Хозяин ветра

– Ну как хошь! Тогда бывай! – старик махнул рукой, и грузовик взревел. Скоро от него осталось лишь облако пыли.

Глава 3. Там, где скисло время

Грузовик скрылся за поворотом, оставив Костю наедине с наступающими сумерками и нарастающим чувством тревоги. Ночь надвигалась, и путешественник решил найти место для ночлега. Это стремление привело его к покосившейся избе, безнадежно черневшей на фоне вечернего неба. Ее силуэт, изломанный и уродливый, напоминал сгорбленную фигуру, застывшую в ожидании. Он постучал, и глухая тишина стала еще более напряженной: казалось, сама изба затаила дыхание.

Дверь открывалась медленно, мучительно. Секунды растягивались в вечность, наполненные лишь звуком – учащенным, хриплым дыханием, доносящимся из темноты. Наконец, в узкую щель выглянул мутный глаз. Пахнуло воском, сушёной мятой и старостью:

– Чего надоть?

– Мне бы переночевать. В Чернолесье иду: турист я, – последние слова Туманов произнес несколько неуверенно.

Мутный глаз в щели не моргнул. Он так и застыл, вперясь в Костю. Дыхание из-за двери на миг остановилось, затем послышался странный скрипящий звук: по ту сторону двери смеялись.

– Турист? – глаз снова появился в щели. – Туристы по Суздалю ходят, по Костроме. А в Чернолесье – нет. Это дорога в один конец. Так что иди-ка ты отсель, покуда цел.

И щель начала сужаться. Еще две секунды – и дверь захлопнулась бы, если бы Константин предусмотрительно не вставил ногу в проем.

– Нет-нет, не закрывайте! – в отчаянии воскликнул он. – Мой отец должен был туда поехать. Давно. Рюкзак собрал, на поезд сел… А потом передумал. Из-за меня не поехал. Понимаете? Я должен туда попасть.

Прошло ещё несколько томительных секунд. Потом дверь нехотя, со скрипом, отворилась. В проёме, прислонившись к косяку, стояла старуха. Её лицо в полумраке сеней казалось вырезанным из тёмного воска.

– Не доехал, говоришь? – усмехнулась она. – Откупился, значит.

– Как это…откупился? – не понял молодой человек.

– Так это! – передразнила бабка. – Тобой и откупился. Ты вот идёшь туда, куда он не поехал: думаешь, просто так? Думаешь, ты сам выбрал эту дорогу? Никто сам не выбирает дорогу в Чернолесье. Стало быть, тебя позвали. А коли так – проходи.

Старуха отступила на шаг, пуская путника в пасть избы. Потом еще раз окинула Костю взглядом.

– Рюкзак-то отцовский, – констатировала старуха, тыча костлявым пальцем в его бесформенный вещмешок, и заковыляла внутрь. Этнограф вздрогнул: рюкзак действительно был отцовским. Тем самым, с которым он уходил тогда, двадцать лет назад.

Войдя, Туманов почувствовал все тот же запах скисшего времени. Он огляделся и остановил глаза на иконе Божьей Матери строгого, почти устрашающего письма. Перед ней горела лампадка, освещая тёмный лик. Особенно выделялись глаза – огромные и пронзительные. Бабка проследила за его взглядом и усмехнулась.

– Ночуй, – сказала она, указав на широкую лавку. – Только не открывай на ночь окно. И не выходи. Как стемнеет – не выходить. Слышишь?

– А что там? – не удержался Костя.

Старуха резко дёрнула головой:

– Ничего. Ничего там нет, – затараторила она, связывая слова в один сплошной поток. – Просто ночь, темнота, медведи, может, шалят… Спи спокойно. Пока лампадка горит – спи спокойно.

Она ушла за занавеску, оставив его одного, но Костя слышал её шёпот: старуха читала не то молитву, не то заклинание. Он сел на лавку и достал компас. Стрелка вела себя странно: она указывала на север, но при этом мелко-мелко дрожала, как в лихорадке, и её кончик периодически дёргался в сторону иконы, будто ища в ней опоры.

