Сергей Печев.

Конструктор Счастья



скачать книгу бесплатно

– Это дар – отвечаю я, и сам не верю своим словам.

Младенец лежит на ее коленях, иногда кашляя от того, что туман никотинового дыма, который выпускают ее треснувшие губы, попадает на его лицо, забираясь в пазухи и аорту. Он уже не плачет, а его лицо отдает холодным оттенком безразличия.

– Почему никто не спросил меня. Хочу ли я унаследовать этот дар? – ее слова смешиваются с тихим свистом ветра – Почему я должна потратить свою молодость на то, чтобы растить ребенка, которого и не люблю вовсе?

И в этот момент я понимаю, что случайности происходят со всеми. Подобные фразы не говорят о желанных детях, о детях запланированных, о младенцах, что обречены жить в любви и святости.

– Ты не хотела его?

Она молчит.

– Ошибка твоей жизни?

– Ошибка алкогольного насилия! – по ее щеке протекает мелкая слезка – И Кент не хотел его! Он желал лишь меня, но даже не одел презерватив на этой гребанной вечеринке! Понимаешь?! А я была слишком пьяна, чтобы оказать должное сопротивление! Если бы не этот маленький ублюдок на моих руках, я бы не знала, что такое ежедневные побои и ненависть, от которой, увы, невозможно уйти.

– Почему?

– А куда мне идти? Родители выгнали меня из дома, когда узнали, что я беременна. Ведь, у них были другие планы на счет моего будущего.

– Какие?

– Они хотели, чтобы я поступила в университет, была столь же образованна, как мой старший брат – она замолчала, а после дополнила – будь он проклят!

Это классика современного общества и социума на полном расстоянии истории от первых людей до летающих тарелок. Всю жизнь за меня пытались решить то, кем я стану. В итоге, все их усилия привели лишь к тому, что завтра мне нужно отдать маленькое сердечко для девятилетней Мари. Большие люди решают за людей поменьше то, кем они должны стать, когда будут взрослыми и высокими.

– Ты должна жить, как сама того решила. Это отличает людей от животных. Правильность выбора зависит лишь от самого человека – я улыбнулся, ожидая увидеть улыбку в ответ, но лишь ее мокрые от слез глаза сканировали мое лицо.

– Ты хочешь сказать, что любой мой выбор будет достоин уважения?

– Именно – выдыхаю я, чтобы забрать в легкие тонкие сплетения никотинового дыма.

– Я не люблю его – она смотрит на младенца, укутанного в грязную тряпку – И если его не станет, то моя жизнь вновь будет пестрить, и я смогу уйти в судьбу, в которой меня любят. Понимаешь?

– Как его зовут?

И я забываю классику моей жизни, в которой нет имен.

– Не знаю – тихо отвечает она – Имена дают тем, кого любят, и кто способен любить в ответ.

В этот момент я вновь чувствую себя Богом, вернее посредником, который способен донести душу младенца к небесам, чтобы его вновь приняли и полюбили. Он будет любить в ответ, приобретая теплоту, которой был лишен в окружении мира и столь ненавистных к нему родителей. Одно мое слово, что отдает принципом любознательности и циничности. И я готов сказать это слово, ведь больше во мне нет чувств.

Они все еще не воскресли, остались там, где Молли пытается согреться под тяжестью холодной земли.

– Почему ты не отдашь его? Не оставишь под дверьми церкви? Не подаришь его приюту, где ему смогут подарить любовь, которую он заслуживает?

– В приют? Чтобы он никогда не узнал, что такое семья? – ее глаза вновь наполняются слезами.

– Разве ты ему можешь показать семью?

Она хотела мне что-то сказать, но не смогла вымолвить и слова.

Я вижу человека, как пособие, как сам проект. Она сидит напротив меня, и под ее кожей я наблюдаю человеческие рецепторы и чувства. Я вижу то, что исчезло из моего организма и осталось в холодной земле в объятиях Молли.

– Тогда, расскажи мне о выходе – просит она – о выходе, в котором он не только не умрет, но и получит то, чего действительно заслужил.

Я молчу, и в этом молчании она обретает собственное решение. Решение настолько ужасное, что Боги посылают тучи, дабы успеть спасти очередную жизнь, но в собственном бессилии они принимают смерть, как должное.

– Смерть – тихо говорю я и передаю ей черную зажигалку.

