Сергей Жарковский.

Эта тварь неизвестной природы



скачать книгу бесплатно

– На, салага, спрячь себе поглубже!

Вадим сунул колобок с кольцом в желудке («Счастливый пирожок!» – пискнул из-за переносицы Бубнилда) в набедренный карман. Значит, вот так в Зоне с золотом.

– Запомни, салабон: золото как громоотвод в Зоне. Громоуловитель. А молнии тут знаешь какие бывают? Потом, если вернёшься, поспрашивай у своих учёных. Кто жив остался. Цепочки, крестики есть?

И Петрович допил чай залпом.

Вадим покачал головой.

– Никак нет.

Башкало хохотнул.

– Слушать на инструктажах надо ушами, а не… Ж-женатик… – сказал Петрович на обычной громкости. – С вешками тоже так было: делали-то их из прутка поначалу, пока кровью не умылись… Ну что тебя сюда понесло, ёпэрэсэтэ, женатый человек?

Вадим молчал. Ещё (всего!) два месяца назад ни один человек в мире не смог бы убедить его вернуться сюда. Ни за деньги, ни за самую Родину. Он был счастливым телезрителем всего два месяца назад, он подползал на коленях к телику, чтобы пальцем на экране показать Майке, что вот это вот горит хлебозавод, мы там хлеб получали, ну а американцы вот тут пропали, я как раз тут и служил… Он был счастливым телезрителем. Полигон («Капитан Житкур!» – влез Бубнилда) дал ему деньги, судьба («Сумасшествие твоего папаши!» – влез Бубнилда) дала ему Майку, Майка дала ему Катёнка, и на ужасы Капустина Вадим согласился бы смотреть только по телевизору. Лёха-Хохол давился слезами, когда летом восемьдесят шестого читал им письма из Киева про радиацию, про радиометры по блату, про ментов в целлофане. Но никогда Вадим и слезинки бы не уронил из-за катастрофы на Полигоне. Он его ненавидел и боялся. А сейчас это была единственная надежда. Которую он ненавидел и боялся.

Оказывается, всё это время Петрович ждал ответа.

– Молчишь? Молчишь – торчишь, салага. Ладно. Так. Вот как мы поступим в связи с подвигом товарища прапорщика… – Он пожевал губами. – В общем, группа, слушай мою команду. Продолжать выполнение задания по разведыванию и провешиванию безопасного трека к «двадцать девятой площадке» и обследования состояния ядерного оружия по увиденной возможности такового обследования, мы теперь не можем. Без вешек и сами оттуда не выберемся, и для других ничего не оставим. Спасибо тебе, Вася, ещё раз. Меняем маршрут. Запасной вариант. Курим, и пошли.

Петрович достал редкость нынешним летом – свежую пачку «Родопи», распечатал, закурил. Обёртку аккуратно скатал в шарик («Колобок!» – пискнул Бубнилда) и сунул в костёр. Щепки уже прогорели и остывали, кругленько пылали синим только таблетки. Башкало шумно подышал носом и жестом попросил сигарету.

– Куда меняем-то? Что за запасной вариант такой, Николаич?

– А недалеко, товарищ прапорщик, – сказал Петрович, подставляя ему свою сигарету прикурить. – Как раз на все наши на три вешки отсюда отнырок. Разведкой для командования нам заняться не удалось… по твоей милости. Займёмся наукой, раз уж треки совпали. Да не марай бельё, Вася, тут недалеко. Недалеко и знакомо.

Тут моя нычка поблизости. Поделиться с тобой ей хочу. И с этим вот, новым.

– Во как… – сказал Башкало, затягиваясь. – Нычкой поделиться! Ус-сышься про войну…

Они курили друг против друга, стряхивали по очереди пепел в полностью уже спиртовый костёр. Это было тягостно, сосуще, безнадёжно-дуэльно, и Вадим опять плюнул на запрет базлать.

– Товарищ старший прапорщик… Разрешите ещё вопрос. Я по делу. Вот все эти… странные места… Гитики. Все они рядом с нашей техникой, с железной дорогой? Они же как бы только на технике зарождаются, верно?

Петрович засмеялся.

