Полтавская битва 1709 - Том 4

— Розыск, не бой, — повторил я слово из указа Клокова. — Наша задача — увидеть стан и вернуться. Не убить охранника. Убить охранника — это подвиг. Вернуться с картой стана — это победа.

Я перевёл взгляд на каждого. Кузьма кивнул. Яшка отвернулся — как показалось, из стыда за желание помочь командиру силой вместо ума. Фрол долго молчал, потом лёг обратно в яму.

— Ладно, — сказал он глухо. — Лежим.

Этот урок власти стоил мне больше, чем любой выстрел. Я показал им, что командир платит за знание своим терпением. И что терпение дороже азарта.

Закат красил небо в цвета крови и меди. Время смены подходило. Я взял фузею Кузьмы и начал делать зарубки на её прикладе.

Руки. Наша семёрка сосчитала движение сама, своими глазами, без чужих донесений. Примерно двадцать душ внутри стана. Плюс охрана снаружи. Плюс возчики.

Возы. Пять штук. Три на берегу, два готовятся к погружению.

Вес. Тяжёлый. Вода принимает.

Смена. В полночь. Часовой меняется каждые четыре часа. Следующая смена придёт за десять минут до срока.

Я записал всё это в дереве. Береста могла промокнуть. Дерево выдержит воду. Оно выдержит кровь.

— Пора уходить, — сказал я.

Мы собрались. Вместо отдыха этот день выдал нам сведения, и заплатили за них целым днём в грязи.

Выбрались из канавы. Полынь за логом была высокой, зелёной, безопасной. Мы пошли по направлению к воде. Не по тропе. По руслу. По памяти Мокшана.

Но когда мы прошли первые сто шагов, Мокшан замер. Его рука легла плашмя в траву. Знак стой.

Он подполз ко мне, и я впервые увидел на его лице ужас.

— Гляди, командир, — прошептал он, указывая пальцем вперёд, на стену камышей.

Я посмотрел. Ветер с воды дул ровно, сильными порывами. Весь камыш на берегу ходил волнами, шурша сухими метёлками.

Но одна полоса, шириной в несколько человек, стояла мёртво. Она не шевелилась. Она не дышала ветром.

Там лежали люди.

Засада. Не случайная. Не охранная. Специально выставленная на нашем пути отхода. Так я читал замысел: Хьельм ставил ловушку на охотников. Выходит, он разгадал нашу науку и ждал, что мы пойдём водой, чтобы не оставить следов. И он лёг именно там.

Единственная дверь отхода заперта живым тростником.

Стан позади. Вода слева. Вал справа. И чужие люди впереди.

Я сжал нож в левой руке. Холод железа обжёг ладонь.

— Лежать, — приказал я.

Партия легла в мокрый мох. Мы не могли идти вперёд. Мы не могли вернуться назад, в канаву, где нас могли уже искать.

Мы были внутри чужого замысла. И первый шаг я делал теперь в ожидании. В ожидании того момента, когда чужой порядок даст сбой.

Глава 5

Мокшан не сказал ни слова. Его рука, тяжёлая и жилистая, легла плашмя в мокрый мох передо мной, как печать на документ. Стой.

Я замер. Холодная земля сквозь тонкую ткань рубахи впивалась в живот. Я медленно поднял голову, прижавшись щекой к сырой траве. Ветер с воды дул ровно, сильными порывами, гоня по камышовому полю волны. Весь тростник шевелился, шуршал сухими метёлками, жил своей жизнью. Но одна полоса, тянущаяся от лога к воде, стояла мёртво. Она не кланялась ветру. Она не дышала. Там лежали люди.

Засада — так я понял сразу. Крюк, выстроенный против нас. Так обычная охрана возов не лежала, и сонный часовой людей так не расставлял. Нового доноса, по моим прикидкам, не было: староста стоял под удержанием. Скорее, Хьельм ставил её с расчётом: военный противник мог сам предусмотреть водный отход — кто уходит без следов на суше, тот идёт водой. И он лёг именно там, где нам было суждено пройти.

— Лежать, — приказал я шёпотом, который слышали только те, кто лежал рядом. Голос мой был ровным, хотя сердце колотилось так, что отдавало в висках.

