Я Лёнька

– Не-а, – признался я. – А что это означает?

Мальчишка недовольно поморщился, оглядел меня с сомнением в глазах, немного помялся и ответил:

– Ну это когда… Короче, это очень плохое обзывательство. Кто вообще научил тебя такому слову?

– Другие пацаны, – сказал я. – Извините, я не хотел никого обзывать…

Мне не хотелось выдавать Катюшкиных, к тому же, вряд ли им бы это понравилось. Мальчишка вздохнул:

– Так, ладно. Бить я тебя не буду, но наказать всё равно обязан. Чтоб тебе впредь неповадно было. Потому что у каждого поступка должны быть последствия. Пуговицы у тебя, я смотрю, зыкие, металлические.

Я потрогал одну пуговку. Точно, металлические. Я как-то этого не замечал даже. Мальчишка вынул из кармана складные ножнички и деловито срезал с моей рубашки все пуговицы – одну за другой. После чего ссыпал их себе в карман брюк.

– А что я родителям скажу? – забеспокоился я.

– А вот в этом как раз вся соль последствий, – поучительно ответил мальчишка. – Например, можешь рассказать им, что произошло, а главное, почему. Тогда тебя ждёт увлекательная беседа с родаками. Впредь будешь сперва думать, а уж только потом действовать. Ты ведь не думаешь, что я какой-то грабитель?

– А зачем Вы тогда ножницы с собой носите? – тихо спросил я.

Мой вопрос мальчишке не очень понравился, он пробурчал что-то неразборчивое и перелез через стенку, оставив меня на трибуне одного.

Дома мне впервые дали ремня, когда узнали, что я лишился пуговиц из-за того, что матерился на прохожих. Было больно и немножко обидно, но я старался не плакать, хоть это и не очень хорошо получалось. Остаток вечера я провёл, пришивая к рубашке пластмассовые пуговицы и обдумывая глубокое значение слова «последствия». А вдруг в тюрьме детям тоже дают ремня? Я понял, что должен постараться изучить все законы, чтобы уж наверняка ни в тюрьму не попасть, ни, тем более, дойти до цугундера.

Глава 3. Психея

Внезапно, как снег на голову свалилась мамина подруга тётя Лида, приехав к нам на целую неделю. Свалилась она не одна, а с дочкой – второй роковой женщиной в моей жизни. Она перешла в третий класс, из-за чего велела окружающим называть себя исключительно Валерией. Всем моим радостям тут же пришёл конец, поскольку мама сказала, что я теперь должен уделять Валерии всё своё время.

– Потом набегаешься со своими друзьями-матерщинниками, – сказала она. – Нужно уметь быть гостеприимным.

– Так это же не мои гости, – попытался возразить я, но мама была непреклонна, и даже незаметно ущипнула меня через майку.

Три дня я был очень гостеприимным, хотя сильно беспокоился, что мои друзья забудут меня и найдут себе нового товарища – менее гостеприимного. Я играл с Валерией в те игры, которые она придумывала и даже терпел её насмешки. Расстраивать маму мне совершенно не хотелось. На четвёртый день, когда тётя Лида пошла с книжкой валяться в ванне, Валерия посадила меня напротив себя в моей комнате и спросила:

– Ты знаешь, откуда берутся дети?

– Знаю, из живота, – ответил я.

– А как они туда попадают – тоже знаешь? – ехидно спросила Валерия.

Но меня было не так-то просто смутить:

– Таблетку специальную нужно выпить, из-за неё всё и происходит.

– Что происходит? – якобы не поняла Валерия.

Ну, понятно, проверяет, значит. Как будто я не знаю, прям.

– В таблетке есть специальная мужская клетка, она соединяется с женской клеткой, а потом начинает расти в животе, – сказал я, заложив руки за голову.

Валерия закатила глаза:

– Ты откуда взял такую дремучую дикость?

– Какую ещё дикость? – удивился я. – Мне мама сказала, а она медсестра вообще-то. Ты, наверное, сама не знаешь, вот и выступаешь тут.

– А, ну понятно, – протянула Валерия. – А то я уж подумала, что ты ущербный какой-нибудь. А ты когда-нибудь занимался этим?

