
Полная версия:
Л.Г.Синичкин. Морские рассказы
Наша участь – бесконечность схожих происшествий.
А чтоб не сорвало крышку у котелка, надо срочно найти себе занятие на время между работой и сном. Спать по двенадцать часов в сутки – не вариант.
И тут уже кто на что учился. Кто плетёт мочалки из канатного пропилена, кто учит приёмы каратэ по замусоленной копии самоучителя, кто точит из нержавейки самопальные блесны на рыбалку, кто конспектирует «Метафизику» Аристотеля. Главное – процесс.
На нашем пароходе основным отхожим промыслом был преферанс. Играли практически все, разбившись по лигам соответственно мастерству и увлечённости.
Я со своим, как мне казалось, неплохим студенческим опытом, оказался очень средним игроком и за первый месяц проиграл свой месячный оклад.
Но зато стараниями моего непосредственного начальника и, возможно, лучшего преферансиста всей нашей конторы я по-настоящему открыл для себя преферанс во всей его красе.
Разборы полётов после каждой партии кардинально изменили мои взгляды на игру. Эти публичные семинары слушали многие, но оказался не в коня корм, в плюс они пошли только мне. Уже в следующем рейсе, когда самого сенсея не было, я на пароходе обыграл всех, с лихвой вернув проигранные в прошлом деньги. Но на наличные играли не для наживы, а чтоб дисциплинировать игроков, ну и придать при этом игре немного азарта.
Пришло осознание не просто стратегии и тактики игры, но и её философии.
Лучший в игре не тот, кто выигрывает, а тот, кто не проигрывает.
Да и с хорошей картой выиграть немудрено, а вот не проиграть с плохой картой – это уже надо суметь.
Стал понятен подлинный смысл, казалось бы, всем известных картёжных присказок, вроде «хода нет, ходи с бубей». А с чего ходить то, если бубей нет?
Вообще в те докомпьютерные времена послевахтовая пароходская жизнь бурлила, не то что теперь: все сидят по каютам, уткнувшись в мониторы. (Монитор, между прочим, на морском языке – это небольшой бронированный корабль с мощной артиллерией).
Мы даже делали неформальную рукописную партийную стенгазету с фельетонами и карикатурами, имевшую бешеную популярность не только на пароходе, но и на берегу, в конторе.
Кроме преферанса, я успел побывать в разное время в чемпионах парохода по забиванию козла, шиш-бешу и быстрым шахматам.
А ещё суперпопулярная самопальная игра с кубиками и фишками, рождённая где-то в недрах машинного отделения, с милым для русского уха названием «мандавошка».
И сейчас кое-кто из домочадцев подтрунивает надо мной, глядя, как я всерьёз режусь с внуками-школярами в карты или домино. Всё пропьём, но флот не опозорим.
Пройдя маршрутом вдоль Камчатки и по периметру Анадырского залива, немного задержались в акватории Берингова моря, плетя паутину вдоль и поперёк из геофизических профилей.
Было прикольно, пересекая линию смены дат, ощущать себя то в прошедшем, то в будущем дне. Любители фэнтэзи могут сами пофантазировать на эту тему.
Я же, каюсь, не поленился подняться в полночь на верхнюю палубу под грот-мачту, чтобы ощутить себя, может быть, самым первым человеком на Земле (ну ещё вахтенный штурман на мосту), встретившим новый день.
***
Между делом пролетел месяц похода на Севера.
Организмы просили праздника или хотя бы водки, а судовой дизель – свежего машинного масла и солярки.
Крайним на всём северо-востоке и ближайшим к нам портом была бухта на юге Чукотского полуострова. Туда мы и рванули из последних сил с крейсерской скоростью двенадцать узлов, если верить судовому лагу.
Так как беспристанище было нашей кармой по этой жизни, то, бросив якорь на внутреннем рейде бухты, заказали танкер с соляркой для ледокола и рейдовый катер для страждущих организмов.