Партия нырнула в низину за логом. Кузьма упал первым, топор подтянулся к груди. Яшка, бледный, но твёрдый, занял место замыкающего фланга, развернувшись лицом к тому месту, откуда могли прийти с другой стороны. Фрол, вернувшийся к фузее по своей воле, прижался к земле, держа её над собой. Мокшан ползком вернулся ко мне.

— Сколько? — спросил я.

— Полосу видел всю. Длинная. Человек десять, может двенадцать. Лежат плотно. Слышно, как вода бьёт в сапоги. Рвано, толчками, вразброд. Значит, ноги стоят на дне.

Я закрыл глаза. В темноте обострилось всё. Различались дыхание своих людей, тихий скрип кожи ремней, далёкий плеск воды. И сквозь всё это шла чужая пустота. Там, в мёртвом тростнике, стояла тишина, натянутая как струна.

Мы были внутри чужого замысла. Единственная дверь отхода заперта живым тростником. Стан позади, вода слева, вал справа. Бежать некуда. Вступать в бой на чужих условиях — самоубийство. Нас мало, мы ранены, мы голодные. А враг свежий и знает наш маршрут.

Я думал быстро, механически перебирая варианты. Ложный счёт? Засада повелась бы на голос из пустоты — едва ли. Огонь? Склянка смолы у Кузьмы одна на всех, а жечь её здесь, среди своих же в камыше, значит ослепить себя дымом и подсветить выход врагу.

Внезапно в голове вспыхнул образ той ловушки, что на нас уже ставили: приманка, выложенная напоказ, чтобы дождаться хода дичи. Тогда Хьельм тоже ждал нашего хода. Теперь он ждал реакции. Засада должна была дать залп, когда партия войдёт в горловину. Если партия в горловину не войдёт, засада останется ждать. До рассвета. Но лежать столько часов в одном месте нельзя: где-нибудь шевельнёмся, кашлянем — и нас обнаружат.

Или... или они начнут движение сами, если поймут, что дичь сорвалась.

Я открыл глаза. Повернулся к Мокшану, потом к Кузьме.

— Слушайте сюда, — сказал я тихо, но так, что каждый напрягся. — Они ждут нас. Ждут, когда мы полезем в горловину. Если мы не полезем, они будут ждать до утра. А утром увидят.

— Что делать? — спросил Фрол. По дрожи в голосе я понял: это была дрожь нетерпения.

— Мы не будем проходить мимо них, — ответил я. — Мы пройдём сквозь них. Но иначе, чем они ждут.

Я начал раздавать команды. Быстро, чётко, без паузы.

— Кузьма, Яшка — со мной. Мы идём в воду. Прямо под левое крыло крюка. Там глубина есть, я видел.

— А они? — Яшка кивнул на тростник.

— Они видят берег. Они ждут шагов на суше. В воде их не видно. Но их надо отвлечь. Фрол, ты с Прокопом и Пронькой остаёшься на берегу. Когда услышите мой сигнал — подайте шум. Звук, без крика. Рубите тростник, ломайте ветки. Имитируйте движение большой группы назад, к валу. Пусть они решат, что мы отходим через лог.

— Пойдут на вас? — спросил Мокшан.

— Часть пойдёт проверить, а часть останется на месте, ожидая нас. И тогда мы ударим им в спину. Из воды.

Это был рискованный план. Слишком рискованный. Если Фрол не справится, если чужие не купятся на обман, если засада сохранит порядок и не разбредётся... Тогда мы окажемся в ловушке вдвое плотнее.

Но другого выбора у нас не было.

Я посмотрел на каждого. В глазах Кузьмы читалось согласие. В глазах Яшки — азарт. В глазах Фрола — ответственность.

— Идём, — сказал я.

Ночь стала другой. Она перестала быть фоном и превратилась в инструмент.

Я снял сапоги. Оставил их там, где нельзя было идти. Босые ноги погрузились в мутную воду протоки. Холод обжёг ступни, свёл мышцы судорогой. Я не издал ни звука. Нож «А. Р.» держал в левой руке, прижав к боку. Правая рука висела мёртвой тяжестью, перевязанная ремнём к рёбрам.

Кузьма шёл рядом. Его топор был привязан к поясу, чтобы не звенеть. Мы двигались медленно, шаг за шагом, проверяя дно носком ноги прежде, чем перенести вес. Вода доходила до пояса. Течение было слабым, но оно мешало. Каждый всплеск воды звучал как выстрел в этой тишине.