– Чем – этим? – не понял я.

Валерия скривила губы и вздохнула:

– Ну этим. Чем взрослые занимаются. Не дошло, что ли? Ну ты что, никогда не подглядывал за своими родителями?

О чём она вообще? Куда подглядывать? Зачем? Какие-то загадки устроила, как Голлум для Бильбо.

– На работу, что ли, ходить? Мне только в октябре семь исполняется, ты чего, с дуба рухнула? – возмутился я.

– Так. Всё понятно с тобой: ты тугодум, – сделала вывод Валерия. – Снимай одежду и ложись.

– А это обязательно? – засомневался я.

– Нет, вы только посмотрите на него! – обратилась Валерия к кому-то за окном.

Я на всякий случай посмотрел туда, но до третьего этажа никто не дорос.

– Ты хочешь повзрослеть и стать мужчиной или нет?

Я никогда не думал, что можно ускорить взросление, но почему бы и нет?

– Ну да, наверное, – пробормотал я, пытаясь понять, стану ли я сразу выше ростом и начнёт ли у меня расти борода. Я разделся и улёгся на кровать. Валерия шустро стянула с себя одежду, после чего улеглась на меня сверху и спросила:

– Ну? Что ты чувствуешь?

Пытаясь удержать в себе воздух, я прокряхтел:

– Чувствую, что тебе нужно похудеть. Ты же меня раздавишь.

– Какой же ты дурак! – разочарованно прошептала Валерия. – Такой ответственный момент портишь! Ладно, давай теперь ты на меня ложись. Осторожнее, не забодай меня своим твёрдым лбом! Вот это, молодой человек, называется половая жизнь.

– Какая же она половая, если мы на кровати валяемся? – не поверил я. – А можно уже слезать, а то у меня уши чешутся?

За этим занятием нас застала тётя Лида. Она схватила меня и отбросила в сторону так, что я отбил себе локоть о батарею. Однажды у нас в городе проводили испытание военной сирены. Выло так громко и противно, что бабушки на улице крестились, передвигаясь мелкими перебежками. Но тётя Лида её запросто перекричала бы, потому что сначала я просто оглох. А ещё её голос имел какую-то волшебную силу, потому что мне ужасно захотелось спать. Если бы тётю Лиду послали в Афганистан вместо Таниного папы и дали ей мегафон, душманы бы сразу позасыпали, и тут их всех просто вяжи и отправляй в тюрьму на исправление. Тогда сейчас Танин папа был жив, и мама не била бы её шлангом от стиральной машины.

– А Вы в армии не служили? – поинтересовался я у маминой подруги, одеваясь и потирая локоть.

Тётя Лида кинулась собирать вещи, не прекращая оповещать весь город о военной опасности, а Валерия сдула чёлку со лба и тоже стала собираться в дорогу. Я отправился на кухню и завернул мамины котлеты в газету «Труд». Котлеты я терпеть не мог и был рад, что смогу сбагрить их уезжающим гостям.

– Это что? – тяжело дыша, спросила тётя Лида, когда я протянул её свёрток.

– Котлеты, – сказал я. – В дороге поедите. А вы к нам ещё приедете?

– Нашёл дуру, – загадочно ответила она, но котлеты взяла и сунула в сумку, которую затем вручила мне. – Неси, искупай вину.

Видимо, мама рассказала ей, как я обматерил прохожих с трибуны. Папа тогда почему-то сказал, что быть мне партийным работником. Я взял сумку и понёс её вниз по лестничному маршу.

– Здрасьте! – сказал я дяде Валере, настороженно выглядывавшему из своей квартиры. Видимо, сирена застала его за бритьём, потому что у него была выбрита только левая половина лица

– Теперь ты можешь называть меня просто Лерочкой, – шепнула мне Валерия и подмигнула.

Глаза дяди Валеры, и без того круглые, чуть не вылезли из орбит. Наверное, так действует повышенное давление, на которое он обычно жалуется. Страшная штука – это давление. А если так глаза выпадут? Интересно, можно ли будет их вставить обратно? Я вспомнил, как однажды мы с папой ходили в бассейн, и там у некоторых дядь были такие специальные очки на резиночке. Наверное, это чтобы глаза не выпали, если во время плавания у кого-нибудь подскочит давление. А то пойми потом, чьи это глаза плавают – людей-то там много бывает за раз.

