Пелагеевы сны. Книга первая. Пока я сплю

Сегменты в его зрачках перестроились с некоторым запозданием - будто аппарат внутри глаза сработал не сразу.

- До сегодняшнего дня я не видел между вами различия.

- А теперь? - допытывалась Пелагея.

Лагей перевёл взгляд на странное сооружение и лишь затем ответил, словно ответ требовал от него некоторого усилия.

- Теперь не знаю.

Любопытство в Пелагее победило привычное желание сказать колкость.

- И долго ты искал?

- Почти две тысячи лет.

Она помолчала. Цифра была из тех, что не укладываются сразу.

- Сколько?

- Почти две тысячи лет, - повторил Лагей тем же тоном, каким, вероятно, назвал бы расстояние от одного берега до другого.

- Стало быть, и тебе самому - за две тысячи?

Он кивнул. А Пелагея окинула его взглядом. На вид Лагею нельзя было дать больше сорока пяти; она видела мужчин, которые к пятидесяти выглядели куда хуже.

- Хорошо сохранился, - сказала она. - Подозрительно хорошо.

По лицу Лагея нельзя было понять, отличил ли он похвалу от упрёка.

- И всё это время продолжал искать? - спросила она уже серьёзнее.

- Да.

Для яви всё это было, разумеется, нелепо. Для сна - напротив, чересчур уж последовательно: сны редко бывают так логичны. Ей хотелось уйти - и в то же время расспросить его обо всём, и эти два желания спорили между собою, не уступая одно другому. Лагей не уговаривал; он просто смотрел. И почему-то это беззвучное ожидание удерживало её сильнее всяких уговоров.

- Итак, - подвела итог Пелагея, - зачем я здесь? Только уж объясни по-человечески, без твоих научных слов.

- Чтобы удержать контакт дольше и понять, почему он вообще возник, - произнёс Лагей и указал на мерцавшее в сумерках сооружение. Оно занимало, добрую половину школьного поля, и от того, что глаз к нему привык, - перестало казаться чем-то пугающим.

- Это твой корабль?

- Мы называем его линзой.

- То есть ты на ней прилетел?

- Не совсем так. Скорее она формирует и удерживает контакт с тобой.

- Вот оно что, - изумилась Пелагея. - И что же эта твоя линза со мной делает?

Лагей опустил взгляд к тёмной вставке на груди. Геометрические линии внутри неё менялись быстрее, чем прежде, - так меняются показания прибора, которому задали трудный вопрос.

- Я рассчитывал только на устойчивый контакт. Он получился. Как именно - пока не знаю. Есть гипотеза: линза переводит… - он помедлил, словно подбирая слово, - возможно, переводит точку твоего присутствия с Земли на Налойю. Земное тело должно оставаться там, где ты уснула.

- Должно? - переспросила Пелагея, цепляясь это слово.

- Я не могу наблюдать его отсюда, поэтому не стану утверждать наверняка.

- А что же тогда находится здесь и сейчас? - допытывалась она. - Сознание? Память? Душа?

- Я не знаю точного земного определения. Ты сохраняешь память, волю, чувства и способность выбирать. Пока это всё, что я могу установить. Для этого нужно, что бы ты вошла в линзу.

От открытого признания в неведении Пелагее сделалось тревожнее, нежели от всех его объяснений: объяснения хотя бы давали ощущение, что кто-то знает, что делает.

- А это безопасно для меня?

- Не скажу, насколько. Но если связь станет опасной, я постараюсь её прервать.

- Хорошо, что сказал сейчас, - заметила Пелагея с мягкой иронией. - Хотя подозреваю, для начала ты решил заинтересовать меня настолько, чтобы риск уже не остановил.

Лагей и не подумал возражать.

- Мне необходимо понять, почему контакт стал возможен и почему ты сохранила память о Налойе. Но продолжать без твоего согласия я не стану.

- Тогда начни с того, чтобы не решать за меня, кто я.

Пелагея снова взглянула на линзу. Страшно было - слов нет, страшно. Но уйти сейчас означало бы потом изводить себя вопросами без ответа, а это, по её опыту, пострашнее любого разового испуга.