– Он тут в индейцев играет. Ох, дети, дети… Было верно, воин! И бинокли можно было использовать поначалу, и прицелы. Но теперь уже по вольной степи не погуляешь… А ты, значит, у нас такой, Свержин, мыслящий. За полторы тысячи целковых в месяц. Как ты сказал – «гитика»?

Вадим кивнул.

– «Пиджаки» в курилке спорили. Они невероятные места так называют. Гитика. «Наука знает много гитик». Такое выражение.

– Это Красная Армия у нас теперь называется, – сказал Петрович наставительно. – Весь личный состав полигона, что жив и не в психушке, сидит и читает, в рот нехороший, заместо устава научную фантастику! Во главе с товарищем генералом, начальником карантина. А ты ещё и к учёным бегаешь. Странный ты, Свержин. Хотя и с чутьём. И с равновесием хорошо… И стреляешь, говорят… Кожаный носок…

– Да я вообще-то вообще не читаю, – сказал Вадим, но его не услышали.

– Ага, он этот… Фенимор, мля! – подхватил Башкало.

– Вот тебе и фенимор… Странное с вашим призывом контрактным, – сказал Петрович. – Я слышал, через военкоматы вызывают дембелей отсюдошних сроков службы восемьдесят шесть – восемьдесят девять поголовно, и с ходу полторы тысячи в месяц предлагают. Так, Свержин? Просто из любопытства.

– И подписку о неразглашении берут, – сказал Вадим. – Пятнадцать лет строгого.

– Довели страну… – сказал Башкало неожиданно, но как-то в жилу, подведя черту.

– Ну, раз пятнадцать лет строгого, то отставить базлать, – сказал Петрович. – Ты докурил, Вася? А ты доел? Встали все. Свержин, возьми термос и набей его землёй. Пальцами утрамбуй, чтоб всклень! И пробкой сверху. И в сторонку аккуратно брось, а лучше катни. А ты, товарищ прапорщик Вася, дорогой мой человек, – на тебе по-прежнему вешки. Все три с половиной. Уговорил, сломанную я понесу. Но остальные ты уж не вырони, именем трудового народа тебя прошу. Собери в охапочку да баюкай. Нежно. Там будет что огородить.

«Со стопроцентной вероятностью приобретают опасные свойства металлические или стеклянные, цилиндрические полые, открытые с одной и более сторон предметы снаряжения и быта любой длины и диаметром более пяти сантиметров… – пародируя секретного инструктора в фехтовальной маске завыл Бубнилда. Вадим даже переносицу потёр, – как-то: порожние банки и бутылки, кружки, снарядные и зенитные гильзы, и прочие, тому подобные, объекты технологии…»

Вадим пихал в термос глину, а голос Петровича еле пробивался сквозь бубнёж маленького человечка в мозгу, и пока термос не наполнился «всклень», Вадим не сумел унять Бубнилду. К счастью, Петрович решил всё повторить, дождавшись приведения места привала в безопасное состояние.

– Внимание, группа. Слушай боевую задачу. От этой вот, – Петрович показал на «триста двадцать четвёртую», – есть отнырок от трека. Неизвестный командованию. Направление – туда. – Взмах тростью-посохом. – Метров четыреста по земной карте, а фактически километра полтора. Опять под насыпью. Место чудно?е. – Он почесал под подбородочным ремешком. – «Гитика» ты сказал, Свержин? Пусть будет «гитика». Покажу тебе настоящую гитику. Большую и сложную. Если вернёмся – не болтать, что видали. Башкало, это я тебе прежде всего говорю. Как раз пятнадцать лет и получишь.

– Слышь, Николаич, ты это, ты не гнал бы, ты притормози… – нервно начал Башкало.

– Рот закрой, Вася, руки твои дырявые, я при салаге тебе говорю. Порядок движения меняем. Свержин, идёшь рядом, полностью на «рисках». «Рискую» я, ты мне их подаёшь. Теперь дальше. На этом тречке будет место, где нельзя говорить, шуметь, топать, молиться. Ни звука! Смотришь только на меня и повторяешь каждое движение. Башкало, ты – десять стандартных позади всё время. Задача ясна?