Тут нас встретила моя мама, вернувшаяся с работы на обед, и сирена заработала снова, хоть и потише. Тётя Лида сообщила маме, что я специальный маньяк, и что меня надо лечить, потому что я собирался износить её дочку.

– Да она же у вас тяжёлая! – возразил я. – Её не так просто изно…

– В каком это смысле – тяжёлая? – потрясённо прошептала тётя Лида, переводя взгляд с меня на Лерочку.

Тут её плечи как-то опустились, она взяла дочку за руку и побежала с ней вниз. Мама сделала страшные глаза, не предвещавшие мне ничего хорошего, вырвала сумку из моих рук и поспешила за подругой. Больше Волковы к нам не приезжали.

– На этой не женись, – посоветовал дядя Валера, закуривая «Приму». – Если мать – дура, дочка такая же вырастет и съест тебе все мозги. Всегда смотри на мать, а не так, как я в юности.

– А куда Вы смотрели в юности? – спросил я, раздумывая над пугающей идеей поедания человеческих мозгов.

– На ноги и грудь, – печально выдохнул сигаретный дым дядя Валера.

Таню мои известия о том, что я стал мужчиной, почему-то не обрадовали.

– Ты что – целовался с ней? – угрожающе спросила она.

– Нет, а что? – испугался я. – Надо было?

– Она тебе нравится? – не унималась Таня.

Я не был готов к такому вопросу и глубоко задумался. С одной стороны, она разрешила называть себя Лерочкой. Звучало это, как нечто особенное. С другой стороны, она часто вредничала, ломала мои игрушки и была похожа на сову из мультика. Таня терпеливо ждала моего ответа.

– Ну я бы не сказал, – решил я.

– А я тебе нравлюсь? – успокоилась она.

– Ты – нравишься, – уверенно сказал я. – Ты – это другое дело.

– Ну раз так, тогда я тебя поцелую, хоть ты и дубина, – сказала Таня. – Но с одним условием.

– С каким? – спросил я.

– А с таким, что ты не должен ни с кем целоваться, кроме меня.

Таня подошла поближе и поцеловала меня прямо в губы.

– Ну, что скажешь? – прищурилась она.

– Договорились, – решил я.

Целоваться было не очень интересно, и я обрадовался, что мне не придётся этим заниматься с другими женщинами. Дядя Валера, вышедший из подъезда с полной авоськой пустых бутылок из-под молока, почесал лысый затылок и сказал:

– Слышь, Лёнька, ты, наверное, не сильно торопись жениться. Может, ну её нафиг, эту спешку, а?

После чего снова закурил и ушёл, позвякивая стеклотарой.

Тут вернулась мама, сурово оглядела Таню и отвела меня к себе на работу, в детскую поликлинику. Я бродил по коридорам, рассматривая других детей и плакаты на стенах. На одном были нарисованы большие очки, бабочка и ромашка, только почему-то с красным кружочком внутри. А я твёрдо помнил, что у ромашек кружочки жёлтые. Может, это и не ромашка вовсе? Кто знает, тогда и бабочка может запросто оказаться не той, за кого она себя выдаёт. Сверху было написано: «Врач прописал – не раздумывай, носи!» Что именно нужно носить, не объяснялось. Интересно, почему? Бабочку ведь, или кто она там на самом деле, носить можно? Можно. И цветок тоже можно. А может ли врач прописать цветы и бабочек? Мне обычно прописывали только таблетки и уколы, но Медуница в Зелёном городе всех лечила только мёдом, и все коротышки выздоравливали. Научились бы лучше лечить бабочками и цветами! Главное, чтобы мне такие очки не прописали, иначе я буду похож на профессора Селезнёва из «Тайны третьей планеты», а он какой-то неприятный. Вот то ли дело капитан Зелёный!

Тут за мной вернулась мама и сердито отвела меня в какой-то кабинет. Там за столом сидела пожилая тётя-врач в расстёгнутом белом халате и очках.