Ближе к обеду упёрлись наконец ногами в твёрдую землю.
На берегу залива, окружённого хороводом сопок, стояло полтора десятка трёх-пятиэтажных домов вперемешку с какими-то ангарами. Деревьев не было совсем.
И если траву и мох перекрасить в красно-жёлтые цвета, этот пейзаж вполне подошёл бы для каких-нибудь марсианских хроник или похождений сталкеров.
От северного минимализма и полупустых улиц, которых, в сущности, и не было, от кислородного коктейля внутри огромной зелёной чаши с голубым дном, в которой мы оказались после месячной бортовой качки и грохота компрессора на корме, даже слегка повело.
Мы, конечно, не конкистадоры и увидеть здесь золотые копи Маракайбо не ожидали (не путать с Бодайбо), но как исконно русские бродяги на лабаз с трактиром надежду имели.
Пишу обычно под свободно льющийся музыкальный поток, там всё перемешано: классика, джаз, рок. И, как это часто необъяснимо случается, напечатанная строчка сливается с музыкальной.
Вот и сейчас: знаменитая «Riders on the Storm» в версии Apollinare Rossi.
Именно под эти звуки в прозрачном эфире мои герои бродили по этому крайнему на земле осколку цивилизации.
Как говорил наш начальник в немецких ботинках: «Я своей саламандрою чувствую, что идём не туда».
Но мы дошли. Туда.
ПиПеЦ – Пиво, Пельмени, Цельных три поселянки городского типа с положительной грудью в белых передниках. Именно на этих трёх составных частях материализма держалась точка общественного питания, обнаруженная нами почти по центру.
Небольшой зал с барной стойкой и длинный деревянный стол со скамьями по бокам. Старая продавленная тахта в подсобке и купленная в соседнем магазине водка закрывали последние вопросы.
С табличкой «Обед. Санитарный час» закрылась и входная дверь, отрезав пути к отступлению ватаге страждущих морских геофизиков.
Вот только мы с Иванычем остались по эту сторону. Наши экзальтированные забубённые души жаждали пару марьяжей в прикупе в обстановке камерного уюта в стиле блюззз.
Затарившись в находящемся тут же гастрономе парой бутылок коньяка, венгерским вином и сладостями на десерт, двинули на повторный обход окрестностей.
И тут совершенно неожиданная встреча.
Ленин в заливе: «Верной дорогой идёте, товарищи!»
То ли сквер, то ли пустырь, а на двухметровом постаменте стоит вождь мирового пролетариата – метр с кепкой.
Глядя на Ильича, только здесь я осознал подлинный смысл этого выражения. Высота скульптуры на постаменте «в полный рост» вместе с кепкой была не больше метра. Полный сюр.
Замыкая круг, вернулись к гастроному, пивная-пельменная подозрительно затихарилась, а нам навстречу провидение послало аборигена в кирзачах и телогрейке, которого мы и взяли в оборот.
Предъявив в качестве пароля бутылки с коньяком, предложили ему свести нас на явочную квартиру с радисткой Кэт, а лучше двумя.
Тот, сразу распознав в нас своих, без лишних вопросов повёл в соседний дом, хотя, конечно, здесь все дома были соседними.
Открыла блондинка в кудрях и рюшечках, пампушка-хохотушка с ярко красными коготками.
Пока хозяйка сервировала стол, абориген накатил стакан коньяку и убыл, куда шёл.
После первой за знакомство и второй за присутствующих и пока ещё нет дам, хозяйка привела соседку. Брюнетка в кожанке-косухе с шикарными ягодными местами, завёрнутыми в джинсу, активно поддержала наше культурное мероприятие.
Шарманка скрипела, бутылка вертелась, я что-то бренчал на гитаре.
Мы играем в городской роман
С белокурою лахудрой.
Потом хозяйка пошла с сенсеем показать ему свой диван.
Потом соседка и меня потащила по этому экскурсионному маршруту.
Ещё раз сходил в гастроном. Стирал пальцы о струны.