Вадим кивнул. Бубнилда молчал в заинтересованной тональности.

– Так точно, мне ясно, – сказал Башкало, маясь. – Но ты бы объяснил хоть что, Николаич…

– Дойдём – сам всё увидишь. Не поймёшь – объясню дома. В Зоне – без вопросов, забыл? Вроде ты не первоход, Вася, – выразив в последней фразе удивление, сказал Петрович.

– Так там особо опасное что-то, я не понял? Приказ-то у нас выжить…

Петрович прекратил терпеть.

– Прапорщик Башкало, отставить базлать! Задача поставлена, ясна. Выполнять поставленную задачу. Тут везде особо опасно. И советскому народу ты, Вася, полторы тысячи в месяц по двести рублей за каждый выход отработать должен. Салага у нас, похоже, идейный, я по уставу живу, а ты что-то слишком много про деньги говорить стал последнее время. Всё, вопросов нет. Равняйсь, смирно. Вперёд, контрактничек. До моей команды порядок движения уставной. Шагом марш.

Вадим шагнул и упал в реку.

В реке было хорошо. И мир, через который текла она, был хороший. Тёплый, безопасный, навсегда домашний. О галлюцинациях новичков предупреждали неоднократно. Предлагалось всё происходящее в них запоминать и по возможности считать секунды объективного времени. Миссисипи-раз, миссисипи-два, миссисипи-три… А потом в обязательном порядке воспоминания описывать в отчёте. Медленная, не очень широкая река в джунглях. Тягучая река, мощная река, течёт издалека, давно, долго. Амазонка? Что это за джунгли? Откуда я знаю, сказал Бубнилда, что я тебе, специалист по джунглям, что ли? Река течёт величаво, как манная каша. Ощущение покоя и безопасности, мира во всём мире. А крокодилы и пираньи? Нет их здесь. Уж очень вода чистая и вкусная. Вверх по течению, в полукилометре от Вадима, река делала поворот (он воспринимал это как «река вытекает из-за поворота»), и из-за поворота вдруг показались какие-то доски, спасательные круги на стенах, удочки и открытые двери, всё сверкающее на солнце, белое, какое-то чеховское, дачное, как в театре. Вот так так, сказал Бубнилда, плавучий дом. Квадратный, как коробка, дом на плоту, с верандой, плетёными стульями, занавески в дверном проёме… Кто там сидит на веранде? Двое? Или один сидит, а второй у перил, в воду поплёвывает?

С поверхности непонятно.

Миссисипи-двести восемьдесят пять, миссисипи-двести восемьдесят шесть, считал Вадим прилежно.

– Свержин, стоп!

Вадима бросило обратно. Он остановился и сильно хлопнул себя ладонью по глазам, пытаясь протереть их.

– Стоп была команда! – всё-таки повторил Петрович. – Внимательней на треке. – Вадим слышал его шаги, вот Петрович приблизился и встал рядом справа. И только тут зрение словно прочистилось от речной манной каши, и Вадим понял, что чуть было не уткнулся в фирменный туман Зоны. Атмосферное сгущение.

А я увидал его ещё давно, секунд пятнадцать назад, сказал Бубнилда. Но ты заставляешь меня считать там, смотреть здесь, друзья с друзьями так не поступают! «Ой, заткнись!» – чуть не сказал вслух Вадим.

– Ну ты, бампер, как тебя, Свержин, внимательней нужно, – произнёс Петрович негромко и неожиданно незлобиво. – Видишь старую «риску», лежит? Бросаю рядом.

Небольшая гайка, на десяток метров лёту, с привязанной марлевой полоской, не очень длинной, прочертила пространство и вошла в туман. Туман мигнул, сразу, весь, всем своим телом исчезнув на мгновенье.

– Понял, как оно, фенимор?

Вадим полностью вернулся с реки. Исчез вкус воды на языке, стаяли острые телевизионные блики. Ещё секунду держалось автоматическое желание попрыгать на одной ноге, вытряхивая воду из ушей. (Кстати, да, набрал воды в ухо.) Полностью заработала краткосрочная память, и Вадим, сосредотачиваясь на реальности, сказал:

– Да. Вижу. Б-блин! Ну и дела. Тумана же нет на самом деле?