Я бы мог сказать, что угодно, но выдавил лишь это. Безумный интерес моей циничной натуры, но я даже не чувствую совести, словно она умерла и сгнила. Я имею возможность рассказать ей о любви и человеческой силе, но преподнес ей только то, что она хотела слышать. Иногда, нам так не хватает поддержки, и странные слова, сказанные пусть даже чужими людьми, дают силы, чтобы решиться на то, о чем так давно мечтали. В ее глазах я обретаю некое успокоение, пока худые морщинистые руки заматывают лицо младенца в грязную тряпку, скрывая от меня его пухлые щечки.

Она смотрит на меня, сжимая ткань на его шее.

– Ты простишь меня?

– Я прощу всех вас.

Я медленно встаю с лавочки и отхожу, чтобы видеть картину ужаса и хаоса.

В парке пахнет мятными цветами и весной, легкий ветерок проходит вдоль кожи моего лица. На секунду мне кажется, что мы давно попали в своеобразный вакуум, где нас не услышат, не почувствуют запах тлеющих костей и маленького сердечка.

Девушка встает вслед за мной. На ее руках мирно спит пьяный младенец. Она смотрит в мою сторону и улыбается, когда я одобрительно киваю головой. Она чувствует приближение новой, совсем неизвестной и в то же время до боли знакомой, жизни.

Я слышу, как птицы поют очередной гимн, который вынужден стать в моей памяти подобием похоронного марша. Столь тонкие нотки красоты, что явились саундтреком к смерти и жестокости. Наверное, Софиеро дарит нам тепло, пока юная девушка, покрывшаяся потрепанной кожей, кладет маленькое тельце в грязной тряпке в мусорный бак, смешивая его ангельский сон с использованными презервативами и пустыми бутылками, окурками и рвотной массой тех, кто пропил вчерашний день.

Она смотрит на меня, а после берет в руки бутылку дешевой водки, либо спирта – я так и не понял, чем она поила свое дитя – и поток горючей жидкости шумит большим водопадом, падая на грязную тряпку. Водка пропитывает ткань, от чего младенец открывает глаза и видит лишь темноту. Он начинает плакать, и этот звук разрезает пение птиц, спугнув легкие позывы весеннего ветерка.

Она смотрит на меня, пока я стараюсь скрыться в тени высоких деревьев, откуда видна крыша большого замка. Мне кажется, в нем все еще живут люди, их невесомые призраки. Эта мысль расходится холодной дрожью вдоль моего позвоночника, заставляя меня трястись, словно осенний лист.

Она смотрит на меня, пока ее дрожащие пальцы крутят кремневый барабан зажигалки. Я вижу искры, что летят в разные стороны, пока пламя не вырывается в мир, сотворенный Богом для тех, кто не успел запрыгнуть в экспресс до небес. Огонь палит мятный приторный воздух, сжигая атмосферу.

Она смотрит на меня и улыбается.

Еще секунда и грязная тряпка, пропитанная дешевым спиртом, вспыхивает внутри мусорного бака.

Среди красоты весеннего парка Софиеро, я слышу громкий плач, вызванный огненной болью. Девушка бросает зажигалку и быстро двигается в мою сторону, чтобы оставить меня одного, пройти мимо и покинуть место, где она вновь родилась, совсем чистая и юная. На ее лице застывает улыбка, а в глазах появляется радость и свобода, пока маленькое тельце плавится под высокой температурой огня. Ребенок визжит, подобно маленькой свинье, пока его мать ускоряет свой шаг, двигаясь так плавно и свободно. Она улыбается, приближаясь ко мне, и я могу определить ее душу, сфотографировать глазами, будто объективом камеры, чтобы после смерти передать снимки Богу.

– Спасибо – тихо говорит она, проходя мимо моих аппаратов.

Она благодарит меня, тем самым связывая мой образ с образом Бога, показывая ему мое ничтожество, и теперь я понимаю, что меня не пустят в рай.

Я смотрю ей вслед, когда девушка разводит руки в стороны и начинает бежать. Я чувствую, как ее свобода готова вырваться из грудной клетки, пока пламя в мусорном баке разрастается, плавя младенческое лицо – эти пухлые щеки и чистые глаза. Огонь отправляет его душу в небеса, в которых мы встретимся с ним, где он спросит о том, почему его мать причинила ему боль.

Громкий плач наполняет парк Софиеро, и десятки людей бегут посмотреть на то, что случилось минутой ранее. Они бегут лишь для того, чтобы рассказать о том, как горит кожа младенца, как лопаются его глаза, наполняясь черной кровью, что сворачивается под действием температуры.