Я подал сигнал — дважды ударил ладонью левой руки по воде, коротко и негромко.

На берегу, за спиной, начался шум. Сначала один сухой хруст, затем второй, третий. Кто-то ломал тростник, изображая уход группы. Крика не было, только звук движения. Тяжёлого, неуклюжего. Как будто люди бежали, спотыкаясь.

Я замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один.

Из мёртвого тростника слева донёсся короткий оклик. По-русски. Резкий.

— Куда?

Затем ещё один голос, дальше, справа.

— Тише!

Засада реагировала. Часть людей начала подниматься, проверять источник шума. Земля отдавала вибрацию даже сквозь толщу воды. Шаги. Много шагов. Они уходили в сторону лога.

Но шагали не все.

Я продолжил движение. Медленно, сантиметр за сантиметром. Левое крыло засады осталось неполным. Половина людей ушла на проверку ложного следа. Остальные, судя по всему, лежали на своих местах, ожидая возвращения товарищей или появления русских с другой стороны.

Они были в трёх шагах от меня. Пахло потом, табаком и сырой тканью. Совсем рядом, буквально в двух шагах, дышал человек.

Вдруг этот человек зашевелился. Встал.

Над водой поднялся силуэт. Высокий, широкий в плечах. Чужак выпрямился, осматриваясь. Он не стрелял. Он искал глазами.

И его взгляд нашёл меня.

Глаза чужака расширились. Рот открылся для крика.

Я не стал ждать. Бросился вперёд, поднимая воду фонтаном. Левая рука взметнулась вверх. Нож вошёл точно под челюсть противника.

Тот хрипнул. Его тело дёрнулось и обмякло. Я потянул нож из-под челюсти левой рукой и убрал его на пояс, затем ухватил убитого за ремень, утягивая вниз, в глубину. Вода сомкнулась над нами.

Это был первый удар. Но это не была победа.

Со всех сторон ожили тени. Те, кто остался в засаде, поняли: русские здесь. В воде. Под самым носом.

Крик «Рябов!» пронзил ночь. Его подхватили многие голоса разом. Это имя стало сигналом тревоги.

Я вынырнул, отпуская тело первого убитого. У самого лица в воде расплывалась кровь. Второй чужак прыгал на меня с берега. Фузея его была направлена вниз, стволом в воду.

Я сделал подсечку. Левая нога ударила по щиколотке противника. Чужак потерял равновесие и рухнул в воду прямо на меня.

Мы сцепились в грязи и тине. Второй чужак был силён. Он бил кулаками в лицо, пытался достать нож. Я уклонялся; усталость и холод тянули каждое движение вниз. Я перехватил запястье врага, развернул корпус и нанёс удар коленом в пах.

Он захрипел, сложился пополам. Я не давал ему уйти. Я схватил его за воротник и снова толкнул под воду. На этот раз дольше. Пока сопротивление не прекратилось.

Подняв голову, я увидел Яшку. Тот, выставив фузею как копьё, шёл к Кузьме на помощь — открыто, шумно, чтобы прикрыть фланг и дать о себе знать. Но противник был юрким: он увернулся от размаха Кузьмы и на взмахе клинком рассёк Яшке плечо. Яшка охнул, отступил и осел в воду, прижимая рану ладонью.

Кузьма рванулся наперерез, наваливаясь корпусом и отвлекая врага на себя. Этой секунды мне хватило. Я бросился в бой — без оружия в правой руке, но со скоростью — и врезался в противника всем телом, сбивая того с ног. Мы упали вместе в воду.

Он оказался быстрее в ближнем бою. Он выбрался из-под меня первым и занёс кинжал. Блеск стали метнулся перед глазами. Я попытался оттолкнуть руку, но силы уже уходили. Холод, кровь, усталость брали своё.

Удар пришёл в левую ключицу. Боль была такой острой, что я вскричал. Кровь пошла тёплыми толчками, окрашивая воду, — резанута мышца у ключицы, кость цела, и это надо было зажать, пока не разошлось.

Но эта боль дала время. Он, видимо решив, что ударил смертельно, замедлился. Он смотрел на меня сверху вниз, улыбаясь.

Я собрал остатки сил. Левая рука, свободная от ножа, ударила снизу вверх, в горло противника. Пальцы сомкнулись на кадыке. Тот захрипел, выронив кинжал.