- Я войду. Не потому, что доверяю тебе или поверила в эту твою Гею. Мне самой любопытно, что со мной происходит и зачем ты меня нашёл.

Пелагея поставила ногу на прозрачную ступень. Ступень была твёрдой - твёрже, чем выглядела, - и под весом тела слегка замерцала, будто под ней что-то отозвалось. Лагей шёл на шаг позади; обувь его - открытая, похожая на римские сандалии - не издавала ни звука, и Пелагея то и дело оглядывалась, чтобы убедиться, что он всё ещё идёт, а не исчез. Помощи он не предлагал, но и не торопил, и это почему-то раздражало.

Внутри не оказалось ни коридора, ни кабины - ничего из того, что, по мнению земной женщины, полагается иметь внутри космического корабля. Светлое, почти пустое пространство развернулось сразу, целиком, словно Пелагея шагнула не в помещение, а в нутро чего-то живого. Стены меняли прозрачность вслед за её взглядом - делались то матовыми, то сквозными, - а в центре, не касаясь пола, висели два сиденья.

- А как ты управляешь этой штукой, - спросила она, - если здесь нет ни приборов, ни рычагов, ни хоть какой-нибудь кнопки?

- Линза связана с моими внутренними системами и реагирует на намерение. Отдельный механизм управления ей не требуется.

- Значит, она слушается тебя почти как часть собственного тела?

- Не совсем. Скорее мы на время становимся частью одной системы.

Пелагея поглядела на тёмную вставку у него на груди. Ни руля, ни кнопок, ни приборной доски. И тут её осенила мысль, от которой стало не по себе: а вдруг и сам Лагей уже давно не замечает, где кончается его собственная воля и начинается работа линзы?

- Удобно, - сказала она. - Только я бы на твоём месте сначала выяснила, кто кем управляет.

Лагей указал на висящее кресло, и она с опаской села. Кресло мягко приняло форму тела - подалось под нею, обхватило и замерло, точно прежде бывало в иных формах и теперь привыкало к новой. Лагей сел рядом и прикоснулся к вставке на груди; по ней прошёл короткий серебристый импульс, похожий на предсмертную судорогу маленькой молнии.

- Сейчас тебе покажется, будто мы поднимаемся, - предупредил Лагей. - Линза показывает переход как движение. Означает ли это настоящее перемещение, я пока не знаю.

- Очень понятно объяснил, - пробормотала Пелагея. - Прямо как в яслях.

Никакого рывка не последовало - а жаль, рывок Пелагея ещё могла бы понять. Стены и пол сделались прозрачными, и стало видно всё: и стадион, и школу, и верхушки тополей, беззвучно уходившие вниз, - вниз, хотя сама Пелагея никакого движения не ощущала, словно двигалось всё вокруг, а не она.

- Господи, - прошептала она, заворожённая и не в силах отвести взгляд от мбыстро удаляющегося знакомого пейзажа.

Когда же город исчез под облаками, и над ними разверзлось темнеющее небо, Пелагея и вовсе, сжав зубы, вцепилась в сиденье. На вставке у Лагея проступило несколько новых световых линий.

- Линза может снизить интенсивность твоих эмоций до конца перехода, - сказал он.

Пелагея повернулась к нему.

- Каких именно эмоций?

- Страха, растерянности и других реакций, которые могут нарушить твоё внутреннее равновесие и устойчивость контакта.

Он говорил об этом с тем спокойствием, с каким говорят о настройке радиоприёмника или о поливе цветов, и это спокойствие было страшнее прочего. Пелагея поглядела на светящиеся линии у него на груди и только тут поняла: Лагей предлагал не утешить её словами - он предлагал добраться до самого чувства.

- И вы часто так делаете?

- Когда эмоция мешает работе системы, её стабилизируют.

- Мои чувства - не часть твоей системы, - отрезала Пелагея.

- Поэтому я и спрашиваю.

- Тогда вот мой ответ: нет. Что бы со мной ни происходило, чувствовать это я предпочитаю сполна, до последней капли, будь то страх или что другое.

Лагей погасил линии на вставке без возражений, и Пелагея не знала, считать ли это уважением к её воле или же простой отметкой: «отказалась».