Развернув карту, Костя почувствовал, как по спине пробежал холодок. В свете той самой лампадки, слишком яркой и ровной, координаты казались не просто надписью. Они выглядели как глубокие царапины, а бумага вокруг них, пожелтевшая, хрупкая, напоминала кожу на старом шраме. И ему вдруг показалось, что за окном – в густой, чёрной, как смоль, тишине – что-то притаилось. И это что-то ждёт, когда погаснет свет.

Туманов поежился: ему стало не по себе. Он провел по бумаге пальцем и вдруг почувствовал под ним какое-то движение. Пульсацию. Что это? Константин вгляделся: перед ним была не просто карта, а тонко выделанная, желтоватая человеческая кожа, на которой вздыбились пульсирующими венами реки, подбирающиеся к Чернолесью и так и не добравшиеся до него. Он видел на ней мельчайшие волоски, поры, даже еле заметные пигментные пятна.

В ужасе он бросился за занавеску, инстинктивно ища защиты у старухи, и остановился, как вкопанный: она была не одна. За столом спиной к нему сидел какой-то парень, которого бабка ласково поглаживала по вихрастой голове и поила чаем.

– Внук! Приехал погостить в отпуск, – с неожиданной гордостью сообщила она незваному гостю.

– Вот те на! Откуда ж он взялся? – мелькнуло в голове молодого человека. Внук неторопливо обернулся, и внутри Туманова все оборвалось. У внука было лицо Кости. На шее у него был страшный багровый шрам, как будто голову отрезали и снова пришили. Двойник улыбнулся жутковатой улыбкой и молча приподнял чайную чашку, как бы приглашая присоединиться. У этнографа вырвался животный вопль, и он выбежал из избы.

Не разбирая дороги, помчался он в сторону леса. Почти задохнувшись от бега, он наконец остановился, чтобы отдышаться. Только тут он заметил, что оказался в странном туннеле. Деревья сомкнулись, образовав непроницаемую стену. Кора на стволах была непривычно бугристой, пористой, со странными изгибами. Это были груды скрученных костей, сросшихся в чудовищные колонны. Черепа, вмурованные в конструкцию, смотрели пустыми глазницами; нижние челюсти отвисли в беззвучном крике. Ребра образовывали арочные своды; тазовые кости напоминали мрачные розетки, а позвонки, словно гигантские бусы, нанизывались друг на друга и уходили куда-то вверх.

Раздался тихий, сухой щелчок. Небольшой кусок откололся от стены и упал прямо перед Костей. Тот наклонился, дрожащими пальцами поднял предмет и поднес к глазам. Это была фаланга человеческого пальца. Этнограф не шевельнулся: его разум был слишком потрясен происходящим и отказывался принять масштаб кошмара.

Внезапно раздался вздох, и стены туннеля зашевелились. Кости вдруг стали смещаться с тихим скрипом. Трещины между ними то открывались, обнажая черную, пульсирующую пустоту, то смыкались. Туманов понял: он оказался в гигантском пищеводе, который теперь медленно и неумолимо проталкивал его дальше.

– Нет! – вдруг очнулся Константин и бросился к выходу. И вдруг…

– Сын! Это твой шанс! – услышал он голос матери.

– Что и требовалось доказать: не справился. Вот я бы пошел до конца, – донесся ненавистный голос Максима Белоусова.

– Не расстраивайтесь, Туманов: не всем дано быть первооткрывателями, – в темноте злорадно блеснули очки профессора Свиридова.

Молодой человек остановился. Он вспомнил все, чем пожертвовал и ради чего поехал в Чернолесье. Потом развернулся и решительно направился в другую сторону. Туннель изгибался, стены сдвигались, направляя его, подталкивая куда-то вглубь, в самую утробу этого чудовищного организма. Внезапно Костя споткнулся о что-то мягкое и упругое, упал, ударившись лицом о холодную костяную стену, – и проснулся.

Он лежал на жесткой лавке. Мышцы горели от напряжения, будто он и правда спасался от невидимой погони. Лампадка перед иконой еще горела, но пламя ее было крошечным, синим, почти угасшим, и от него тянулась тончайшая черная нить, пахнущая ладаном.