плюсниным называл? Не путаешь?

– Точно, Плюсниным, – уверенно подтвердил надзиратель.

– Давай, товарищ, условимся, – Кузнецов положил руку надзирателю на плечо, – о нашем разговоре – ни одной душе. Лады?

– Не сомневайтесь, товарищ Кузнецов! – произнес надзиратель, ощутив волнующий холодок приобщения к тайне. – Чего-чего, а помалкивать умеем! – Он судорожно проглотил набежавшую слюну и, набрав в легкие побольше воздуха, радостно продолжал: – Я, значится, что хочу сказать…

Кузнецов предостерегающе поднял руку, и круглолицый, от неожиданности поперхнувшись, обиженно умолк.

Рассветало. За окном упоенно ворковали голуби. Осень была им нипочем.

– Рисковый малый этот Плюснин, – рассуждал вслух начальник ЧК Камчатов, расхаживая по своему кабинету, тоже с «буржуйкой», как у Кузнецова. – Каратель с бронепоезда «ЦЕСАРЕВИЧ АЛЕКСЕЙ», до этого – контрразведка в Белецке, личное участие в расстрелах. При таком раскладе нужно, как говорят в Одессе, иметь большой интерес, чтобы самолично полезть в тюрьму. Н-да…

Начальник ЧК подошел к окну, остановился в раздумье. Голуби продолжали неистовствовать.

– А если Плюснина послал Мещеряков? – сказал Кузнецов. – Не зря он здесь вертится, за кордон не уходит. Что-то его держит.

– Есаул ищет связь с тюрьмой? – продолжая размышлять о своем, рассеянно, будто издалека проговорил Камчатов. – Гм… Интересное соображение… – Он сделал паузу, потом спросил Кузнецова: – Как с Ямщиковым?

– Что Ямщиков, – пожал плечами Кузнецов. – С тринадцати лет на железной дороге вкалывал, потом с белыми дрался, именную саблю заработал, ранен тяжело. Здесь по службе одни только благодарности.

– И такой парень застрелился, от революции дезертировал, – задумчиво произнес Камчатов. – Странно… Неужели его так напугали появление Плюснина и твой приход в клуб? – Начальник ЧК посмотрел на Маслакова. – Возможно, их в самом деле что-то связывало, в прошлом… – Он медленно прошелся из угла в угол, потом решительно сказал: – Значит, так: надо выяснить, где и когда пересеклись пути Плюснина и Ямщикова. – Подошел к Кузнецову: – Поедешь в Белецк. Узнаешь о Плюснине все. А ты, – он повернулся к Маслакову, – дуй на родину Ямщикова. Парень, похоже, с секретом.

– А по-моему, напрасно это, товарищ Камчатов, – покачал головой Маслаков. – Плюснину все равно «вышка». А с Ямщиковым и так ясно. Работал раньше на Плюснина, потом замаскировался под красного. Теперь испугался разоблачения.

Лицо Камчатова потемнело. Он тяжело посмотрел на Маслакова:

– У тебя что, есть доказательства?

– Застрелился – значит виноват, – твердо сказал Маслаков.

Кузнецов даже крякнул от полноты чувств. Он больше не смотрел на Маслакова. Камчатов помолчал, потом спросил:

– Тебе сколько лет, Маслаков?

– Вы же знаете, восемнадцать, – пожал тот плечами. – А что?

– А то, что смолоду запомни: для революции не только жизнь, но и честь человека свята, – сурово сказал Камчатов. – Нам не все равно, почему застрелился Ямщиков. Может, он и виноват, но пока мы этого не знаем. А самое малое сомнение обязаны проверить. Надо будет – ногтями землю рыть станем, чтоб до правды докопаться. Когда равнодушие начинается – революция кончается.

Камчатов отошел к окну. Маслаков, подобравшись, глядел на него и ждал продолжения.

Камчатов подошел к Маслакову, гневно произнес в упор:

– А если ты человека без всяких доказательств за здорово живешь во враги записываешь – беги из ЧК со всех ног! Сам беги, пока не погнали!