– Здрасьте, – поздоровался я, разглядывая обстановку. – Я Лёнька.

– Здравствуй, Лёня, садись на стул, – ответила она добрым голосом и посмотрела на мою маму. – Идите, Ольга Петровна, дальше мы сами.

Мама ушла, и мы с тётей остались одни.

– Меня зовут Психея Хукмулловна, – поведала она. – Я тут уколов никаких не ставлю, только вопросы буду задавать, так что не бойся.

Я пожал плечами. Про уколы я сразу понял, едва взглянув на кабинет: тут даже не было кушетки с ширмой. Её отчество я забыл сразу же, а вот имя Психея мне понравилось. В нём было что-то от феи из сказок.

– Скажи, Лёня, ощущаешь ли ты вращение Земли под ногами? – ласково спросила Психея.

Тут я понял, что разговор будет не из простых.

Целый час Психея задавала мне кучу всевозможных вопросов и всё время что-то писала на листочке. На некоторые из них я отвечал уверенно, но большинство из них ставило меня в тупик, и я не знал, что говорить. Интересно, а учат ли всему этому в школе? Скорее всего, да, ведь она-то уж наверняка знала нужные ответы. Я понял, что это какая-то проверка, в конце которой может выясниться, что в школу мне пока ещё рано. В конце концов, туда брали с семи лет, а мне первого сентября будет ещё только шесть. Я даже взмок от напряжения. А вдруг, если меня не возьмут в школу, родители отправят меня в детский дом? Ваньку с пятого этажа отправили, например. Ромка говорил, что он постоянно жевал гудрон и поэтому стал дураком. Из школы его выгнали за то, что он ползал на уроках под партами и матерился на учителей.

И тут-то до меня дошло…

Видимо, мама не только тёте Лиде рассказала про то, что я матерился, но и Психее. Кто знает, может теперь и в школе стало известно, что за ребёнок собирается к ним прийти в первый класс. Это что же получается? Если меня не примут в школу, я никогда не стану октябрёнком? Пионером мне тоже не быть, комсомольцем – тем более. А коммунизм в нашей стране так и не настанет из-за таких, как я. Вот тебе и цугундер! Эх, Катюшкины, Катюшкины… На какую беду я вас повстречал в своей жизни! Мне стало очень горько, но я не подал виду и очень надеялся, что каким-то чудом я эту проверку всё же пройду.

– А как ты к девочкам относишься? – спросила Психея. – Они тебе нравятся?

– Мне Таня нравится из соседнего дома, – честно ответил я. – Только я её фамилию не знаю, она не говорила ещё.

– А ещё кто-нибудь нравится? – вкрадчиво поинтересовалась Психея.

– Нет, только Таня, – уверенно сказал я.

– Вы с ней догола раздеваетесь? – продолжала Психея.

– Нет. А зачем это? В баню мы не ходили ни разу.

– Ну, как зачем? А зачем вы с Лерой раздевались догола? – тут Психея наклонила голову и внимательно посмотрела на меня поверх очков.

Странно, она что – не знает, зачем люди раздеваются догола?

– Она сказала, что мне нужно стать взрослым мужчиной, ну и вот…

Я ещё не договорил, а в моей голове уже зародилась смутная догадка о том, что половая жизнь, про которую толковала Лерочка, – дело опасное и запрещённое. Это объясняет невоспитанное поведение тёти Лиды. Скорее всего, этим занимаются только всякие преступники и разные отбросы общества. В какую же историю я попал на этот раз?

Психея закашлялась. Я не знал, нужно ли в этом случае говорить «будьте здоровы» и на всякий случай промолчал.

– Так, а Лере у нас лет… кх! сколько?

– Вроде бы девять… – запнулся я. – Она в третий класс перешла.

Психея вздохнула и надолго задумалась, глядя в окно. Меня всё подмывало спросить, насколько плохо я поступил, не накажут ли и Лерочку за наше страшное преступление, прошёл ли я проверку и не отправят ли меня теперь в детский дом. Но я решил проявить характер и держаться, как Мальчиш-Кибальчиш. Хорошо ещё, что Психея не узнала, что я целовался с Таней. Если даже меня спросят об этом, буду всё отрицать, потому что Таня не должна пострадать от тяжёлой справедливости советского закона.