Девушка бежит к выходу по длинной аллеи. Она улыбается, стараясь сдержать слезы боли и счастья, от осознания того, что теперь она свободна, пока маленький ублюдок задыхается в копоти грязной тряпки, а его пальцы сворачиваются, подобно земляным червям. Она бежит к воротам, которые выпустят ее в мир жадных и скупых людей уже свободную и одинокую, молодую и горячую, позволяя гулять в клубах, пить до утра и стонать в богатых измятых кроватях. Она счастлива, пока черный дым забивает легкие ее ребенку.

Плач разносится по парку, а после затухает вместе с обугленными маленькими костями.

Я думаю о том, простит ли ее Бог, примет ли младенца в свое царство на небесах, пустит ли меня туда, чтобы я вновь обнял Молли.

Я закрываю глаза и прощаю ее счастье.

Я закрываю глаза и вижу, как пузыри лопаются на его теле, и их покидают слепые черви.

Я закрываю глаза, и во мне нет человека.


8.

Под пасмурное майское небо.

Я сижу в небольшой квартирке, но это небо ломает крышу, словно прямой телемост с небесами. Телефонная линия от меня и до самого Бога.

– Алло, как слышно? Позовите Молли.

– Ее сейчас нет. Она утопает в мягких облаках. Что ей передать?

– Скажите, что ей звонил человек и говорил, как сильно любит ее. Хорошо?

Никаких имен.

– Конечно. Я передам.

Душащие короткие гудки.

Интересно, кто ответил мне в ангельской канцелярии, и чем она жила, пока смерть не призвала ее на работу выше.

На секунду я вспоминаю Софиеро и запах паленого детского мяса.

Передо мной высокий мужчина. Он выглядит, словно фонарный столб в едком тумане. Его лицо безжизненное, покрытое мелкими возрастными морщинами. Он, будто выточен из камня, представляет собой некую скульптуру, в которой больше нет чувств, как и во мне. В этом мы с ним похожи.

Он курит, а я моргаю.

Его безжизненные змеиные глаза сверлят мой взгляд, стараясь найти слабые места. Он даже не понимает, что их уже нет. Смерть Молли, как хитроумный хирург, удалила во мне дефекты, которые люди называют добротой, злобой, любовью и нежностью. Дефект человека – быть человеком. Во мне же больше нет подобных ошибок.

Он курит, а я моргаю.

Его желтые пальцы сжимают белый фильтр сигарет в небольшой кухне где-то в районе Осло. Сухие частички кожи губ остаются на фильтре в форме маленьких кровавых точек. Его зубы, словно чеснок, подвергались отбеливанию, ибо уже давно бы сгнили и пожелтели от никотина.

Он тушит сигарету в пепельницу, а я закрываю глаза.

Когда я вновь начинаю видеть мир – небольшую кухню где-то в районе Осло – я представляю своего собеседника большим хищным вороном или стервятником, который наживается на органах. Под его черным костюмом выделяется красная рубашка, что сливается с галстуком цветом грусти.

– Что дальше? – спрашиваю я.

Он приподнял удивленно бровь, словно совершенно не понял сути моего вопроса. Хотя, мы оба знаем правду.

– Я приехал. Что дальше? У меня очень мало времени. Просто контейнер и адрес. Все? – продолжаю я.

Он слегка улыбается. Эта механическая эмоция тех, кто продает детей на комплектующие детали.

– В этот раз никаких контейнеров – он кладет на стол белый конверт.

Я представляю, как люди, подобные мне, звонят в дверь людям, которые сохранили в себе человека. Они открывают, и мы разговариваем.

– Не хотели бы Вы купить детскую печень? Перед тем, как ответить, давайте я расскажу Вам о привилегии и выгоде сотрудничества с нами.

– Конечно, конечно. Я весь во внимании – отвечает пожарный.

– У Вас есть дети?

– Да – отвечает полицейский.

– Часто ли они болеют?

– Бывает – отвечает учитель.

– Нет – отвечает доктор.

– Да – отвечает сантехник.

– Итак, если я скажу Вам, что теперь заменить любую часть детского тела – сущие пустяки? Тем более эта операция совершенно реальна в нашем мире. Всего лишь несколько сотен тысяч долларов, и Ваш ребенок способен вновь ходить, радоваться и смотреть на лица других детей. Заманчиво, не так ли?

– Да – отвечает продавец.

– Возможно – отвечает юрист.

– Пошел к черту! – разгневанно кричит официантка Карина.

Такие разные люди – такие одинаковые жизни.

Я вновь возвращаюсь в мир – маленькую кухню где-то в районе Осло. Передо мной собеседник в костюме большого ворона. Он улыбается, а я же стараюсь собрать свои мысли, которые, подобно безумным псам, прыгают из стороны в сторону, чтобы разорвать очередную фантазию острыми клыками реальности.

