Кровь предательницы

— Дерзззкая, — прошипел он. — Как всссе люди.

— А вы ожидали, что я буду ползать на коленях? — осведомилась я. — Так я, знаете ли, на колени не становлюсь. Спина не та.

— Ярослава. — Голос Владыки разрезал воздух, как хлыст. — Замолчи.

Я повернулась к нему.

— А если нет? Отправишь обратно? Я не против.

Двое старейшин зашипели одновременно. Удивительно слаженно.

— Если не замолчишь, я запру тебя в покоях до самой свадьбы.

Я даже руки опустила.

— Свадьбы? — переспросила я.

Он ничего не ответил.

— Ты серьёзно?

Старейшины зашептались между собой. Тот, что стоял ближе всего к трону, сделал шаг вперёд. Чешуя у него была серебристой, почти бесцветной.

— Владыка, — обратился он к Полозу, будто меня в зале вообще не существовало. — Дом обязан убедиться.

Владыка медленно перевёл на него взгляд.

— В чём, Ашшур?

Так вот как звали этого нага. Имя я сразу запомнила.

— В крови. Родословные говорят одно. Кровь может сказать другое. Дом должен знать, действительно ли перед нами женщина той ветви, с которой связан старый договор.

Я посмотрела сначала на Ашшура, потом на остальных. Потом снова на него.

— Постойте. То есть вы сначала притащили меня сюда, объявили невестой, а теперь решили проверить, ту ли женщину украли?

Впервые Ашшур посмотрел прямо на меня.

— Проверка не определяет, способна ли ты пройти обряд, госпожа.

Я нахмурилась.

— А что она тогда определяет?

— Имеет ли твоя кровь отношение к старому договору.

Несколько секунд я молчала, пытаясь уложить его слова в голове.

— А если не имеет?

— Тогда ты не принадлежишь к договорной ветви.

— И меня отправят домой?

На губах старика мелькнуло что-то, слишком похожее на усмешку. Совсем немного, но я увидела.

— Для обряда достаточно человеческой невесты.

У меня внутри что-то неприятно провалилось вниз.

Вот как. Значит, дело вообще не в том, что без моей крови их драгоценный ритуал невозможен. Им подошла бы другая женщина. Не обязательно я. Не обязательно кто-то из рода Златогорки. Любая человеческая невеста. Тогда какого чёрта они полезли именно за мной?

Я медленно повернула голову к Владыке. Его лицо ничего не выражало, оставаясь непроницаемым.

— Если вам всё равно подошла бы другая, зачем понадобилась именно я?

Никто не ответил. И это молчание понравилось мне ещё меньше всего сказанного до него.

Ашшур первым нарушил тишину.

— Старый порядок требует подтверждения,

— Порядок, — повторила я. — Очень удобное слово.

Он чуть поднял подбородок.

— Кровь должна быть пролита собственной рукой.

Я уставилась на него.

— Погодите. Вы меня сюда притащили, устроили проверку, а теперь я ещё и сама должна себя резать?

— Достаточно нескольких капель, госпожа. Никто не станет делать надрез за тебя.

Я прищурилась.

— То есть я всё-таки могу отказаться?

На этот раз пауза была короткой.

— От проверки — да, госпожа.

Я едва не рассмеялась.

— Надо же. Первый выбор за два дня.

— От решения Дома о твоём положении твой отказ ничего не изменит.

Улыбка исчезла сама.

Ну конечно. Вот теперь всё вставало на свои места. Получается, меня действительно никто не собирался хватать за руку и резать силой. Я могла сказать «нет», и на этом проверка закончилась бы. Только дверь за моей спиной от этого не открылась бы. Меня не отпустили бы домой. Вопросы тоже никуда бы не делись.

Я посмотрела на троих старейшин. На руку, всё ещё лежавшую на навершии посоха. На Ашшура и его слишком внимательный взгляд. Они не хотели просто узнать, кто я. Они ждали чего-то конкретного. И, судя по тому, как они изменились при одном имени Златогорки, наги не были уверены, что хотят это получить. Можно было отказаться, вернуться в покои и гадать дальше, почему Владыка пришёл именно за мной, если для обряда подошла бы любая женщина. Или дать им несколько капель и хотя бы посмотреть, чего они так боятся. Если моя кровь была причиной, по которой меня выдернули из собственной жизни, я хотела увидеть, что в ней такого собственными глазами.

— Если я соглашусь, результат мне объяснят?

Ашшур слегка сощурился.

— Он будет объявлен в твоём присутствии.

Не густо. Но больше, чем у меня было сейчас. Я медленно выдохнула.

— Несколько капель, — предупредила я. — И только потому, что я тоже хочу увидеть результат.

— Этого достаточно.

— Хорошо, — сказала я. — Проверяйте.