Звенели хрустальные бокалы. Скрипели диванные пружины.
За час до полночи последним рейсом рейдовый катер закинул нас на борт ледокола.
Затаренный, как и мы, по ватерлинию водой и солярой, наш кормилец был готов к северам.
Утром с тяжёлой головой, но с лёгкою душою рванули на норд-ост в Берингов пролив.
***
Пока огибали мысом Дежнёва с востока Чукотку в поисках кромки северных льдов, была возможность уделить больше внимания своей второй страсти, которая захватила меня в рейсе с головой, помимо карт.
Всё свободное от работы и преферанса время я проводил в амбулатории.
Я почти заболел. Хронически и, как оказалось, неизлечимо.
Виноват был студент-медик, которого взяли врачом на рейс
Точнее, его бобинный магнитофон и три десятка катушек магнитофонной ленты к нему.
Есть мазь Вишневского, микстура Павлова, капли Зеленина.
Но заговор от Владимира Высоцкого оказался куда забористее и гуще.
Я впервые услышал его концертные записи, и они крепко зацепили и душу, и мозги на всю оставшуюся жизнь.
Должен честно признаться, что до этой встречи в судовой амбулатории творчество Высоцкого проходило как-то мимо меня. Да, были песни из фильма «Вертикаль», была пара пластинок. Но hard-rock задвинул это всё куда-то на третий план.
Хотя Высоцкий был рядом.
На первом появившемся на нашей улице почти портативном магнитофоне была песня про Тау-Кита: «…то явятся, то растворятся». Оказывается, это Высоцкий.
Одна из первых разученных мной на гитаре песен была «Звезда»: «С неба упала шальная звезда прямо под сердце». Пацаны пели во дворе, оказывается, это тоже Высоцкий.
Высоцкий даже физически был рядом.
Когда я учился на третьем курсе института, он был несколько дней в нашем городе, дал кучу концертов, в том числе и на стадионе, сделал знаменитую теперь запись на городской телестудии. Как потом выяснилось, мой родной дядька, работая таксистом, на своей Волге целый день возил Высоцкого по городу.
А я в это время прогуливал лекции, хлебал портвейн, тискал девок, тащился от «Return To Fantasy» и «Come Taste The Band».
Конечно, такому мощному воздействию на меня стихов Высоцкого способствовала окружающая обстановка: холодный свинцовый океан, зелёные сопки и серые вулканы, проходящие мимо красавцы пароходы, наш чёрно-жёлтый трудяга ледокол.
И в первую очередь живущие и работающие вокруг люди.
Фактически всё это и был непридуманный мир Владимира Высоцкого. У него – в стихах на магнитных плёнках, у меня –перед глазами и в душе.
От границы мы Землю вертели назад –
Было дело сначала.
Но обратно её закрутил наш комбат,
Оттолкнувшись ногой от Урала.
Наконец-то нам дали приказ наступать,
Отбирать наши пяди и крохи,
Но мы помним, как солнце отправилось вспять
И едва не зашло на востоке.
Мой дед двадцать второго июня, ровно в четыре часа, в чине политрука и должности командира гарнизона крепости встретил войну на границе…
А в сорок пятом решением чрезвычайной тройки по пятьдесят восьмой пошёл этапом через Ванино и Магадан на десятку на Сусуман.
Я успеваю улыбнуться,
Я видел, кто бредёт за мной.
Мы не успели, не успели, не успели оглянуться –
А сыновья, а сыновья уходят в бой!
Мой тёзка, двоюродный дед, за плацдарм на правом берегу Волги в Сталинграде получил «Славу», а его сын в девяностые на берегах Сунжи получил «Героя».
Стал метро рыть отец Витькин с Генкой,
Мы спросили: «Зачем?» – он в ответ:
Мол, коридоры кончаются стенкой,
А тоннели выводят на свет!