В этот миг земной свет исчез - разом, как задувают свечу. Вокруг сгустилась темнота, густая и плотная, как войлок, а затем в ней проступили тонкие световые линии, переплетавшиеся во всех направлениях: они тянулись, сходились, расходились, и от всей этой паутины исходило ощущение древности и какого-то незаметного, но непрерывного движения. Ни скорости, ни перемещения Пелагея так и не чувствовала - и это отсутствие ощущений было самым тревожным, словно линза висела в некой точке, где движения не полагалось вовсе.

- Где мы? - спросила она в замешательстве.

- Линза показывает это как промежуток между точками контакта. Где мы находимся в действительности, я не знаю.

За стеной шёл свет, перемешанный с туманом, - густой, как сгущённое молоко, но ещё и слепящий. Впереди сияние разбухало, набирало массу, и из него выступала планета - медленно, как выступает из темноты гравюра, когда к ней подносят свечу: серебристые низины, тёмные, тяжёлые материки и Купола - прозрачные, как замёрзшее дыхание на стекле, и всё же весомые, словно выточенные из льда. Над ними было разлито розоватое сияние огромного небесного тела- спутника, которое висело рядом и освещало планету ровно, без теней, так, что всё на ней казалось одновременно освещённым и застывшим.

А вокруг, во все стороны, насколько хватало взгляда, тянулись Нити - бесчисленные; одни уходили к поверхности планеты, другие расходясь и сплетаясь вновь, терялись в пустоте. И от всей этой розовой паутины веяло чем-то не грозным и тревожным, а скорее древним и терпеливым - как от ветвей дерева, которое пережило уже несколько лесов.

- Это… - выдохнула Пелагея; далее слова ей изменили, как изменяют при встрече с тем, о чём долго только слышали.

- Налойя, - сказал Лагей. - Добро пожаловать.

- Какая же она… - начала Пелагея и осеклась.

Слово «красивая» было из тех, что годятся для открытки. Налойя же была огромна, спокойна и - Пелагея поняла это яснее всего - одинока; перед нею хотелось не любоваться, а молчать.

Лагей встал рядом. Приближались Купола - медленно, так, что глаз различал подробности: между ними двигались платформы, а Нити расходились перед линзой, образуя проход, - если только Пелагее это не мерещилось.

Ещё недавно она уверяла себя, что только посмотрит. Теперь уже и сама не верила, что на этом остановится, - и это недоверие к себе было, пожалуй, самым честным из всего, что она успела почувствовать за этот долгий день.

А между тем…

Жизнь, разумеется, шла своим чередом.

К овощному магазину Пелагея пришла несколько позже обычного и по одному только виду очереди поняла, что привезли помидоры.

Очередь начиналась от дверей, огибала угол здания и заканчивалась почти у мусорных баков. Люди стояли, снабжённые кто сумкой, кто авоськой, кто и вовсе эмалированным ведром, и на лицах у всех было выражение терпеливой обречённости, которое в советском человеке формировалась столь же успешно, сколь и грамотность. Очередь советского человека не удивляла; она была для него естественна, как дыхание.

Пелагея остановилась в самом хвосте и тяжело перевела дух. Она намеревалась взять килограммов шесть. Себе столько не требовалось - одной столько не съесть, - но хотелось закатать несколько банок для детей. Люда любила помидоры в собственном соку. Эдик же каждый год, категорично уверял, что никакие заготовки ему не нужны, и потом, как ни в чем не бывало, первым открывал привезённые банки.

- Вот ведь, - пробормотала она. - Не нужны, значит. Только исчезают почему-то чересчур быстро.

Стоявшая впереди женщина с объёмистой хозяйственной сумкой обернулась, окинула Пелагею взглядом и тут же потеряла к ней всякий интерес - решила, верно, что старуха разговаривает сама с собой, а таких в очереди полагалось игнорировать.