– Что это? – я опускаю ладонь на белый конверт.

– Посмотри сам – отвечает мой собеседник и вновь закуривает палочку медленной смерти.

Хотя, он итак мертв.

Настенные круглые часы, в центре которых нарисован пляж, устало тикают в такт моего сердца, оно едва стучит при запуске антидепрессантов, что растворяются в моей крови. Они тонут во мне, словно кубики льда в стакане дешевого виски. Желтый холодильник трясется, касаясь моей спины, от чего по коже пробегают мелкие очереди мурашек.

Я беру конверт двумя руками, стараясь пройти сквозь слой белой бумаги одним лишь взглядом, чтобы понять его содержимое, почувствовать и ужаснуться.

Я вскрываю дно конверта, будто живот синего кита, чтобы его внутренности окрасили океан моего представления в кроваво-кишечный оттенок жестокости. Я достаю документы, которые падают на коричневый стол со звоном взрыва атомной боеголовки в моей голове. Я вижу буквы и числа, что пляшут на документах, заверенных печатями и подписями высокого ранга. Они не поддаются сомнению и возврату.

– Что это? – спрашиваю я у человека, имя которого остается загадкой, как и мое для него.

Главное правило – никаких имен.

Он указывает мне взглядом, дабы не говорить лишних слов, будто его голос был взят в кредит или рассрочку. И, быть может, он чувствует себя Богом в равной степени с моим мироощущением. Так много Богов, и так мало тех, кого они достойны.

Имя: Роберт Уайт.


Возраст: 10 лет.


Гражданство: Англия.

Я в ужасе отвожу свой взгляд от букв и фотографии, которые пляшут на рентгене моих глаз.

– Я не занимаюсь продажей живого товара! – откидываю документы из белого конверта.

Свидетельство о рождении, краткая биография, билеты, мой новый паспорт – цена создания человеческой не только жизни, но и истории. Ведь, история обходится гораздо дороже, чем чья-то жизнь.

Черный ворон смотрит на меня в мире, который ограничен в рамки – маленькая кухня где-то в районе Осло. Он ждет моих ответов, накапливая возможность говорить, и в этом молчании меня пробирает фактический ужас, пока нарколепсия вновь рисует узоры на стенах.

Я думаю о своем недуге и понимаю, что форма его больше медицинского определения, а истоки глубоки, словно неизведанное дно океана.

– Это против моих правил. Я не собираюсь везти его через Европу, чтобы отдать на плантации, либо порно-индустрию.

Он проводит языком по старым сухим губам.

– Ты повезешь его на операцию.

По моему позвоночнику пробежала мелкая ледяная дрожь. Лишь в один момент я оказался седым стариком, но чувствовал себя безмерно живым, ибо впервые со смерти Молли чувствовал себя человеком. Я ощущаю страх, а значит, по-прежнему жив.

– Ни усыновления, ни работы – не будет ничего этого. Все просто. Ты привозишь его в контрольный пункт и получаешь свои деньги – продолжает человек напротив.

Эта слабость, что я допустил в момент незамедлительного обращения в морщинистого и напуганного старика, стала настолько невыносима мне самому, что я тут же решил разорвать ее. Мозг все еще верит в механизированный мир, поэтому проявления чувств в этой удушающей кухне сродни для меня смерти и падению с Олимпа.

– Сколько? – убивая в своем голосе последнюю дрожь, спрашиваю я и замолкаю, подобно извержению вулкана.

Мой едва знакомый собеседник достает из кармана записную книжку и вырывает одну страницу, на который теперь я вижу суммы и знаки валют. Он вновь не говорит ни слова, чтобы успеть сказать что-то детям, когда они опоздают к месту его смерти. Наверняка.

– Мне нужно подумать. Три минуты – коротко отвечаю я, когда остатки человека вновь утопают в грязи моего организма и в похоти памяти, а так же в недуге, природу которого тяжело воспроизвести в медицинских центрах.

Он вновь делает затяг, пока мои сто восемьдесят секунд стремительно уходят на циферблате часов, и я согласен с каждой секунды.