Камчатов судорожно закашлялся. В минуты сильного волнения приступы мучительного кашля порой напоминали о далекой зиме девятьсот седьмого года. Двадцатидвухлетнего Федора с партией политкаторжан гнали тогда этапом из орловского централа в Нерчинск. Шли сибирской степью, мороз стоял лютый. Под вечер конвоир, красномордый казак в романовском тулупе и башлыке до бровей, стал измываться над худенькой курсисткой. Девчушка в пальто на рыбьем меху и в строгих кандалах падала от изнеможения, а дюжий конвойный говорил ей все новые гнусности. Камчатов в то время еще не научился владеть собой. Руки и ноги были скованы, поэтому, изловчась, он что было сил ударил казака головой в переносицу. Тот взвыл от боли, брызнула кровь. Строй остановили. Федора раздели догола, очертили штыком на снегу круг, предупредили, что выход из него равносилен побегу: огонь будет открыт без предупреждения. Спокойно дымя цигарками, казаки дождались, пока окоченевший арестант, потеряв сознание, рухнул на снег и лишь тогда до полусмерти избили его коваными прикладами. Месяц провалявшись в бреду на новониколаевской пересылке, Камчатов чудом выжил, но мучительный кашель в минуты сильного волнения остался навсегда.

Речь начальника ЧК не произвела на Маслакова особого впечатления. Ни один мускул не дрогнул на его спокойном лице. Невозмутимо дождавшись, когда Камчатов перестал кашлять и вытер платком взмокший лоб, молодой чекист энергично поправил пояс и упрямо произнес:

– Для меня, товарищ Камчатов, самоубийство – лучшее доказательство. Пошептался Ямщиков с палачом и пустил себе пулю в лоб. И ведь нет, чтобы, скажем, к нам с повинной прийти или деру дать, авось не найдем, нет, сразу отрубил, как меня в клубе увидел. Уж так, видно, перед Советской властью виновен, что верной «вышки» ждал. Вот и решил – сам. Ясно здесь все, товарищ Камчатов. И не к лицу нам, чекистам, врага выгораживать, хоть и мертвого.

Теперь Камчатов смотрел на Маслакова с холодным интересом.

– Вот ты, оказывается, какой… – ровно начал он, но не смог договорить: его прервал настойчивый стук в дверь.

– Войдите! – сказал Камчатов.

Дверь отворилась. В кабинет вошел рыжий Распутин.

– Разрешите, товарищ Камчатов? – озабоченно спросил он.

– Вообще-то я занят. – Начальник ЧК нетерпеливо поморщился, но, увидев на простодушном лице красноармейца огорчение, спросил: – Что ты хотел? Только быстрее.

Распутин обрадованно достал из-за отворота буденовки вчетверо сложенный лист бумаги, развернул его и решительно протянул Камчатову:

– Вот. Заявление. Личное.

Камчатов взял лист, с возрастающим недоумением пробежал глазами неровно выписанный текст, потом, поглядывая на Распутина, прочитал вслух:

– «ПОСКОЛЬКУ Я, КРАСНЫЙ БОЕЦ, НЕ ЖЕЛАЮ НОСИТЬ ОПОЗОРЕННУЮ ЦАРСКИМ ХОЛУЕМ ФАМИЛИЮ РАСПУТИН И ВСКОРЕ НАМЕРЕН УЧАСТВОВАТЬ В МИРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ…» – Он сделал паузу.

Распутин слушал внимательно, с видимым удовольствием.

– «…ПРОШУ ЗАМЕНИТЬ ЕЕ НА РОБЕСПЬЕР», – закончил Камчатов.

Озадаченный начальник ЧК поднял глаза на Распутина, который с трепетом ждал решения своей участи. Кузнецов надел очки и, едва сдерживая улыбку, перевел взгляд с Распутина на преувеличенно серьезного Камчатова.

– Нет больше мо́чи никакой, – скорбно пожаловался Распутин Камчатову. – Ребята проходу не дают: ты Гришке Распутину с царицей кто – сын или внук?

Камчатов положил заявление на стол, озабоченно спросил Распутина:

– Робеспьер?.. Это кто ж такой? Я что-то подзабыл.

– А это главный французский революционер, никому поблажки не давал, нам вот товарищ Маслаков объяснял, – Распутин радостно кивнул в сторону Маслакова.

– Робеспьер, значит, – начальник ЧК внимательно посмотрел на Маслакова, – вон оно что.

Маслаков твердо встретил взгляд Камчатова.

– Так ответ какой будет? – спросил, волнуясь, Распутин.

– Согласен… – Камчатов что-то быстро черкнул в углу листа, подошел к Распутину и, возвращая заявление обрадованному рыжему, все так же серьезно закончил: – …если, конечно, научишься по-французски разговаривать.

Распутин, опешив, молча смотрел на Камчатова.

– А иначе какой ты Робеспьер? – невозмутимо спросил тот.