Мой отец пацаном прятал раненых красноармейцев в погребе, видел подожжённую фашистами родительскую хату, а потом, с шестнадцати годов, закурив беломорину, встал к токарному станку. Его железное рукопожатие и в семьдесят лет мало кто мог выдержать.
Куда б ни бросило тебя, где б ни исчез,
Припомни вальс: как был ты бел – и улыбнёшься.
Век будут ждать тебя – и с моря, и с небес –
И пригласят на белый вальс, когда вернёшься.
Мои бабки, запорожские казачки с Тясмина, пережили войну и тот самый голодомор, сберегли своих детей и дождались любимых мужчин.
Иван да Марья пережили разлуку почти в пятнадцать лет.
Так уж вышло, что записанные тогда в судовой амбулатории магнитные ленты с концертами Владимира Высоцкого через десяток лет трагически погибли.
Но с того северного рейса Высоцкий всегда где-то рядом.
Вот и сейчас, когда пишу эти строки, три десятка виниловых дисков с его стихами и песнями в шкафу прикрывают мне спину.
Корабли постоят и ложатся на курс,
Но они возвращаются сквозь непогоду...
Не пройдёт и полгода - и я появлюсь,
Чтобы снова уйти,
Чтобы снова уйти на полгода.
***
Прошли между Азией и Америкой в Чукотское море.
На полученной карте ледовой обстановки чистая вода клином уходила на северо-запад.
Три замеса в преферанс – и носом уткнулись в ледяное поле.
Согласно плану работ, должны были развернуться и направлением на Берингов пролив потянуть геофизический профиль.
Отцы-командиры решили не пороть горячку и дождаться утра по судовому времени, хотя вокруг стоял полярный день.
А начальник партии, спустившись в лабораторию и подсев к записным картёжникам, затянул удивительные, мне абсолютно неизвестные, куплеты.
Здравствуй, лагерь Шмидта,
Здравствуй и прощай.
Вы зашухерили пароход «Челюскин»,
А теперь награды получай.
Если бы не Мишка, Мишка Водопьянов,
Не видать бы вам Москвы.
Сидели б вы на льдине, словно на перине,
И кричали: «Мама, помоги!»
Потом выясняется такая вещь.
Эти, так сказать, сатирические куплеты были озвучены не просто так, а по поводу.
А повод наши предводители нашли, когда на капитанском мостике обозрели окрестности и обнаружили, что на прямой видимости милях в двадцати на северо-запад показался остров Врангеля – заполярный заповедник и круглогодичная полярная станция.
Факт такого неожиданно близкого соседства вкупе с многочисленными историко-географическими аналогиями вспенили кровь у начальников, адреналин ударил в темечко, и эти оба два, как водится на Руси, бродяги-авантюриста решились на десантную операцию. Которая, само собой, не предусматривалась проектом морских геофизических работ, и необходимости в которой, естественно, не было.
Захотелось.
И вот здесь-то пароход «Челюскин» очень даже при чём.
На Руси испокон веков так. Кого надо бы посадить за разгильдяйство и самоуправство, того награждают и прославляют, чтоб не выносить сор из избы и прикрыть свою задницу.
А того, кто чётко придерживается уставов и инструкций, наоборот, обвиняют в отсутствии патриотизма и революционного порыва.
Товарищ Шмидт (возможно, глава тайного синдиката детей лейтенанта Шмидта?) в угоду своим амбициям первопроходца на волне всемирного коммунистического энтузиазма, набив полный пароход женщинами и детьми, попёрся через Северный Ледовитый океан на восток.
И ладно бы на ледоколе или хотя бы пароходе усиленного ледового класса – так нет. Мало того, когда вмёрзший во льды «Челюскин» всё-таки вынесло в конце концов через Берингов пролив в Тихий океан, товарищ Шмидт отказался от помощи пришедшего на подмогу ледореза «Фёдор Литке» (предтече нашего ледокола).
Офигевшие от такой комиссарской наглости морские начальники Нептун, Посейдон и примкнувший к ним Водяной повернули море вспять, и льдину с вмёрзшим в неё «Челюскиным» снова утащило на север, где тот и затонул, получив пробоину в борту.