Психея ещё раз вздохнула, на этот раз ещё громче, после чего смяла исписанный листок бумаги и выбросила его в мусорную корзину под столом. Пронесло, что ли? Я не верил своим глазам.

– Позови свою маму и посиди в коридоре, – сказала она.

Пока я ждал маму, до меня доносились некоторые обрывки фраз: «Вы считаете… Вполне в пределах… А то, что… Шесть лет всего… Вы же учились… Не выдумывайте». Шесть лет чего, интересно? В школе учатся десять лет. Шесть лет тюрьмы, может? Но она же выбросила листочек! А что я тогда стою в таком случае? Сюда ведь, наверное, уже едет милиция…

Словно во сне я тихо отошёл от двери, прошёл мимо бесконечных мамочек, ожидая, что меня окрикнут, мол, а куда это ты направился, и выскользнул за дверь. Сперва я долго бродил по дворам, опасаясь, что по улицам ездят милицейские машины, а потом проголодался. Домой идти было нельзя. У Ромки с Таней тоже могла быть засада. Набравшись решимости, я дошёл до булочной. Тётя на кассе разговаривала со своей знакомой и не обратила на меня внимания. Стиснув зубы, я взял майскую булочку и выбежал на улицу. Я бежал и бежал, понимая, что меня сейчас видят все дежурные бабушки в окнах домов. Видят, тянутся к телефонам, набирают «ноль», слушают долгое жужжание диска, затем – «два» и короткое жужжание. Им отвечает главный следователь по делам особо наглых ограблений, внимательно слушает и говорит:

– Благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу! – отвечают бабушки и берут под козырёк.

Следователь кладёт трубку, устало кивает милицейскому отряду и говорит:

– Он всё-таки, сделал это. Объявляйте всем постам.

Я добежал до старого кинотеатра, по дороге едва не попав под жёлтый «Москвич», хоть и соблюдал правила дорожного движения. Дедушка остановил машину и что-то кричал мне вслед, но я не остановился. В небольшом парке за кинотеатром рыжая собака грызла кость, но я сказал ей, что у меня есть своя собственная еда, так что она не стала на меня рычать. Булочка была очень вкусная, но быстро кончилась.

– Теперь я вор и преступник, – признался я собаке и заплакал.

Тут мой взгляд упал на бутылку из-под молока, валявшуюся около каменной урны. Я вспомнил, как дядя Валера уносил целую авоську таких бутылок сдавать в магазин. Бутылка была грязная. Я вспомнил, что когда привозят квас на продажу, то кружки моют водой, а сама вода берётся из трубы, которая торчит из стены продуктового магазина. Я пошёл туда и увидел, что сегодня бочку не привозили. На трубе был кран без барашка, потому что некоторые мальчишки открывали воду, и она лилась и лилась, образуя огромную, словно океан, лужу. Что же делать?

А подвал же! Точно, как я мог забыть? Я помчался к нашему двору, поглядывая при этом, не едет ли где милиция, но всё было тихо. С обратной стороны Таниного дома были большие слуховые окна в подвал. Я забрался внутрь и подождал, пока глаза привыкнут к полумраку. Внимательно глядя под ноги, чтоб не вляпаться, куда не надо, я добрался до труб и нащупал кран с болтающимся барашком, который был просто надет на него. Теперь мне было, чем открыть кран с питьевой водой.

Отмыв, как следует, бутылку, я убедился, что на ней нет трещин и сколов. Воды при этом натекло порядочно, но я не переживал, поскольку это очень понравилось голубям и воробьям. Теперь они пили из лужи и радостно купались в ней.

– Пейте, пейте! – сказал я. – Теперь я всегда буду устраивать вам водопой и купание.

Когда я сдавал бутылку в молочный отдел, то сильно волновался: вдруг такое позволительно только взрослым? Но румяная продавщица даже ничего у меня не спросила. Когда я получил свои пятнадцать копеек, первое время мне хотелось купить на них стакан вкусного томатного сока. Но он стоил десять копеек, а майская булочка – девять.