Распутин постоял, что-то соображая, почесал в затылке, сунул заявление в карман шинели и решительно вышел из кабинета.

– Этот научится, – без улыбки сказал Камчатов.

Кузнецов усмехнулся. Потом, возвращаясь к делу, сказал уже серьезно:

– На Белецк неделя уйдет, товарищ Камчатов. Путь-то дальний.

– Значит, так: в Белецк я поеду сам, – решительно сказал Камчатов Кузнецову. – А ты – на родину Ямщикова.

Маслаков поднялся. Привычным движением поправил ремень.

– Маслаков останется здесь, – в упор глядя на молодого человека, добавил Камчатов. – Не созрел пока.

– Вы не правы, товарищ Камчатов, – упрямо возразил Маслаков.

– Кончен разговор, – отрезал Камчатов. – Был бы ты постарше, я б с тобой по-иному обошелся.

Маслаков поджал губы, хмуро отвернулся. Весь его вид выражал активный протест.

– Свободен, – сурово сказал Камчатов. – Понадобишься – вызову.

Маслаков, наклонив голову, быстро вышел из кабинета. Камчатов походил взад-вперед, подумал, потом сказал Кузнецову:

– Плюснина пока тревожить не будем.

Низко летели рваные тучи. Дул холодный сырой ветер. Вдалеке хрипло перекликались паровозы. На железнодорожных путях у привязанного веревкой шлагбаума стояли Кузнецов и худой высокий старик в замасленном картузе, с разноцветными флажками за поясом старого продранного ватника.

– Помните жандармского ротмистра с бронепоезда «ЦЕСАРЕВИЧ АЛЕКСЕЙ»? – спросил Кузнецов старика. – В восемнадцатом он здесь у вас месяц свирепствовал.

– Это Плюснина-то? – Стрелочник сразу разволновался, покраснел. – Как эту сволочь не помнить!.. Согнали тогда казаки народ к церкви, коммунистов связанных – шесть человек – выстроили и всех разом из винтарей порешили. А Плюснин самолично саблей добивал, кто недостреленный. До гробовой доски его не забуду. А вы зачем спрашиваете?

Кузнецов, не ответив, расстегнул замок старенького парусинового портфеля, достал оттуда и протянул старику стопку тюремных фотографий анфас и в профиль. Попросил:

– Посмотрите, пожалуйста, нет ли его здесь.

Стрелочник старательно вытер о ватник измазанные солидолом руки, осторожно взял снимки. Медленно перебирал он фотографии, внимательно разглядывая каждую из них. На снимке Куницына-Плюснина старик уверенно остановился:

– Вот он, сволочь, только усы были!

Кузнецов внимательно смотрел на стрелочника.

– Еще у него лицо дергалось вот так, – старик неловко подергал правой щекой. – Неужто поймали?

– Ямщиков знал этого человека? – спросил Кузнецов.

– Кого? Плюснина? – Старик очень удивился вопросу. – Так ведь как не знать. Плюснин у Ямщиковых на фатере стоял.

– Вон как, – сказал Кузнецов.

– Дом у их справный был, места много, – обстоятельно объяснил стрелочник. – А народу – Володька с матерью, других на войне поубивали. Жандарм и облюбовал под жилье.

– Ямщиков выполнял поручения Плюснина? – спросил Кузнецов.

– А кто его знает, – вздохнул стрелочник. – Володька сызмала не из болтливых, а уж Плюснин – подавно. Вроде не ругались, не слышно было. Так что, может, сполнял… Жаль, мать Володькина летось померла от тифу, она бы вам все как есть обсказала. А вы, товарищ Кузнецов, еще с народом потолкуйте.

Стрелочник вернул чекисту фотографии, и тот спрятал их в портфель.

– Спасибо вам за помощь, – сказал он старику.

– Не на чем, – показал тот в улыбке прокуренные зубы. – Только бы толк был.

Промозглым осенним днем закопченный паровозик с высокой трубой, астматически хрипя, подтащил ободранный пассажирский состав к железнодорожной станции с вывеской «СТ. БЕЛЕЦКЪ». Толпа пассажиров с мешками и баулами густо хлынула на разбитый перрон, по которому старый бельмастый цыган в зеленой плисовой жакетке и с серебряной серьгой в ухе понуро вел в поводу грустного гнедого коня. В глазах человека и лошади застыла одинаковая покорность судьбе. Пьяненький редкозубый гармонист с лихо выпущенным из-под фуражки русым чубом, привалясь спиной к пыльному станционному палисаднику, безжалостно терзал мехи трехрядки и, нещадно фальшивя, выводил высоким голосом первую строку романса:

– Я встретил вас, и все былое…

Дальше этой фразы дело никак не шло. Закончив ее, певец каждый раз переводил дух и старательно начинал сызнова. Двое мальчишек, заливисто хохоча, пронеслись наперегонки с весело лающим лопоухим псом. Пробежал, топоча, вспотевший мужичонка с закинутым за спину мешком, в котором визжал и бился поросенок.