Очередь двигалась медленно, с тою мерной неторопливостью, какая бывает лишь там, где от стоящих ничего не зависит. Через десять минут у Пелагеи заныла поясница; ещё через десять начало тянуть колено. Она переносила вес с ноги на ногу, но легче не становилось, ибо и нога-то была, по совести, не лучше другой. Впереди, в голове очереди, спорили о том, сколько ящиков привезли и всем ли хватит, - спорили с той горячностью, какая полагается при решении таких серьезных вопросов. Мужчина в рабочей куртке попытался пройти без очереди, уверяя, что ему «только спросить», и немедленно вызвал общее возмущение, - которое, впрочем, было скорее ритуальным, нежели искренним, и угасло бы тотчас, до следующего «злоумышленника». Две женщины позади Пелагеи обсуждали, у кого из их знакомых муж больше пьёт, причём обе говорили об этом с такой гордостью, словно участвовали в соревновании, где первое место давало право на уважение.

Пелагея поглядела на лавку возле магазина. Та была занята тремя крепкими женщинами средних лет, которые, по всему было видно, вставать не собирались, - лавка в их понимании была завоёвана и теперь подлежала круговой обороне.

- Простите, можно я немного посижу? Ноги уж очень разболелись, - в слабой надежде обратилась к ним Пелагея.

- У всех болят, - ответила одна из них, даже не повернув головы. - Мы тоже с работы устали.

- Понимаю, - кивнула Пелагея. - Потому и спрашиваю, а не требую. Сидите уж. Я уж как-нибудь.

Она отвернулась прежде, чем раздражение успело перейти в ссору. Раньше, в прежние годы, она непременно отпустила бы что-нибудь резкое, - и, вероятно, сама бы от этого резкого потом страдала. Теперь же сил на праведный гнев ей было жаль почти так же, как и денег. Тем временем очередь продвинулась на несколько шагов, и Пелагея вместе с нею.

И тут, в этой очереди, среди запаха пота, дешёвых сигарет, Пелагея вдруг вспомнила не столько лицо Лагея, сколько-то внимание, с каким он слушал каждое её слово. Возможно, для него она была всего лишь непонятным результатом опыта или следом исчезнувшей Геи, - всё равно. Рядом с ним она впервые за много лет почувствовала себя не полезной детям и не больной старухой, а просто человеком, чей ответ действительно был интересен.

Когда-то, в давно прошедшие времена, ей казалось, что если мужчина вот так слушает тебя и ждёт ответа, то с этого-то и начинается любовь. Жизнь, впрочем, впоследствии отучила её верить в подобные вещи, и отучила основательно. Мало ли что стоит за вниманием: любопытство, жалость, собственная выгода, а то и просто вежливость. У Лагея же, по всем вероятиям, и вовсе был научный интерес, который любви не сродни ни в малой степени.

«В моём возрасте не выбирают», - привычно одёрнула она себя и тут же рассердилась на эту привычную мысль.

Но даже если за вниманием Лагея стоял один только научный интерес, - почувствовать, что она ещё способна кого-то удивить, всё равно было приятно.

- Совсем старая стала, - пробормотала Пелагея, на этот раз уже без всякой досады.

Очередь сдвинулась, и Пелагея вместе со всеми сделала несколько шагов к прилавку, причём каждый шаг давался ей дороже предыдущего. Наконец добрались до дверей. В магазине несло мокрыми ящиками, сырой землёй и кисловатым помидорным соком - запах, которому ни с каким другим не спутаешь. За прилавком продавщица устало перекладывала овощи, не глядя на покупателей, - впрочем, от продавщиц в таком состоянии ждать взгляда не приходилось.

- Сколько?

- Шесть килограммов. Детям закрою.

- Много берёте, - заметила продавщица, мельком глянув на Пелагею, и принялась бросать помидоры на весы.

Несколько штук оказались помятыми, один треснул и выпустил сок, - Пелагея было хотела попросить заменить его, но потом сочла за лучшее не «ввязываться в драку». Дома обрежет; всё одно пойдёт в банку. Она расплатилась, разложила помидоры по двум авоськам и, с трудом их подняв, медленно двинулась домой.

На улице было душно и жарко. Очередь по-прежнему тянулась вдоль стены, и уже другие женщины сидели на лавке, сменив прежних, которые, надо думать, добыли своё и ушли. Сумки оттягивали руки, колени болели, платье прилипло к спине. Никаких чудес: жара, тяжёлые сумки, больные колени - вот, собственно, и всё. Однако ожидание, что появилось в ней на школьном стадионе, не проходило. Пелагея сердилась на себя: одиночество, старость, слишком уж яркий сон - вот, кажется, и вся причина. Наверное.