– Так точно. То-то. Вот этого, конкретного, – нет. Тут, короче, с глазами что-то делается. Вот такие места и подстерегают. Гитики, мать их. Врачи говорят – в мозгу скачок, что ли. Видим не так, иногда вообще не видим. Но чуйку у людей Беда проявляет особую, если повезёт. Если есть она – даже ты, первоходка, сразу отличаешь настоящий туман от… ну от того, что в мозгу. Но бывает и как сейчас – никакого тумана нет, ни в мозгу, ни в натуре, а всё равно дистанция реальной видимости – несколько шагов. И никакая чуйка не поможет. Вот отступи назад на шаг.

Вадим осторожно подчинился. Туман исчез.

– Нет тумана, а «риски» есть, правильно?

– Да.

– Даже не отступай, а так, телом назад отклонись на месте.

«Риски» исчезли.

– Понял? Обе нет. Фокус-покус. А они есть, я их отсюда вижу. Это называется «сморгнуть туман». Вот такая вот тварь неизвестной природы эта наша Беда-Матушка… Чуйка – чуйкой, а внимательность и осторожность – основное. Как на минном поле. Слушай, Свержин, – сказал вдруг Петрович, – ты ж женат, чего ты сюда попёрся, дурила? Дети есть? Сюда иди.

Вадим молчал. Петрович повернул к нему голову, взялся за козырёк и вздёрнул кепку так, что козырёк уставился в зенит.

– Есть. Дочка, – сказал наконец Вадим. Ну вот зачем ты, начальник? Чего ты вдруг доколебался?

Петрович покивал.

– Ты после дембеля пацан. Тут тащил, на полигоне. Лет тебе двадцать, двадцать два. Дитю годик-два? Ни жилья своего, ни помощи никакой, правильно?

– Товарищ старший прапорщик…

Петрович замотал башкой: молчать, щенок!

– С-слушай меня, дурак, – полушёпотом заговорил он. – Слушай, что тебе говорит старый старший прапорщик Петрович, я ж тебе в отцы гожусь. Вот что. Есть у меня знакомые в штабе карантина, давай актируем тебя по дурке, и в печку твой контракт, и бежи отсюда к дочке! Людей, бедованов, тут навсегда, пожалуй, заперли, а ты-то не местный! Беги отсюда, пока и вас не прописали навечно! Я тебе денег дам, пять тысяч! Я серьёзно. Если выйдем живые с выхода – беги со всех ног отсюда! Там, на Земле, такие дела завариваются, биржи, совместные предприятия, американцы тоже люди оказались, посмотрели мы на них тут… Голова на плечах у тебя есть, руки есть – проживёшь, и будет с чем начать тебе, с моей копейкой! Здесь – Зона, сынок, Матушка-Беда, смерть, без вариантов, или того хуже, тюрьма вокруг. Хуже войны здесь будет. Крови будет по локти. Дикий Запад, и вохра сверху.

По спине Вадима, под рюкзаком, прошло странное ощущение, как будто пальцем с нестриженым ногтем провели. Ощущение относилось к молчащему сзади Башкало. Молчаливый какой Башкало стал на этом маленьком «отнырке»… Почти даже деликатным.

– Ад здесь будет, – сказал Петрович. – Я по душе тебе советую, без подвоха. Жена, дитё, а ты сюда…

– Товарищ старший прапорщик… – опять сказал Вадим.

– «Николаич» мне говори… Ты не спорь! Ты не спорь! – Петрович сплюнул. – Морду кривит, смотри-ка. Я тебе дело говорю, парень, а ты морду кривишь… Я ж таких вот вас в Афгане только и делал, что хоронил, и в Зоне только и делаю, что хороню, а скоро стану сам вас убивать…

– Николаич, товарищ старший прапорщик. Спасибо. Я понял. Мне нужно быть здесь. Понимаете? Давайте дальше идти, товарищ… Николаич.

– Ты что, решил, я тебя на вшивость бабками проверяю сейчас, щенок? – зло спросил Петрович.