Представьте первый полёт на Марс.
Космонавт берёт с собой в ракету беременную жену, детей, тёщу с мопсом и двух корешей по гаражу для компании.
От перегруза космолёт дотягивает только до обратной стороны Луны и шлёпается в кратер.
Дежурными луноходами ульяновского завода, приписанными к местному отделению, экспедицию вертают взад, где, целуя взасос, всех участников награждают медалями за спасение мимо пролетающих. Бред.
К слову, лейтенант Шмидт, личность психически неуравновешенная, меняя флота и моря, то увольняясь, то возвращаясь на морскую службу, только раз получив под своё командование пароход, тут же посадил его на мель.
Лейтенант Шмидт, товарищ Шмидт, Шура Балаганов, Паниковский…
– А Козлевич?
– Кто такой Козлевич? Я не знаю никакого Козлевича!
Между прочим, через год после гибели «Челюскина» ледорез «Фёдор Литке» без лишней помпы в рабочем порядке прошёл за одну навигацию северным морским путём с востока на запад от Владивостока до Мурманска.
И одну из первых советских экспедиций на остров Врангеля забрасывал всё тот же «Фёдор Литке».
Так что можно понять азарт моряков и геофизиков, оказавшихся в нескольких милях от острова Врангеля на борту ледокола «Фёдор Литке». Это как два туза в прикупе!
Корабельное беспристанище – наша судьба, но, подминая тупым чёрным носом белые ледяные поля, дрожа всем корпусом от запредельного напряжения, адмирал Фёдор Литке шёл на рандеву с адмиралом Фердинандом Врангелем.
Меня терзают смутные сомненья: а знала ли наша контора и сам Севморпуть о нашем ледовом походе?
Разогнав бродящих по окрестностям белых медведей, мы всё-таки пробились до чистой воды у самого берега и, бросив якорь, спустили мобот.
По существующей у них традиции островитяне разрешали первому за навигацию пароходу высадку на берег.
Так что мы тут подсуетились как нельзя кстати.
Десантировавшуюся толпу геофизиков и примкнувших к ним моряков полярники встретили весьма радушно: презентовали брошюрки по истории острова и разрешили отовариться в местном лабазе – по бутылке водки и шампанского на каждого.
Естественно, завершая дружеский визит, мы расположились на берегу у памятного знака – флагштока в честь первооткрывателей, где и употребили всё недавно закупленное под тосты в память о русских первопроходцах, известных и забытых, и за здоровье их потомков, бродяг безбашенных и неприкаянных. За неустанные поиски пристанища.
Ну а потом, сменяв нашу свинину на их оленину, погудев на прощание в белом арктическом безмолвии, двинули обратно под удивлёнными взглядами белых медведей: а чё приходили-то?
Пробившись до чистой воды, приступили наконец к той исторической миссии, ради которой всё и затевалось.
Первые километры региональных геофизических профилей в восточной части русской Арктики.
Неспешно, со скоростью не более десяти километров в час, дошли до мыса Дежнёва, а затем проливом опять в Берингово море нарезать профилями целинный шельф
Как в дальнейшем оказалось, я умудрился этими самыми геофизическими профилями опутать всю Россию, успев поработать на всех тринадцати морях, омывающих её берега.
Причём так совпало, что начинал я с востока, дойдя до Чукотского моря, а заканчивал с запада – до Восточно-Сибирского. Круг замкнулся.
Даже если бы жизнь не случилась,
Всё равно был бы здесь.
***
Перед неизбежным возвращением в родной порт снова зашли на Чукотку. Визит в бухту теперь уже не вызывал былого ажиотажа. Основная масса трудящихся чётким шагом по трое в ряд промаршировала до винно-водочного отдела гастронома и, завершив там подготовку к недельному переходу домой, в таком же омерзительно трезвом состоянии вернулась на пароход. Сбивают со следа!