Кузьма подоспел в то же мгновение. Он не добивал: ударил топорищем и обухом по спине чужака, сбивая его с меня и обрывая борьбу. Кинжал чужак уже выронил, хрипя, — тот ушёл в воду сам. Кузьма подхватил меня и вытащил из боя.

— Назад! — крикнул Кузьма, глядя на приближающиеся тени с обоих берегов. — В русло!

Жгучая пульсация наливала кровью рану у ключицы, и я понял: мы сделали своё дело. Засада была сломана изнутри. Её порядок нарушен. Люди растеряны.

Но мы не выиграли бой. Мы лишь выжили в нём.

Фрол на берегу выстрелил. Преследователи залегли; пока он шомполом гонял заряд в ствол, они не поднимались. Второй выстрел припечатал их к земле окончательно — и дал партии отступить.

Я плыл. Или скорее, меня тащили. Кузьма волоком вытянул меня на мелководье, где вода доходила до колен. Яшка, сам раненный в плечо, едва держался на ногах; Кузьма опустил его на отмель под присмотром Фрола и повернулся ко мне. Фрол замыкал, стреляя наугад в темноту, где мелькали фигуры преследователей.

Хьельм не бросил всю ватагу в лобовую атаку. Должно быть, он посчитал потери. Двое убитых в воде, один раненый. Русские показали зубы. Фахтер не покупал трупы по цене победы. Его голос долетел сквозь тростник, спокойный, почти вежливый:

— Не торопитесь, Рябов. Там мелко.

Это была ложь. Я знал по сетке и промерам Яшки: там глубоко, там ямы. Хьельм, судя по всему, хотел, чтобы мы повернули назад, в камышовые заросли, где нас окружат. Или хотел, чтобы мы поверили в глубину и шли уверенно прямо в западню на открытой воде.

Сразу на кровавом мелководье Мокшан прижал рану у моей левой ключицы, Кузьма затянул повязку — крепко, так, что кровь встала: дальше я действовал через боль, но не истекал. Кузьма тем временем снова поднял Яшку себе на спину — уже для выхода. Я остановился, опираясь на плечо Мокшана; под повязкой билась ровная, сдавленная пульсация. Левая рука тяжело висела, пальцы едва слушались.

— Стой, — прошептал я.

Кузьма замер, готовый закрыть меня собой. Яшка обернулся, бледный от холода и страха, но с горящими глазами.

— Они хотят, чтобы мы вышли на берег, — сказал я, глядя на темную стену тростника слева и на светлую рябь справа. Враг давит слева, оттесняя вправо, к берегу, где стоят чужие дозоры. — Чтобы нас взяли живьем или убили на песке.

— Куда тогда? — спросил Мокшан, стоявший рядом.

— На воду. Прямо на них. Туда, где им больнее всего смотреть.

Я прикинул, что Хьельм должен рассуждать так же, как я сам. Фахтер бережёт патроны: в темноте, среди тумана и своих же засадников, каждый выстрел грозит угодить в своих людей. А ещё Хьельм боится перед ними осрамиться — фахтер, который палит по собственному берегу, теряет лицо перед отрядом. Крик «Рябов!» уже прогремел: Хьельм знал, кого ждёт, и ждал партии на суше. Русский отряд, смешавшись с туманом над водой, станет для него неразличим. Вода — неизвестность. Но другого выхода не было.

Я махнул рукой, указывая на серую гладь протоки, которая расширялась, становясь рекой.

— Идём туда. Где они ждут меньше всего.

У оставленной береговой снасти, мимо которой мы выходили, лежал брошенный топор с синей круткой на топорище. Кузьма подобрал его и привязал темляком у моего правого локтевого сгиба: моя правая кисть не держала — локоть держал. Партия, истекающая кровью и холодом, сделала свой последний шаг в эту ночь. Мы пошли навстречу большой воде, оставляя позади тёмный камышовый берег и голос врага, который впервые назвал меня по имени.

Мой топор с синей круткой висел на темляке у правого локтевого сгиба, тяжёлый и мокрый, как чужая рука. Я чувствовал, как холод воды проникает сквозь ткань рубахи, впивается в разрезанную ключицу, но боль отступила на второй план, утонула в азарте движения. Впереди темнела стена камыша, а за ней — гул, низкий, ровный, похожий на дыхание спящего зверя. Это была большая река, развернувшаяся передо мной во всю ширь.