Но вечером, когда банки стояли на столе и она перебирала помидоры перед закаткой, Пелагея несколько раз поймала себя на одной и той же мысли, упрямо возвращавшейся, как ни гони её прочь.

Ей хотелось снова увидеть Налойю.

Глава 3. Сон третий. Эксперимент

Лагей не снился до самой осени.

В этот раз Пелагея не заметила, как начался сон. Не было ни музыки, ни проваливающейся темноты, ни того лёгкого головокружения, какое обычно стоит на пороге между явью и забытьём. Мгновение назад она ещё лежала на диване, прислушиваясь к ровному гудению холодильника за стеной, - а теперь стояла на широкой светлой площадке, и перехода между двумя этими положениями как будто не существовало.

Лагей стоял рядом, и смотрел не на город, а на неё. В его неподвижности чувствовалось напряжённое ожидание, словно происходящее было проверкой, о которой её забыли предупредить.

- Это Налойя? - тихо спросила она.

- Да. Ты здесь. Связь установилась почти сразу после того, как ты уснула.

Понятнее от этих слов не сделалось. Скорее наоборот: выходило, что она вовсе не заснула в привычном смысле, а каким-то невнятным образом перешагнула через границу, которой нет на свете. Мысль эта мелькнула и тут же отступила - потому что перед ней лежал город, на который невозможно было смотреть и одновременно думать о чём-то ещё.

Он раскинулся широко и вольно, не складываясь ни в улицы, ни в кварталы - так, словно кто-то рассыпал по огромной светлой поверхности разрозненные части одной непонятной игры и позабыл их собрать. Редкие башни поднимались среди необъятных пустых пространств; невысокие полупрозрачные строения походили на раковины, выкинутые когда-то очень давно из какого-то невидимого моря и теперь полупогружённые в поверхность, а на их стенах ещё угадывался тусклый перламутр. Высоко над всем этим бесшумно проплывали вытянутые капсулы, медлительные и продолговатые, как рыбины в толще светлые воды. Над городом изгибался почти невидимый Купол. За ним висела огромная розовая планета и до самого горизонта тянулись тёмно-фиолетовые горы. На их фоне Налойя казалась защищённым островом посреди безжизненного мира. Тонкие розово-малиновые Нити пересекали небо, уходили в стены башен и возникали снова, уже выше. Было в них что-то от прожилок на просвечивающем листе: они шли куда хотели, а город, построенный явно с оглядкой на них, лишь уступал им дорогу. Создавалось странное впечатление, что именно Нити - настоящие обитатели этого места, а все башни и капсулы - не более чем наросты на их теле.

Пелагея смотрела и не находила ни сравнения, ни подходящего замечания.

- Ты ждал, что я узнаю это место? - только и смогла спросить Пелагея.

- Надеялся. Но отсутствие узнавания ничего не опровергает. За две тысячи лет память могла измениться.

- Очень удобно выходит, - сказала она с напускным спокойствием. - Вспомню - значит, я Гея. Не вспомню - всё равно Гея, только без памяти. То есть заготовлено оправдание на любой случай.

Лагей коснулся двумя пальцами шеи за левым ухом. Световые линии в месте прикосновения стали ярче.

- Я не считаю память единственным доказательством, - ответил он. - Важнее то, что контакт повторяется, а воспоминания сохраняются у тебя между снами.

В это мгновение под ногами возникла широкая световая полоса. Она протянулась от Лагея к дальней площадке, но перед Пелагеей остановилась, словно задумавшись, и раздвоилась. Две линии мягко обогнули её и снова соединились позади.

- О! - Пелагея слегка отступила. - Я что, ей дорогу загородила?

- Система распознала рядом со мной присутствие, которого нет в городском реестре, - попытался объяснить Лагей. - Она не смогла решить, считать тебя участником движения или препятствием.

Налойец посмотрел на световую полосу, огибавшую Пелагею, затем перевёл взгляд на город.

- Видимо, к твоему присутствию городу ещё придётся привыкнуть.

- Сначала ты сам привыкни, что я не Гея, - напомнила она, но уже без прежней резкости.