Вадим так удивился, что почти обиделся. В кои-то веки не заподозрил советского прапорщика в подлянке – и получил за это тут же. Петрович прочитал это и как-то ссутулился. Видимо, это было «извини».

В неуставную неловкость впёрся Башкало, которого, наконец, пробрало. Или замутило.

– Э, ну что вы там?

– И-э-эх, дети! – сказал Петрович очень не по-военному. – Ну и хер с вами. Вперёд, с левой ноги, к «рискам», обходим их я слева, ты справа. Не наступать. И дальше – молчим, понял, пацан? Башкало, отсюда молча продолжаем движение! Как понял?

– Я-то понял… – откликнулся Башкало.

– Ещё метров сто по карте, объективно полкилометра. Увидишь, как оно здесь бывает и что здесь есть. Нужно ему… – пробормотал Петрович не для Вадима, а себе под нос. А Вадиму сказал: – Думай! И вперёд пошли, давай, рядом.

Они подошли к цели через двадцать минут, израсходовав дюжину «рисок» и найдя столько же старых. Вадим отметил про себя, что Петрович так и не приказал поставить ни одной вешки. Справа так же тянулась железнодорожная насыпь, и всё было так одинаково и обычно, степь, пасмурное летнее небо, насыпь, но так длилось-длилось и тянулось-тянулось, что опять можно было вообразить себе от скуки, что они внутри «комбинированной съёмки», идут на месте на фоне барабана с накрашенным на нём пейзажем.

Цель обозначил собой труп. Или увенчал, как мог бы сказать Вадим, если бы он был начитанным парнем. Труп выглядел жутко. Вадим попытался понять, в какой позе человек умер. Груда переломанных костей в ОЗК. В одном комке. Вадим изменил позицию, сделал шаг вбок, Петрович бормотнул машинально: «Аккуратней передвижения». Вадим понял. Погибший сидел спиной к ним, вытянув ноги, и ноги эти, словно пластилиновые, размазаны огромным пальцем по земле на пять метров вперёд, обрывки ткани штанин, целые носки шерстяные, сплющенные ботинки. А голова в собачьей шапке провалена в торс. Над шапкой торчит погнутый ствол АК-47 с презервативом на пламегасителе, как делают богатые американцы. Руки, как у сломанной марионетки, лежали, по сторонам сплющенного торса, ладонями вверх, будто человек, умирая, всплеснул руками, и они оторвались от плеч.

– Кто это? – спросил Башкало негромко.

Петрович ответил не сразу, и ответил поверх исполняемой работы по обследованию местности. Присев и оглядывая ближайшие к ним метры квадратные степи, сказал через минуту-полторы:

– Знакомьтесь. Кандидат в доктора наук Малютин Лёха. Москвич. Совершили мы с ним открытие. Впервые в мире обнаружили и исследовали участок гравитационной локали аномальной, сука, интенсивности и этого… вектора направления. Тоже, сука, аномального. Вроде всё правильно сказал. Ну, здорово, Лёша-кандидат… Главное, говорит мне: понимаете, товарищ Петрович, всё дело в марле! Мы же, говорит мне, не в вакууме, гайка изначально тяжелей, поэтому, говорит, горизонтальный, что ли, вектор аномальной гравитации успевает… ну, схватить марлю и потянуть, как я его понял. И плотность воздуха. И это возможно увидеть невооружённым глазом. Это, говорит, мы и должны зафиксировать. Вы сейчас будете бросать, а я всё сфотографирую… Лёша называл эту штуку «прокруста». Был такой древний грек-садист. Мы здесь с ним, то есть с Лёшей, были четыре раза. Обжились даже… Вон наше кострище… Приборы таскали, да впустую. Всех измерений у Лёши и вышло – пружинные весы работали, дымовухи, пёрышки гусиные да марля на «рисках». А какие-то ящики с электричеством – ни черта. Да вот ещё фотоаппарат. Тогда можно было оптику, не сжигало глаза. Но фотоаппарат-то Лёху и погубил… Ладно. Группа, свободно. Обозначаю пределы безопасности. Вот отсюда – вот досюда. Кострище. Безопасно. Левее пятнадцать метров – неизвестно. Поняли?

