Завтрак на столе

— Тогда я просто не дам тебе починить.

В этот момент, говорила Клотильда, Балабан понял, что его перехитрили. Но не обиделся, а, наоборот, оживился. Потому что впервые в жизни ему предложили не силу, а договор. А договор, в отличие от силы, можно показывать соседям.

Так родилась первая аренда в истории. С тех пор наша семья не продавала ничего насовсем. Мы давали. Под присмотром, на срок, с правом вернуться и проверить. «Что одолжено, то помнится», — любил повторять мой отец. Мне понадобилось много лет, чтобы понять, что это не торговая хитрость, а мировоззрение.

Вторая. Статут, которого не было.

В пятнадцатом веке, когда в Венеции придумали первый закон о патентах, наш предок Антонио Рота сидел в углу совета и делал вид, что считает мух. Он не предлагал закон. Не писал его. Он просто в нужный момент спросил, сколько лет живёт изобретатель после того, как его изобретение украли.

Совет замолчал. Потом кто-то сказал: «Недолго». Потом кто-то добавил: «А если ему платить, пока оно работает?» А потом, как водится, написали закон на четырёх страницах, который тремя столетиями позже превратился в целую науку.

Антонио, по преданию, ушёл домой первым. Жена спросила, чем кончилось заседание.

— Мы придумали, как людям зарабатывать на собственных головах, — сказал он.

— Хорошо?

— Не знаю. Но они, кажется, довольны.

Я много думал об этом разговоре. Он объясняет всё: нашу семью, наши привычки и то, почему я до сих пор не могу пройти мимо часовщика, чтобы не спросить, чей у него патент.

Третья. Человек, который не продался.

Третья история не про деньги. Я долго колебался, рассказывать ли её, потому что в ней мы не герои.

В середине девятнадцатого века к нашему прапрадеду, Леопольду Первому (дядя Леопольд носит его имя и очень этим гордится), пришёл изобретатель. Бедный, нервный, с рукописью под мышкой. Он придумал способ сохранять еду, не охлаждая. Простой, дешёвый, почти гениальный. Леопольд Первый прочитал рукопись, проверил расчёты и, как положено, предложил выкупить права.

Изобретатель отказался.

— Я хочу, чтобы это было у всех, — сказал он.

— У всех не бывает, — ответил Леопольд. — Бывает у тех, кто платит.

— Тогда пусть платят мало.

— Мало — это сколько?

— Столько, чтобы я мог кормить семью.

Леопольд подумал. Рассчитал. Вышло, что при такой цене выгода составит сущую мелочь. Для нашего рода это была мелочь, почти шутка. Он мог бы согласиться, ради приличия. Но вместо этого поднял цену. Во много раз. Потому что рассчитал, что фабрики заплатят и такую, а изобретателя можно будет не слушать.

Изобретатель умер через несколько лет. Бедным. Его способ сохранять еду разошёлся по миру, и миллионы людей по сей день едят то, что он придумал. А наша семья заработала на этом столько, что хватило бы на небольшую страну.

Клотильда рассказывала эту историю тише остальных. Закончив, она каждый раз говорила одно и то же:

— Мы не злые, дети. Мы просто умеем считать. И иногда это страшнее зла.

Я долго не понимал, зачем она нам это рассказывает. Мне казалось, что нужно хвастаться предками, а не стыдиться. И только когда я повзрослел и прочёл папку отца, я догадался: она делала прививку. Знала, что рано или поздно мы все станем сторожами этой огромной машины, и хотела, чтобы мы помнили, что она умеет делать не только хорошее.

Ночь, когда я попытался отдать всё

Я расскажу ещё одну историю, потому что она объясняет моё решение о приборе лучше любых рассуждений.

Я был уже взрослым человеком. Я только что дочитал отцовскую папку, и во мне бродила та смесь вины и решимости, какая бывает у людей, впервые узнавших, откуда у них хлеб. Я вызвал Мориса среди ночи и сказал:

— Я хочу всё раздать.

Морис пришёл в халате. Серьёзный, прямой, с блокнотом.

— Всё, мсье?

— Всё. Все счета. Все доли. Все права. Пусть тот, кто изобрёл колесо, получит его обратно.

— Ур-Ну умер много тысячелетий назад, мсье.

— Тогда его потомки.

— Его потомки — это вы, мсье. Ещё немало людей на Холме. И, по самым скромным подсчётам, миллионы людей по всему миру, которые в разное время носили ту же фамилию.

Я растерялся.

— Хорошо. Тогда фонду.

— Какому, мсье? У вас их десятки.

— Любому.

— Тогда, мсье, позвольте объяснить, что произойдёт.

Он сел напротив и очень спокойно, без жалоб, выложил картину. Если я раздам всё в один день, на рынке начнётся такая паника, что в течение недели закроются заводы, в месяц разорятся банки, а к концу года люди, которых я хотел защитить, потеряют работу. Потому что деньги нашей семьи были не горой золота, а системой труб. И если открыть вентиль, вода хлынет не туда, куда я хочу, а туда, где ей проще.

— Мсье, — закончил он, — вы пытаетесь решить проблему, которую нельзя решить одним решением. Она решается медленно. Постепенно. Скучно. Годами.

— Я не хочу скучно.

— Знаю. Но другого способа нет.

Я сидел и смотрел на Мориса. Он выглядел усталым. В халате, с седыми висками, без привычного жилета. И мне вдруг стало стыдно.

— Прости, что разбудил.

— Ничего, мсье. Это ваш дом.

— Нет, — сказал я. — Это твой.

Он задумался.

— Если мсье позволит…

— Нет. Говори.

— Мсье, мне кажется, что вы напрасно мучаетесь вопросом, как избавиться от состояния. Вопрос не в этом. Вопрос в том, кем вы хотите быть рядом с ним.

— И кем?

— Это вы решите сами, мсье. Но не сегодня. Сегодня вам надо спать.

Он ушёл. А я долго стоял у окна и смотрел, как над садом светлеет небо, и думал, что он, как всегда, прав. И что мне, как всегда, нечего ответить.

И только через много лет, лёжа в кроватке в городе у реки и пытаясь вспомнить имя человека в чёрном жилете, я догадался, что именно в ту ночь впервые подумал об исчезновении всерьёз.

Глава 5. Сайты знакомств и чужие лица

Той зимой я узнал то, чего не знают люди без проблем с деньгами: как много в мире сайтов знакомств.

Я зарегистрировался на одиннадцати. Морис помогал. Он сидел рядом с блокнотом и составлял мою анкету с серьёзностью человека, готовящего дипломатическую ноту.

— Имя?

— Жорж.

— Фамилия?

— Пусть будет Мартен. Их миллион.

— Профессия?

— Бухгалтер.

— Мсье, — осторожно сказал Морис, — у вас руки человека, который ни разу не открывал калькулятор.

— Тогда архитектор-любитель.

— Любитель чего?

— Не знаю. Скажем, аквариумов.

Морис записал: «Увлекается аквариумистикой». Потом поднял на меня глаза и спросил: «Мсье, вы хоть раз видели аквариум?» Я признался, что видел два: один в доме посла и один в ресторане, где его потом подали на ужин. Морис вздохнул и молча дописал: «Начинающий».

Фотографию мы делали на телефон. Я в старом свитере из чулана, в очках, которые Морис нашёл в ящике и вставил в них простые стёкла. Получился человек, которого можно встретить на любом вокзале и не запомнить. Я был в восторге. Морис сказал, что это «очень убедительное несчастье».