Мне не нужно время, в котором я вновь борюсь с тем, что Бог называет человеком. Нет, я уже определился с ответом, но этот шум настенных часов, тихое своеобразное «тик-тик» приносит мне покой и позволяет вновь лететь в прошлом, чувствовать запах Молли, находить послания, которые мы прятали в лесу, либо видеть большие космические корабли, что так похожи на уютные тарелочки для завтрака. Я могу наслаждаться временем, когда был молод, когда мечты приходили ко мне и имели оттенок фантазии, нежели материи. Тогда не только мир был больше, но и сама душа являлась более цельным продуктом моего существования – моей ненасытности и жизни. Я закрываю глаза и зажмуриваюсь сильнее, чтобы проваливаться под грязевой слой дна моих мыслей, за которым открывается дорога к прошлому – пошлому, но кристально чистому. Я ухожу в те дни, когда деревья были высокими, а, чтобы понять устройство мира, достаточно было спросить отца. В этих секундах я обретаю спокойствие и мысль о том, что моя нарколепсия может стать шизофренией, либо паранойей. Быть может, она уже трансформировалась в недуг, который медленно убьет меня в течении оставшихся шестидесяти секунд. И если это произойдет под больших китов, что летят за окном маленькой кухни где-то в районе Осло, то это станет закономерным завершением моей тоскливой и пагубной жизни. Пусть киты отнесут меня к Богу и скроются под пластом нежных облаков, что принимают серость и превращаются в грозовые тучи, когда мои руки касаются их изгибов. За последние тридцать секунд я успеваю вновь вспомнить Молли и ее холодное безжизненное тело, могилу и черных воронов, маленького ребенка в сейфе и бесконечный кладбищенский ужас.

Я поднимаю глаза, когда заканчивается последняя десятая секунда, и тихо говорю:

– Согласен.

И эту бесчувственную пустоту, сухость моих букв проглатывают киты и несут в далекое белое небо, пока слово разваливается на куски, оставаясь подобием эха.

Согласен… гласен… гласен… гласен.


9.

В небольшом купе, которое, как мне кажется, уже давно застряло в поезде, что ходит по ровному кругу между мирами живых и мертвых людей, передо мной сидит маленький Роберт.

Несмотря на его десять лет, он выглядит довольно уверенно и взросло. Я представляю, какой талант можно раскрыть в нем, миновав операции и прямые продажи. Я думаю о том, сколько способностей скрыто в его душе, но мои мысли слишком прозрачны, и деньги, которые в него зашил сам Бог, являются более весомым эквивалентом нашей поездке.

За окном я вижу маленькие города. В них живут маленькие люди, что ходят на свою работу, спят с женой после смены и платят государственному аппарату за право своего существования. Я бы многое отдал за такую жизнь и смерть в ней. Я бы многое отдал даже за одну смерть в таком прекрасном и жалком существовании.

– Боже, – говорю я в своей голове – дай мне всего лишь шанс начать все сначала, перенеси из этого вагона, набитого живым товаром. Я прошу тебя, дай мне всего лишь шанс.

Я говорю у себя в голове.

В вагоне поезда достаточно холодно. Быть может, это случилось потому, что я стал взрослее. Дети не мерзнут. Я мог часами бродить по улицам своего города, занесенным снегом, и даже не продрогнуть. Я вновь хочу вернуться в детство. Тысячи фраз, сказанных смело и неправильно, миллионы невзвешенных фантазий, на которые я был разбит. Мое детское портфолио, что не пригодилось во взрослой жизни. Я вспоминаю мечты и отсутствие ответственности. Наверное, это можно назвать свободой.

Темные глаза Роберта, зрачки которых имеют серый оттенок, с любопытством сканируют квадратную клетку вагона, засматриваясь на красоту, что несется за окнами, подобно сказочному вихрю. В отражении его алых от усталости глаз я вижу, как взлетают черные птицы, как облака пропускают солнечные лучи на большие поля, на которых пасутся коровы и козы.

Я смотрю на маленького Роберта, который переводит взгляд на меня.

– Нам еще долго ехать? – вылетает из его губ настолько узких, что на секунду мне кажется, будто их вообще нет на его лице.

Он широко открывает ресницы, что предает ему наивности, которая присуща всем маленьким людям его возраста.

От голоса Роберта меня бросает в легкую дрожь. Не знаю, почему он так влияет на меня. Быть может, дело в том, что с момента нашего знакомства это были его первые слова, хотя, мы уже второй час мчимся из Осло. Его голос, как мне показалось, имеет тихий своеобразный хрип, словно легкие маленького мальчика скрипят, как старые ворота. Этот свист – скажем так – маскируется под тихими сладкими словами, под наивностью глаз и становится совершенно неуловимым для тех, кто ходит за нашей дверью. Зато он с небывалой и непостижимой для меня легкостью волнует мои рецепторы, и дрожь усиливается в своем побеге от затылка до копчика. Чтобы понять специфичность его голоса, достаточно представить, как люди лают, а собаки поют красивые песни. Настолько удивительным и непостижимым кажется мне его детский голос.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное