Якорь

— Иди сюда, — сказал Роман.

Она подошла к штурвалу.

— Держи.

Лиза взялась за штурвал. Он был большим, тяжёлый, с лёгким, но постоянным сопротивлением, как будто яхта проверяла: серьёзно ли она настроена.

— Чувствуешь тягу?

— Да.

— Не удерживай — иди за ней. Штурвал не любит, когда с ним борются.

Она ослабила хватку. Почувствовала, как руки начинают ощущать воду через деревянный обод — мелкие толчки, колебания, как будто прикасаешься к живому организму.

— Компас, — он кивнул на нактоуз перед штурвалом. — Держи двести десять. Отклоняешься — плавно, без рывков.

— Двести десять, — повторила она.

Он отошёл и стал проверять что-то в оснастке. Лиза смотрела на компас и держала курс. Стрелка ходила — то влево, то вправо — и она чуть поворачивала штурвал, осторожно, как он сказал, без рывков. Это требовало внимания. Это требовало всего внимания, и это было хорошо — голова была занята одним делом, только одним.

Через несколько минут Роман вернулся, встал рядом и посмотрел на компас.

— Нормально, — сказал он.

Это был не комплимент. Просто констатация факта: нормально. Но Лиза почувствовала что-то похожее на удовлетворение.

Он забрал штурвал обратно. Она отошла к борту.

* * *

К полудню качка усилилась — не сильно, но ощутимо. Лиза стояла на носу, держалась за штаг и смотрела на воду. Волны были небольшими, серыми, с белыми гребнями. Яхта шла через них ровно, покачиваясь на каждой волне — вверх, вниз, чуть в сторону. Ритмично.

Она ждала тошноты.

Тошноты не было. Было что-то другое — лёгкое головокружение, но приятное, как будто тело привыкало к новому ритму и принимало его. Лиза удивилась. Она честно не знала, как перенесёт качку, и допускала, что плохо — это было бы логично, потому что она никогда не была в открытом море.

Оказалось — нормально. Лучше, чем нормально.

Роман проходил мимо с каким-то инструментом, краем взгляда посмотрел на неё. Лиза почувствовала его взгляд и обернулась.

— Что? — спросила она.

— Ничего. — Он прошёл дальше.

Но она успела заметить что-то в его лице — не улыбку, нет, просто что-то чуть менее закрытое, чем обычно. Как будто он зафиксировал факт: она стоит на носу в качку и не зелёная. Это его немного удивило, хотя он и не собирался это показывать.

Лиза повернулась обратно к морю.

Небо к середине дня стало выше — туман отступил, и горизонт открылся далеко, до той линии, где серое переходило в серое и было невозможно понять, где вода, а где небо. Холодно, ветрено, пусто. Ни одного судна в видимости.

Она подумала, что никогда в жизни не видела столько пространства сразу.

* * *

Вечером Роман сварил гречку с тушёнкой на камбузе. Без предупреждения поставил перед ней миску.

— Спасибо, — сказала Лиза.

Он сел напротив со своей миской и стал есть. Она тоже. За иллюминатором было уже темно, и свет на камбузе был жёлтым, тесным — уютным почти против воли.

— Вахты, — сказал он, не отрываясь от еды. — Ночью по три часа. Первая твоя — с часу до четырёх. Разбужу.

— Хорошо.

— Если что-то меняется — скорость, направление ветра, огни на горизонте — буди сразу. Не думай, буди.

— Поняла.

Он ел. Она ела. Яхта покачивалась.

— Роман, — сказала она.

Он поднял взгляд.

— Я не спрашиваю, чтобы лезть не в своё дело. Просто — почему у тебя такое правило? Насчёт пассажиров.

Он смотрел на неё секунду. Ровно.

— Потому что за них отвечаешь.

— А за себя не отвечаешь?

— За себя — другое.

Он встал, поставил миску в мойку и вышел на палубу. Разговор был окончен. Лиза смотрела на его пустую миску и думала, что получила ответ, только не тот, который ожидала. Не «не люблю людей» и не «так сложилось». За них отвечаешь. Просто и точно.

Она вымыла обе миски и тоже вышла.

* * *

Ночная вахта началась в час.

Роман разбудил её точно в это время — постучал по переборке, не в дверь. Лиза встала, оделась быстро — куртка, шапка, перчатки — и вышла на палубу.

Он стоял у штурвала. Когда она подошла, он передал ей управление — молча, просто отступил в сторону.

— Курс двести пятнадцать. Ветер не меняется, волна слабая. Если что — я здесь.

Лиза взялась за штурвал. Посмотрела на компас. Подняла взгляд — и остановилась.

Небо было таким, что слова не шли.

Она видела звёзды в городе — знала, что они есть, могла найти Большую Медведицу и Орион. Но это было другое. Здесь звёзды были везде — от горизонта до горизонта, без просвета, без городского засветления, плотные настолько, что между ними почти не было черноты. Млечный Путь шёл через всё небо широкой полосой, и Лиза смотрела на него и не могла сдвинуться.

— Я не думала, что так бывает, — сказала она. Не ему — просто вслух.

Роман стоял чуть поодаль, она почти забыла, что он здесь.

— Подожди, когда луны нет, — сказал он. — Тогда по-настоящему красиво.

Лиза посмотрела на него. Он смотрел не на небо — на горизонт, привычно, как человек, который проверяет, всё ли в порядке, и делает это уже не думая.

— Это ещё не по-настоящему? — спросила она.

— Нет.

Она повернулась обратно к небу. Держала курс двести пятнадцать и думала, что если это ещё не по-настоящему — то что тогда по-настоящему, она, наверное, не переживёт.

Вахта шла тихо. Ветер был ровным, волна слабой. Роман не уходил — сидел на рундуке в нескольких шагах, и она чувствовала: он не спит, он здесь. Не потому что не доверяет — или не только поэтому. Просто так. Он просидел так минут 15.

* * *

В четыре она разбудила его — он, кажется, и не засыпал по-настоящему. Передала штурвал, назвала курс и показания. Он кивнул.

Она ушла вниз, легла, закрыла глаза.

Яхта покачивалась. Ровно, методично — как дыхание.

Лиза заснула раньше, чем успела подумать о чём-нибудь.

Глава 4 Правила яхты

Утро началось с запаха кофе.

Лиза открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь. Яхта покачивалась — ровно, без спешки. За переборкой что-то тихо звякнуло. Судя по звуку это произошло на камбузе. Через иллюминатор в каюту проникал тусклый свет пасмурного утра, а небо словно опустилось ниже обычного.

Она встала, умылась над маленькой раковиной, заплела волосы. Вышла на камбуз.

Роман стоял спиной к ней, держал кружку. Её появление не заставило его обернуться.

— Кофе справа, — сказал он.

Лиза налила себе, взяла кружку двумя руками. Кофе был крепким — крепче, чем она делала обычно, но сейчас это было кстати. Она встала у иллюминатора и посмотрела наружу.

Море было другим. Не таким как вчера. Цвет изменился — вместо вчерашнего серого — глубокий, почти чернильный синий. Волны стали тяжелее, их движение — ощутимее. Горизонт остался безупречно чистым, а небо — по‑прежнему высоким, отстранённо‑величественным. Ветер, судя по звуку снаружи, усилился.

— Сколько мы прошли?

— Около ста двадцати миль.

Она посчитала в уме. Хорошо. Быстро.

Роман поставил кружку в мойку и повернулся.

— Есть разговор.

Она кивнула.

Он сел за стол, она — напротив. Он положил перед собой небольшой листок с рукописными заметками, где было кратко обозначено несколько пунктов. Лиза посмотрела. Почерк был ровным, без наклона.

— Правила, — сказал он. — Один раз, чтобы потом не возвращаться.

— Слушаю.

— Твоя зона — нос и правый борт. В ходовую рубку без моего разрешения не заходишь. Оборудование не трогаешь — ничего, кроме своих кейсов. Вахты — по расписанию, без переносов. Если плохо себя чувствуешь — говоришь заранее, не в момент вахты. — Последовала пауза. — Во время манёвров никаких вопросов. После — сколько угодно.

— Понятно.

— Это не потому, что ты мешаешь. Это потому, что в нужный момент секунда может иметь решающее значение.

— Я понимаю.

Его взгляд скользнул по ней оценивающе, словно проверяя, усвоила ли она сказанное.

— Ещё одно. Если я говорю «стоп» — стоишь. Если говорю «вниз» — идёшь вниз без разговоров. Это не обсуждается.

— Хорошо.

Он убрал листок. Встал.

— Тогда пошли.

***

Следующие два часа Лиза училась у Романа — без учебников и пространных объяснений. Она просто была рядом: внимательно следила за его действиями и тут же повторяла. Метод Романа был прост: один раз объяснить, один раз показать на практике, а потом молча дождаться, пока ученица справится сама. Удалось — он одобрительно кивал и двигался дальше. Не получилось — без единого комментария показывал снова.

Сначала — как держать курс по компасу. Она уже делала это ночью, но он поправил хватку: не сжимать, не тянуть на себя, просто держать контакт. Затем он научил её читать показания навигационного прибора — объяснил, что означают цифры и на что обращать внимание в первую очередь. После перешли к базовым узлам: Роман взял отрезок троса, продемонстрировал прямой и выбленочный узлы, а затем предложил Лизе попробовать самой.

У неё получилось со второго раза — не быстро, но правильно.

— Нормально, — сказал он.

Она не ответила. Попробовала ещё раз — уже быстрее.

Около полудня он велел ей взять штурвал и держать курс, пока он проверяет оснастку. Лиза встала у штурвала. Роман работал на палубе — она слышала его шаги, звук такелажа, иногда короткий металлический щелчок. Он не смотрел на неё, но Лиза понимала: он рядом и готов в любой момент подсказать или поправить, если что-то пойдёт не так.

Волны были как живые, разнонаправленные, и штурвал реагировал на каждую — чуть вправо, чуть влево. Лиза поправляла. Плавно, как он говорил. Думала только о компасе и о руках.

Когда он вернулся и забрал штурвал — сперва посмотрел на навигационный прибор, потом на неё.

— Хорошо держала.

Она почувствовала в груди что-то тёплое — удовлетворение, что ли, или что-то вроде того. Лиза отвернулась к морю, чтобы не было видно.

***

В обед снова гречка. Она начинала подозревать, что это будет регулярно, — он сел с картой и показал маршрут. Пальцем вёл по линии, называл точки: Монерон, пролив, японская акватория, нужный квадрат.

— Здесь встанем на два дня раньше, — он указал на небольшой остров к юго-западу. — Плановая стоянка, пресная вода. Потом переход до Монерона.

— Сколько всего до нужного квадрата?

— При нынешнем ветре — восемь-девять дней.

Она смотрела на карту. Карта была старой, бумажной, с пометками — часть его рукой, часть другим почерком, мельче. Она заметила это, но решила не задавать вопросов.

— Покажи, где именно твои медузы, — сказал Роман.

Она провела пальцем по карте — квадрат к северо-востоку от Окиношима, примерно двадцать на двадцать миль.

— Вот здесь. Глубина — от восьмисот до тысячи двухсот метров. Японцы брали пробы здесь и здесь. — Она отметила две точки. — Я хочу попробовать промежуточные горизонты — триста, пятьсот метров. Если они поднимаются, должны быть на этих глубинах.

Роман смотрел на карту. Несколько секунд он молчал, обдумывая услышанное.

— У тебя есть оборудование для таких глубин?

— Да, дистанционный пробоотборник, — ответила Лиза. — Ручной спуск, на тросе. Ничего сложного.

— Трос длинный?

— Тысяча двести метров. В кейсе, на катушке.

Он кивнул — коротко, как человек, который получил нужную информацию и внёс её в какой-то внутренний список.

***

Вечером Лиза работала на носу с первичными записями — заносила данные о температуре воды, которые снимала каждые два часа с портативного датчика. Работа не сложная, почти механическая, но первые реальные измерения давали ощущение, что научная часть экспедиции наконец стартовала.

Роман вышел на палубу, прошёл мимо. Остановился.

Она не подняла головы — сосредоточенно выводила цифры в блокноте.

— Что замеряешь?

— Температуру. Слежу за термоклином — это граница между слоями воды разной температуры. Глубоководные медузы чувствительны к ней.

— И что сейчас?

— Пока стандартно для февраля. — Она показала ему блокнот. — Вот верхний слой, вот где начинается перепад. Но это поверхностные данные, ниже не вижу.

Он смотрел на цифры в блокноте. Не из вежливости — по‑настоящему, с выражением лица человека, которому интересно, но который не торопится это показывать.

— Когда будем на месте, сможешь мерить глубже?

— Да. У меня есть зонд на тросе — он пишет профиль до дна.

— Хорошо.

Он пошёл дальше. Лиза смотрела ему вслед секунду — потом вернулась к записям. Но что-то в этом коротком «хорошо» было другим, чем то, что он не говорил раньше. Не оценочным — скорее заинтересованным. Как будто её работа стала для него чуть более реальной, чем просто причина, по которой она оказалась на борту.

***

Ночная вахта снова была её — с часу до четырёх.

На этот раз Роман не остался на палубе. Передал штурвал, назвал курс и ушёл вниз. Лиза стояла одна под теми же звёздами — Луна висела в небе тонким серпом, почти незаметным, и оттого небо казалось ещё темнее, чем накануне. В памяти всплыли его слова: «подожди, когда луны нет». Значит, это всё ещё не то.

Она держала курс и размышляла о доверии. Оно оказалось не абстрактным понятием, не просто словом или ощущением — а конкретным действием: Роман ушёл вниз, оставив её у штурвала. И в этом было что‑то важное — пусть едва уловимое, но значимое.

Около трёх часов ночи, когда всё шло спокойно — ни порывов ветра, ни сильной волны, — Лиза вдруг услышала, как внизу скрипнула переборка. Затем наступила тишина.

Он не спал. Она это знала.

Но он не вышел — остался внизу. Это тоже что-то значило, только другое: он позволил ей быть здесь одной, не проверял каждые полчаса, не появлялся, чтобы убедиться, что всё в порядке. Просто слушал — где‑то там, в глубине судна.

В четыре она постучала по люку. Он вышел через несколько секунд — одетый, как будто не спал.

— Курс держался ровно, — доложила она. — Ветер чуть сместился к северу, градусов на пять. Больше никаких изменений.

— Хорошо, — сказал он. — Иди.

Она пошла вниз. Уже на ступеньках остановилась.

— Роман.

— Что?

— Ты не спал?

Повисла недолгая пауза.

— Я сплю вполуха, — наконец ответил он. — Привычка.

— Это из-за меня?

Он смотрел на неё сверху, с палубы. В темноте его лицо было трудно читать.

— От части. Но ты хорошо справилась.

Она кивнула и спустилась вниз. Легла, закрыла глаза. Яхта качалась.

«Но ты хорошо справилась».

Это не было комплиментом. Это была информация: она справилась, и он это зафиксировал. На яхте Романа Северцева, судя по всему, этого было достаточно.

Лиза закрыла глаза.

За бортом шло Японское море. Впереди было ещё восемь дней до нужного квадрата, и медузы ждали на глубине тысячи метров, и звёзды над палубой были такими, что она всё ещё не могла привыкнуть.

Она быстро уснула — так же легко, как накануне. Похоже, так будет каждую ночь.

Глава 5. Что остаётся за бортом

Четвёртый день в море начался с того, что Лиза уронила контейнер для проб.

Не в воду — просто на палубу, с глухим пластиковым стуком. Она расставляла оборудование на носу, готовилась к первому серьёзному забору данных, и волна качнула яхту чуть сильнее, чем она ожидала. Контейнер отлетел к борту и остановился у леера.

Роман был в трёх метрах. Посмотрел на контейнер, потом на неё.

— Цел?

— Да. — Она подобрала его, проверила крышку. — Всё в порядке.

Он вернулся к своей работе. Лиза облегчённо, почти беззвучно выдохнула и стала аккуратно переставлять оборудование, с учётом качки. Здесь нужно было думать иначе — не как на берегу, где всё стоит само, а с поправкой на то, что яхта живая и ничто не остаётся на месте без усилий.

Это требовало привычки, которой у неё пока не было.

***

К десяти утра она оборудовала своё рабочее место на носу — насколько это было возможно в условиях палубы. Портативный датчик на леере, блокнот в водонепроницаемом чехле, термос с кофе в держателе, который она нашла на борту и спросила разрешения использовать. Роман сказал «да» не поворачиваясь.

Она снимала замеры каждый час — температура, солёность, прозрачность воды. Записывала, сравнивала с предыдущими. Пока данные были стандартными для февраля в этой акватории — но именно здесь начиналось интересное: температура верхнего слоя падала быстрее, чем обычно для этого времени года. Термоклин был выше, чем по архивным данным.

Лиза вглядывалась в цифры. Они пробуждали в ней знакомое состояние: когда данные начинали раскрывать свою историю. Не радость, не волнение — лишь глубокую сосредоточенность. Всё лишнее отступало, оставляя место только главному: цифрам перед глазами, мерному покачиванию яхты на воде и вопросам, которые требовали ответов.

— Что-то нашла?

Она не услышала, как он подошёл. Подняла голову — Роман стоял в двух шагах, смотрел в её блокнот.

— Не нашла. Заметила. — Она показала ему столбец цифр. — Термоклин выше, чем должен быть. По архивным данным за последние десять лет — в феврале он обычно на ста двадцати — ста сорока метрах. Здесь, судя по косвенным показателям, около девяноста.

— Это плохо для твоих медуз?

— Наоборот. Если они поднимаются вслед за термоклином — они могут быть выше, чем я рассчитывала. Это хорошо.

Он смотрел на цифры ещё секунду — молча, как смотрят на карту: не оценивая, а запоминая.

— Когда будем на месте — скажи, что тебе нужно со стороны яхты. Стоянка, глубина под килем, дрейф.

— Скажу. Спасибо.

Он ушёл. Лиза посмотрела ему вслед — коротко, буквально секунду — и вернулась к блокноту.

***

Примерно в полдень яхта качнулась резче.

Не опасно — просто волна пришла под другим углом, короткая и тупая. Лиза стояла у борта, держала датчик над водой на тросике. Рука дёрнулась, она шагнула назад — и поскользнулась на мокрой палубе.

Но не упала. Роман оказался рядом раньше, чем она успела понять, что теряет равновесие, — его рука перехватила её руку выше локтя, твёрдо и точно. Наверное, это было не сложно для человека, который привык ловить вещи на качающейся палубе. Она устояла и тут же прижалась спиной к леерной стойке.

— Спасибо, — сказала она.

Он держал её руку ещё секунду — одну, может быть, две, — потом отпустил. Отступил на шаг. Посмотрел вниз, на палубу.

— Здесь всегда мокро после волны. Смотри под ноги.

— Хорошо.

Он вернулся к штурвалу. Лиза осталась у борта — датчик в руке, трос намотан правильно, всё в порядке. Она посмотрела на свою руку — туда, где он только что держал её. Ничего особенного. Просто рука…

Она убрала датчик, записала последние показания и пошла на корму.

***

После обеда Роман был в каюте — она слышала, как он работает с навигационными приборами, что-то переключает, сверяется с картой. Лиза сидела на носу, заканчивала записи.

Потом встала и пошла к книжной полке в каюте — она заметила её ещё в первый день, но не приближалась. Постучала по переборке.

— Можно?

— Да.

Она вошла. Роман сидел за столом с картой и не отрывал от неё взгляда. Он не поднял голову, даже когда Лиза подошла ближе.

Лиза подошла к полке. На ней стояло несколько книг — навигация, метеорология, один потрёпанный атлас Японского моря. И ещё одна, в стороне, не в ряд с остальными — книга по морской практике, обложка мягкая, зачитанная до белёсых пятен на углах.

Она взяла её, открыла. Страницы плотные, пожелтевшие. На полях — пометки. Мелкий почерк. Не тот, которым написан список на первой странице, — другой, чуть более быстрый, с наклоном влево.

— Можно посмотреть?

— Смотри.

Она листала. Пометки были везде — подчёркнутые строки, вопросы на полях, иногда просто цифры или координаты. Кто-то читал эту книгу внимательно — не для сдачи зачёта, а для себя, потому что хотел понять.

— Это не твой почерк, — сказала она.

Роман поднял голову.

Лиза держала книгу открытой на странице с пометками. Смотрела на него — не вызывающе, просто прямо.

Что-то в его лице изменилось — по нему как будто пробежала тень. Он встал, подошёл, взял книгу из её рук. Не грубо — просто взял, закрыл и поставил на полку. Не в ряд с остальными, а отдельно, в то же место, где она стояла.

— Она не для чтения, — сказал он.

— Прости.

Он вернулся к столу. Лиза стояла секунду — потом вышла на палубу, тихо, без лишних движений.

Она не спросила, чья это книга. Она поняла это сразу. Но также поняла и другое: это дверь, которую не открывают снаружи. Можно только ждать, пока её откроют изнутри.

***

Ближе к вечеру ветер стих, и море стало удивительно ровным — почти гладким, с лёгкой рябью. Небо над горизонтом порозовело, облака разошлись к северу. Лиза сидела на носу и смотрела, как свет меняет воду — сначала она была серая, потом синяя, потом почти фиолетовая, там, где солнце садилось за край.