«Напьюсь воды из крана. Барашек-то у меня вот он – в кармане лежит», – решил я и отправился с повинной в хлебный магазин. Осторожно выглянув из-за угла, я убедился, что у крыльца нет ни одного следователя. Видимо, я оторвался от погони, и на месте преступления меня никто не ожидал увидеть. Глубоко вздохнув, я вошёл внутрь.

– Мы закрываемся, – сказала тётя-кассир.

Я замялся.

– Я говорю, закрываемся мы. Ты что, хлеба купить не успел вовремя? Мать за хлебом послала, а ты заигрался? Ну ладно, иди, отпущу тебе. Белого или серого?

Я шмыгнул носом, набрал воздуху в лёгкие и протянул монетку:

– Вот, возьмите, пожалуйста. Я у вас булочку своровал. Майскую. Вы, наверное, не заметили просто, когда с тётенькой разговаривали…

Мне было стыдно смотреть ей в глаза, и я принялся разглядывать кассовый аппарат. На нём было столько всяких кнопок… И как она не путается в них? Тётя-кассир всплеснула руками и сходила пересчитать булочки на деревянной полке. Потом какое-то время разбиралась с чем-то у себя за кассой.

– Ну точно, одной не хватает, – наконец сказала она. Затем оглядела меня и тяжело вздохнула. – Давай так. Не своровал, а забыл заплатить. Ты же вернулся с деньгами, так?

Я кивнул.

– Ну вот и ладушки. Вот тебе четыре копейки сдачи. Иди, но больше чтоб такого не было. Договорились?

Я еще раз кивнул и ушёл. Одно преступление я с себя снял, но на мне осталась висеть преступная половая жизнь. Тут девятью копейками не обойтись. Послонявшись какое-то время по городу, я устал и пришёл в свой двор. Родителям я больше не нужен – такой, а в детский дом мне не хотелось. Я забрался в песочницу, лёг на нагретый за день песок, положил голову на доску и уснул.

Проснулся я оттого, что меня на руки взял папа и куда-то понёс. Я посмотрел на него и сказал:

– Я не хочу в детский дом, не надо, пожалуйста.

– Ты чего, Лёнька? – сказал папа. – Какой ещё детский дом? Не выдумывай.

Я погладил его колючую бороду и снова уснул. Снилось мне, что папа за что-то ругался на маму. Хорошо, что это был всего лишь сон.

Глава 4. Ветерок

В один из воскресных дней мама получила письмо от тёти Лиды. Там говорилось, что по мне плачет какая-то Колония, и что меня нужно отправить на лечение в дырдом, иначе тётя Лида разрывает с мамой отношения.

– А чего она по мне плачет? – спросил я. – Я ведь живой. А дырок никаких во мне делать не надо, пожалуйста.

Мама расстроилась и швырнула письмо на диван.

– Доигрался? – спросила она.

– Во что? – ответил я вопросом на вопрос.

Папа потрепал меня по голове и отправил в мою комнату. Потом они с мамой начали спорить о тёте Лиде и подходах к воспитанию детей. То есть, меня. Мама утверждала, что папа слабохарактерный, а меня нужно держать в ежовых рукавицах. Тут я сильно удивился, потому что все знают, что у ежей не шерсть, а колючки. С другой стороны, я не так уж и много повидал ежей за свою жизнь. Вернее сказать, ни одного. Наверное, ежи бывают разные: у полярных ежей есть шерсть, чтобы выживать во льдах, у обычных – колючки. Интересно, а у африканских тогда что? Или они голышом разгуливают по пустыне Сахара? А может, они кудрявые, как негритянские дети? В мультиках про льва Бонифация и катерок «Чижик» африканские дети были кудрявыми. И чёрными, конечно же.

Я представил себе длинный караван чёрных кудрявых ежей. Они шустро бежали через барханы, быстро перебирая лапками, и поэтому не проваливались в песок и не обжигались. Это у нас в Советском Союзе песок летом не очень горячий бывает, а в Африке можно даже яичницу приготовить, если сковородку просто поставить на песок. Так Ромка рассказывал. А что едят африканские ежи, если в пустыне не растут яблоки и грибы? Надо не забыть спросить у Ромки.