- Я постараюсь, - ответил Лагей после короткой паузы. - А пока хочу показать тебе Налойю. Не с высоты и не через прозрачную стену. Такой, какой вижу её я.

Световая полоса впереди стала ярче и потянулась к пологому спуску.

Пелагея ещё раз оглядела редкие башни, огромный Купол и розовую планету. Всё это было до того чужое, что поверить сразу не получалось; но и отмахнуться от увиденного, как от ночной блажи, она уже не могла - между нею и этим городом что-то успело произойти, пока она спала.

- Ну что ж, - сказала она, направляясь следом за Лагеем. - Показывай свой мир.

Они двинулись по световой линии.

- И куда ты собирался меня вести?

- Сначала в центральную часть города. Я долго представлял, что покажу тебе в первую очередь, когда ты вернёшься.

Лагей сказал это просто, без всякого нажима, и Пелагея вдруг почувствовала неловкость - ту особую неловкость. Ведь, вероятно, он и правда её ждал. Вдруг на тёмной вставке у него на груди вспыхнул геометрический рисунок. Лагей остановился.

- Что случилось?

Он не успел ответить. Над дальней частью площадки появилась жемчужно-сиреневая капсула, описала плавную дугу и начала снижаться.

Ещё мгновение назад Лагей казался почти счастливым - счастье у налойцев, видимо, выражалось в какой-то особой мягкости линий и едва заметной расслабленности. Теперь прежняя мягкость исчезла: он снова стал собранным и настороженным, и Пелагея подумала, что именно таков он, должно быть, всегда, когда не делает над собой усилия.

- Судя по твоему лицу, что-то пошло не так. Что, экскурсия откладывается?

Капсула опустилась на площадку. Верхняя часть оболочки сместилась, открывая проём. Из него вышла высокая налойка.

Пелагея первым делом отметила её рост: «Почти с моего Эдика, если не выше». Свободное светло-розовое платье падало от плеч ровной трапецией, без единой складки, без застёжки, без шва, - словно ткань эту вырастили разом, в один приём, и больше не касались. Голубые волосы узкой полосой тянулись от лба к затылку, оставляя виски открытыми; причёска была такой неподвижной и аккуратной, что Пелагея невольно заподозрила парик. Красивое лицо налойки оставалось спокойным - то спокойствие, которое даётся не самообладанием, а полным отсутствием повода для волнения. Только холодно-розовые линии у скул и на шее светились чуть ярче, чем у Лагея. В карих глазах возле зрачков проступали тонкие розовые сегменты, придававшие взгляду странную геометричность, будто он был собран из нескольких наложенных друг на друга изображений. Остановившись, она произнесла имя Лагея низким, ровным голосом - без приветствия, но с такой интонацией, что Пелагея сразу поняла: разговор будет неприятным.

- Мия, что не так? - спросил Лагей.

Мия перечислила всё одно за другим, с дотошностью, выдававшей профессиональную привычку. Итак, рядом с Лагеем появилось неизвестное присутствие; световой маршрут не смог определить его положение; несколько связанных устройств передали несовпадающие сведения. Выходило, что Лагей вывел контакт в открытый городской контур прежде, чем проверил, как тот действует на окружающие системы.

Мия говорила спокойно, почти без выражения, но световые линии на её шее становились всё ярче и ровнее - так, вероятно, у иного человека во время спора наливается кровью лицо, выдавая то, что голос старается скрыть.

Лагей выслушал, не перебивая.

- Контакт устойчив, - ответил он. - Пелагея сохраняет память, воспринимает среду и самостоятельно взаимодействует с ней. Никаких признаков вреда не возникло.

- Если пока не обнаружен вред, это ещё не значит, что контакт безопасен для нашей системы, - возразила Мия. - Ты не знаешь, каким образом земное сознание взаимодействует с системами Налойи. Не знаешь, почему город распознаёт его лишь частично. И всё же ввёл его без предварительного исследования?

Пелагея переводила взгляд с одного на другую. Мия ни разу не посмотрела на неё дольше мгновения, хотя говорила именно о её появлении. Выходило, что рядом с Лагеем обнаружилась неисправность, а сама неисправность по досадной случайности умела слушать и обидчиво молчала.