Она думала о книге.

И о том, что поняла сегодня — не про него, про себя. Она привыкла не задавать вопросов, которые могут создать неудобство. Это она умела. Но здесь, на яхте, где некуда уйти и негде спрятаться, молчание работало иначе. На берегу оно было вежливостью — деликатность, такт, не лезь не в своё дело. Здесь оно было чем-то плотным, живым, почти физическим. Здесь было слышно, о чём молчат.

Роман молчал о чём-то тяжёлом. Она это чувствовала уже несколько дней — не тревожно, а просто фоном, как чувствуешь, что за стеной кто-то есть, даже если не слышишь звуков.

Её привычка не спрашивать была раньше способом не создавать неудобств. Здесь она стала чем-то другим — уважением к закрытой двери. Разница казалась ей важной, хотя она не могла объяснить почему.

***

Роман вышел на палубу, когда солнце уже почти ушло. Встал у борта в нескольких метрах от неё, посмотрел на горизонт.

Лиза не повернулась.

— Красиво, — сказала она. Она не обращалась конкретно к нему, просто произнесла вслух то, что было на душе.

— Здесь каждый вечер так, когда ветер стихает, — ответил он.

— Ты к этому привык?

— Нет.

Она посмотрела на него. Он смотрел на воду — спокойно, с тем выражением, которое она уже научилась отличать от закрытости. Это было другое — не закрытость, а просто тишина человека, которому не нужно заполнять паузы словами.

— Хорошо, что не привык, — сказала она.

Он не ответил. Но не ушёл.

Они стояли рядом и смотрели, как горизонт поглощает последний свет. Вода темнела медленно, неохотно. Яхта чуть покачивалась на спокойной волне.

Лиза думала о медузах — о том, что где-то в километре под ними, в полной темноте, живут существа, которые не нуждаются в свете и не знают, что такое горизонт. Которые существуют в давлении и холоде и при этом — светятся. Сами по себе, без причины, или по причине, которую люди пока не понимают.

— Они биолюминесцентны, — сказала она.

— Кто?

— Мои медузы. Deepstaria. В темноте светятся — голубоватым светом, слабо, еле заметно. Там, на глубине это единственный свет.

Роман посмотрел на неё.

— Зачем им свет, если никто не видит?

— Не знаю, — сказала Лиза. — Может быть, видят. Может быть, им самим это нужно. Может быть, просто они так устроены.

Он помолчал.

— Может быть, просто они так устроены, — повторил он тихо.

Непонятно было относилась ли эта последняя фраза к медузам. Лиза не уточняла.

Темнело быстро. Роман ушёл к штурвалу, она осталась на носу ещё немного — пока последний розовый цвет не исчез с горизонта и вода не стала совсем чёрной.

Потом вернулась к блокноту.

Термоклин поднимался. Медузы ждали.

До нужного квадрата оставалось пять дней.

Глава 6 Первый остров

Остров появился утром — сначала как тёмная полоса на горизонте, потом как силуэт, потом как что-то конкретное: скалы, склоны, покрытые бурым зимним лесом, узкая полоса берега.

Лиза стояла на носу и смотрела, как он приближается.

Пять дней она видела только воду и небо — в разных состояниях, разных цветов, иногда красивых, иногда просто серых, но всегда только воду и небо. Остров после этого казался странно плотным и даже каким-то неестественным — как будто кто-то поставил на стол предмет там, где его не должно быть.

— Как называется? — спросила она, когда Роман прошёл мимо.

— Без названия на большинстве карт. Рыбаки называют по-своему — у каждого своё название.

— А ты как называешь?

Он подумал секунду.

— Никак. Просто — остров.

***

Они встали на якорь в небольшой бухте с северо-западной стороны — защищённой от ветра, с ровным дном. Роман бросил якорь точно, без лишних манёвров, и «Якорь» замер, слегка покачиваясь на тихой бухтовой волне.

Тишина после нескольких дней хода была почти осязаемой. Двигатель заглушен, паруса убраны, ветер здесь, в бухте, был мягким и почти тёплым по сравнению с открытым морем. Лиза стояла на палубе и слушала — было слышно, как пели птицы, вода билась о камни, где-то в лесу что-то скрипело на ветру.