– Так точно, – хором вразнобой сказали Вадим и Башкало, и старший прапорщик вытащил свои королевские «родопи» и угостил Башкалу. Покуривая, Петрович продолжил:

– Но всё равно Лёха тетрадок десять по девяносто шесть копеек тут исписал. А их, видишь, теперь и достать нельзя… – Петрович закашлялся. – Они в рюкзаке у него… По два, по три дня тут жили. Стульчик Лёха с собой таскал.

Вадим заметил стульчик: складное сооружение из стальной проволоки с мокрым брезентовым сиденьем.

– Он погиб, меня под следствие. Пришлось сюда особиста сводить, чтобы не сесть за убийство ведущего научного сотрудника. Ещё полгода назад за потерю бойца в Зоне посадить могли, знаешь такое, новый? Пьёт сейчас тот особист… Начерно, до смерти. Говорят, вплоть до увольнения судом офицерской чести. И докладные пишет на обивке палаты. Пальцем.

– Ну понятно, Николаич, – сказал соскучившийся Башкало. (Интересно, у него от усов рвотой не воняет? – подумал то ли Вадим, то ли Бубнилда. Свербело в носу от присутствия Башкалы.) – Мы полюбовались, – продолжал Башкало, счищая пепелок с сигареты мизинцем. – Земля пухом, кости всмятку. А нас зачем сюда притащил? Гуся нашего попугать? Я же всё слышал, как ты ему пять тысяч сулил. И акт по дурке. Макаренко.

– Слышал, говоришь? – переспросил Петрович. – Ну, слышал и слышал. Бывает в Зоне. Шёпот, как в церкви. Поэтому тут так важна деликатность. Знаешь, Вася, как в тюремной камере?

Он вдруг хлопнул Башкалу по плечу, сжал плечо своей граблей и рывком развернул куска к себе, едва своей сигаретой не угодив ему в глаз.

– Нет, Вася, мы сюда не за тем пришли, не за страхом. Будем мы сейчас науку делать, понял? Что Лёха не сумел, а мы сумеем. Тут не в тяжести дело, тут другое. Ценное. Ты поймёшь.

Прапорщик Башкало вырваться не пытался. Он даже и не испугался видимо. Он курил, поднося к усам сигарету сбоку и выдувая дым в сторону, и глаз не отвёл.

– Лёша-кандидат одну штуку высчитал и мне объяснил, хочу я её проверить, наконец, – сказал Петрович. – Если он верно придумал – денег зашибём. Учёные удавятся. А ты, Вася-куркуль, мне поможешь. Проверить.

Послышался звук мотора. С той стороны насыпи, с бетонки. Вадим бросил смотреть на театральную сцену «кто кого перепузырит» и даже на носки привстал, пытаясь разглядеть едущий механизм.

– Товарищ старший прапорщик!.. Едет кто-то!

А ехал мимо них пятичасовым рейсом ровно три года назад, летом тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года автобус ЛИАЗ, пассажирский транспорт в\с 20224. В этом автобусе сидел рядом с доктором Вяткиным сам Вадим, рука у него была сломана, болела до белых точек в глазах. Везли его, рядового черпака, в госпиталь, и не помнил он сейчас, но показалось ему тогда сквозь боль, что за насыпью какие-то три фигуры стоят вооружённые, но автобус тряхнуло, фигуры пропали, рука болела, и Вадим забыл, забыл, забыл о них…

Вадим очнулся.

Прапорщик Башкало лежал на земле навзничь, спокойно смотрел на нависшего над ним Петровича и продолжал курить окровавленным ртом. Вадим замер. Драку он пропустил напрочь. Противостояние из партера длилось, наверное, ещё с минуту. У Башкало кончилась сигарета, дотлел до фильтра аргумент. Он поднёс его к окровавленным усам, уголёк упал с фильтра, пшикнул в крови, Башкало скривился, сплюнул в сторону и раздавил фильтр пальцами.

Старший прапорщик Николай Николаевич по фамилии Петрович, стоя над ним, молчал.

– Товарищ старший прапорщик!.. – сказал Вадим. – Автобус вроде проехал.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7