Кузьма нёс Яшку на спине, ноги Кузьмы скользили по дну вязкого русла, но шаг держал ровно. Фрол замыкал, водя стволом фузеи над головой, чтобы порох не промок. Мокшан шёл первым, читая воду ладонью, щупая дно носком сапога. Он молчал, и в этой тишине слышались только плеск и далёкое скрипение чего-то большого и деревянного.

Я остановился, прижавшись плечом к влажному стеблю тростника. Глаза привыкали к сумеркам, и передо мной открылась картина, которая перевернула весь расчёт стана. Ворскла. Широкая, тёмная, она дышала туманом. На воде качались плоты, связанные толстыми брёвнами, гружёные мешками с мукой и ящиками. У дальнего берега, в тени ольховых зарослей, стоял длинный шведский баркас. В нём горел одинокий фонарь — жёлтое пятно, отражавшееся в чёрной глади. На берегу ходили люди. Ни ватажников Хьельма, ни оборванцев из слободы. Синие кафтаны. Шведские солдаты регулярного войска.

Стан оказался перевалочным узлом. Мука уходила водой, прямо в тыл шведской армии, минуя все сухопутные кордоны и дозоры Клокова. Розыск превращался в войну снабжения. И груз уже уходил.

У причальной сваи баркас медленно отваливал от берега. Гребцы налегали на весла, корма отходила, натягивая канаты. Ещё десять минут — и доказательство сети уплывёт навсегда. Лодок у нас не было. Догнать их было нечем. Пороха осталось на два выстрела, да и те могли выдать позицию. Бежать назад? Оставить врагу хлеб и остаться ни с чем? Нет.

Я повернулся к Кузьме. Он опустил Яшку в мелководье, тот вздохнул, привалившись спиной к твёрдому плечу друга. Лицо Яшки было белым, губы синими, но глаза горели живым огнём.

— Долг... ствол... я живой... — проскрипел он сквозь зубы, и эта шутка, сказанная через кровь и холод, ударила меня сильнее любого приказа. Отряд жил. Отряд помнил свои счета.

Я посмотрел на берег. Сухой верхний слой камыша торчал над водой, как соломенные копны. Ветер дул с берега на воду, ровный, сильный. Смола. Её запас лежал в склянке у Кузьмы, за пазухой. Одежда на нас была мокрой, бесполезной для поджога. Но тростник... Тростник мог гореть.

— Смола есть? — спросил я тихо, перекрывая шум воды.

Кузьма молча достал запечатанный сосуд.

— Тогда тростник. Сухой верх. Ольха на шесты.

Я указал левой рукой на полосу берегового камыша, идущую вдоль фарватера.

— Подожжём берег. Дым и огонь лягут на фарватер. Баркас не сможет пройти сквозь дым, не потеряв управление. Гребцы остановятся. Мы возьмём груз, когда они выбросятся на мель или причалят к нам.

Мокшан обернулся, его лицо исказилось тревогой:

— Нас самих видно будет. Как мишень.

— Пусть видят, — ответил я, чувствуя, как пульс отдаёт в висках. — Пусть знают, что мы здесь. Пусть Хьельм видит, как горит его хлеб. Следующий раз приходим не смотреть.

Кузьма взял трофейный топор ватажника — на минуту, вместо своего боевого, — а рядом встал Прокоп. Я руководил рубкой голосом и лёгким жестом левой руки, через боль: обе мои руки были повреждены, потому ни одну из них я не нагружал. Первый удар пришёлся по сухому стеблю камыша. Второй. Третий. Пучки тростника падали на землю. После рубки Кузьма вернул трофейный топор на темляк мне и взял свой. Прокоп вылил на собранные связки единственную склянку смолы — целиком, до дна, без остатка. Огниво Клокова я подал ему левой рукой, едва разжав пальцы. Прокоп опустился на корточки и принялся высекать искры в собранный сухой верх камыша; тот затлел, задымил, и Прокоп раздул его до первого огонька. Огонь вспыхнул мгновенно, рыжий, злой, жадный. Пламя лизало сухие метёлки, поднимая столб искр в ночное небо. Дым валил густой белой стеной, по ветру, прямо на реку.