Камчатов сошел с поезда, поправил картуз, двинулся в город.

Вскоре он уже стоял у изножья полуразвалившейся зубчатой башни рядом с молодым вихрастым чекистом Осокиным, бывшим студентом Томского технологического института, одетым в начищенные хромовые сапоги, кожаную куртку. На руины старой крепости спускались сумерки. В поросших кустарником остатках стен носились стрижи. Внизу, под холмом, раскинулся город.

– Жестокости этот Плюснин был необычайной, животы безопасным лезвием вспарывал, – волнуясь, рассказывал Осокин. – Во всем подражал своему предшественнику Овчинникову.

– Простите, – Камчатов насторожился, – вы сказали – Овчинникову?

Осокин кивнул.

– Капитан Овчинников? – уточнил Камчатов.

– Капитан, – удивился Осокин. – А вы откуда знаете?

– Получили из Иркутска ориентировку о его розыске, – объяснил Камчатов.

– Любопытный экземпляр, – продолжал Осокин. – Голубая кровь, Пажеский корпус окончил, на фортепьянах умел. Офицеры на допросах рассказывали: в подвале рояль стоял, Овчинников во время допроса всегда Моцарта играл, «Турецкий марш». Людям кости ломают, а он знай себе музицирует. Так Плюснин, представляете, специально музыке учился у своей жены, чтоб и в этом на Овчинникова походить. Прямо влюблен был в него, хоть не видел никогда.

– Почему не видел, товарищ Осокин? – заинтересовался Камчатов. – Кумира – и не видел?

– Овчинникова перевели в Иркутск прежде, чем в Белецк приехал с назначением Плюснин, – объяснил Осокин. – Но слух остался.

– Связи Плюснина известны? – спросил Камчатов. – Знакомые, друзья?

– Одних мы расстреляли, другие сгинули куда-то, – пожал плечами Осокин.

– А родня? Вы сказали – жена?

– Он ее с юга привез. – Осокин снял пенсне, стал протирать носовым платком. – Кажется, подобрал под Новороссийском во время деникинского отступления. Дамочка, что называется, с прошлым. А уж венчались здесь, в Белецке.

– Где она сейчас? – нетерпеливо спросил Камчатов.

– Понятия не имею, – виновато вздохнул Осокин.

Белецкая церковь была тиха, прохладна и погружена в полутьму. Таинственно мерцали на иконостасе загадочные лица угодников. Пахло сыростью, мышами и ладаном. Где-то едва слышно капала вода.

Отец Никодим, костлявый седобородый священник в ветхой подпоясанной веревкой рясе, равнодушно наблюдал, как Камчатов, устроившись на подоконнике – единственном относительно светлом месте, терпеливо водил прокуренным коричневым ногтем по испещренным затейливым бисерным почерком страницам пухлого, оправленного в кожу фолианта с плотными пожелтевшими листами.

Вдруг палец застыл. Камчатов недоуменно нахмурился, потом его сухое суровое лицо озарила неожиданная, по-детски радостная улыбка. Захлопнув книгу, он передал ее священнику:

– Дай вам бог здоровья, святой отец.

Отец Никодим истово перекрестился и, сильно окая, серьезно произнес:

– Все было, а чтобы чекист здоровья желал да еще бога поминал добром – не доводилось.

Камчатов рассмеялся и встал с подоконника.

Часом позже Камчатов и Осокин, подняв воротники, прогуливались по низкому пустынному берегу бурливой мутной реки. Спускалась ранняя осенняя ночь. Порывистый ветер нагонял тучи.

– Ну, с Плюсниным я вроде разобрался, – проговорил Камчатов, – а вот насчет его кумира… Есть у вас фотография Овчинникова? Из Иркутска почему-то не прислали.

Осокин отрицательно покачал головой:

– Как-то на молебне в честь тезоименитства императора фотограф щелкнул его со всем начальством. Так он, знаете, повесил бедолагу как шпиона, а фотографии и негативы сжег. Ненавидел сниматься.