На берегу выяснилась удивительная вещь. Оказалось, что по субботам, вечерами, местная рабочая столовая прикидывается цивильным заведением: под аккомпанемент магнитофона «Ростов-102» за столиком под нехитрую закуску можно прикупить спиртосодержащее в ассортименте.
А сегодня как раз суббота. Black Sabbath. Heaven And Hell.
Тот, кто любит жизнь – не грешник.
Конечно, мы с Юркой Слоником оставить без внимания сей вопиющий факт суровой высокоширотной действительности не могли. И, прихватив для комплекта ещё одного инженерно-технического работника, Вову Никотина, двинули приобщиться к культуре праздников народов севера в отдельно взятом питейном заведении.
Вечер в стиле минимализма. Выбеленные стены. Четыре-пять столиков, не обременённых скатертью. Зато есть официант с меню и винной картой в устной форме.
На магнитофонной катушке чёткий и неспешный текила-драйв.
Creedence Clearwater Revival. Oh, Susie Q!
На второй бутылке коньяка пришло второе дыхание. Обозревая окрестности, с удивлением обнаружил, что за соседними столиками скучают слабо охваченные вечерней программой барышни, разномастные и разнокалиберные.
У нас с корешами сегодня чисто мальчишник, но воспитание не позволяет смотреть на это безобразие без сострадания. Заказал на все столики по бутылке шампанского. Без шума и пыли.
Как-то под стакан партийный начальник поделился мнением своей жены обо мне после нескольких совместных культурно-массовых мероприятий: «Сразу видно мужчину с Кавказа!»
Расшифровки не было. Да я об этом и не заморачиваюсь. Помню только, что пили тогда под новую песню Розенбаума:
Гулять – так гулять.
Стрелять – так стрелять.
Летать – так летать.
Я им помашу рукой.
Так, к слову. Почти все наши, те, которые Наше Всё, каждый, конечно, по-своему, прошли огранку Кавказом. И Пушкин, и Лермонтов. И Толстой, и Грибоедов. И Маяковский, и Высоцкий.
Тут недавно одна дама написала, что все мужчины делятся на южан и северян. Северяне спят с теми, кого любят, а южане любят тех, с кем спят.
Мало того. Та, с которой сплю я, увлёкшись детективами Джоан Роулинг, теперь утверждает, что я очень похож на Корморана Страйка. Только у меня ног больше.
Ну хорошо хоть не на Джона Сильвера, хотя он тоже ещё тот морской бродяга.
Между тем в предвкушении третьей бутылки, с удивлением констатировал отсутствие в наших рядах Слоника. И хотя его пристрастие к беломору было всем хорошо известно, нынешний перекур что-то затянулся.
Желая совместить свой smoke break с поисками Юрки, мы с Никотином двинули на выход. Стоящие на ярко освещённом крыльце аборигены, отвечая на наш вопрос, только махнули рукой куда-то в пустоту. Словно два акванавта в маракотову бездну, шагнули мы со ступенек в густую кромешную темноту.
Именно две бутылки коньяка на троих оказались той необходимой мерой, чтобы Бахус прикрыл нас своим зелёным плащом. Иначе забили бы сразу. Переступив черту между светом и тьмой, мы оказались под шквалом ударов, невидимых, но хорошо ощутимых. Только благодаря алкоголю расслабленное тело позволяло как-то амортизировать силу и не упасть сразу.
Чисто на автомате кулаки полетели куда-то в пустоту, через раз натыкаясь на невидимую субстанцию, местами мягкую и тёплую.
В движении наше спасение.
До тех пор, пока на пульсирующий висок, задававший ритм на жизнь в такт неспешно бежавшей по кругу секундной стрелке, не обрушилось что-то жёстко-железно-деревянное.
И окружающая тьма сомкнулась с мраком внутри.
Бейсболом тогда не увлекались, вокруг ни деревьев, ни заборов – ещё одна загадка крайнего севера.