Ашшур сделал короткий знак рукой.

Из-за колонны появились двое слуг, которых я раньше не заметила. Они несли тяжёлую чашу из чёрного обсидиана — широкую, неглубокую, без всякого сияния и прочих чудес. Обычный каменный сосуд, по краю которого тянулась резьба из переплетённых змей, похожих на тех, что украшали трон. Слуги поставили чашу на низкую каменную подставку и отступили.

Я посмотрела внутрь. Пусто.

— И что дальше?

— Яд Дома, — произнёс Ашшур.

Я медленно подняла глаза.

Яд.

Слово он произнёс так буднично, будто сказал «вода».

Владыка поднялся с трона. Хвост с тихим шелестом скользнул вниз по ступеням, и через несколько мгновений он оказался возле чаши. Остальные старейшины не приблизились. Один, наоборот, едва заметно отодвинулся. Это я тоже заметила.

Полоз склонился над чашей и приоткрыл рот.

Я уже видела его клыки. По крайней мере, до этой минуты мне казалось, что видела. Сейчас они начали удлиняться прямо у меня на глазах. Тонкие белые концы медленно вышли из дёсен и стали длиннее человеческих зубов настолько, что мне вдруг стало очень легко представить, как они входят в кожу. На миг я перестала слышать шорох одежд и тихое дыхание старейшин. Взгляд прилип к этим клыкам сам собой.

Вчера эти клыки были гораздо ближе ко мне, чем мне сейчас хотелось вспоминать.

По спине пробежал холодок. Не тот вязкий ужас, что накрыл меня после его «Спи», а просто очень ясное животное понимание: передо мной существо, которому не обязательно носить оружие, чтобы убить человека. И всё же взгляд я не отвела.

У основания одного клыка, там, где в белой поверхности угадывалась тонкая тёмная жилка, медленно набухла капля. Густая. Тёмно-янтарная. Она росла, тяжело вытягиваясь вниз, и в свете кристаллов казалась почти золотой.

Впечатляюще.

Признать это было неприятно. Я бы предпочла испытывать к происходящему один только страх или отвращение, но взгляд всё равно цеплялся за каждую деталь. За клык, за тёмную жилку внутри него. За тяжёлую каплю, которая держалась там вопреки собственному весу. Наги были чудовищами из старых историй. Вот только чудовище прямо передо мной оказалось устроено куда сложнее, чем в этих историях рассказывали.

Капля сорвалась и ударилась о дно чаши с таким тихим звуком, что в наступившей тишине он показался неожиданно громким.

Я ожидала, что яд растечётся по камню, но он остался плотным, вязким, собрался маленькой янтарной лужицей, будто обычные законы жидкостей к нему относились лишь отчасти.

Полоз выпрямился. Клыки ещё несколько мгновений оставались длинными, потом медленно ушли обратно. Я поймала себя на том, что проследила за этим движением до конца.

После этого он взял с края подставки короткий нож. И, прежде чем передать его мне, развернул в руке. Лезвием к себе. Рукоятью ко мне.

Я почему-то обратила на это внимание. Совершенно обычное движение. Так передают острый инструмент человеку, которого не собираются случайно порезать. Я сама всю жизнь подавала ножи и шилья рабочим концом от чужой ладони. Ничего особенного.

Только от того, кто вчера одним словом отнял у меня власть над собственным телом, даже эта обыкновенная осторожность ощущалась странно.

Не доброта. Не забота. Просто правильное обращение с инструментом.

И всё же я это запомнила.

— Кровь, — сказал Владыка.

— Да догадалась уже.

Я взяла нож.

Рукоять была костяной, обмотанной сыромятным ремешком. Клинок лёг в руку удобно — хороший баланс, ровная заточка. Я машинально оценила работу.

Хороший нож.

И ладонь я им резать точно не собиралась. Мне этими руками ещё работать, если я вообще когда-нибудь выберусь отсюда.

Я задрала левый рукав платья выше локтя и выбрала место на внутренней стороне предплечья.

— Этого хватит?

Ашшур кивнул.

Я провела лезвием по коже. Неглубоко.

Боль полоснула сразу — резкая, горячая. Я стиснула зубы и подождала, пока на коже выступит кровь, затем поднесла руку к чаше.

Первая капля сорвалась вниз. Потом вторая. Третья.

Они упали прямо в густой янтарный яд.

Несколько ударов сердца ничего не происходило. Я подняла глаза. Ашшур смотрел не на меня — на чашу. В его мутных глазах мелькнуло ожидание. И что-то ещё — слишком спокойное, почти довольное. Плечи его будто чуть расслабились. Уголок тонкого рта дрогнул вверх, совсем немного, но я слишком часто видела такое выражение на лицах заказчиков, которые уже решили, что торг закончился в их пользу.

Он был доволен. Пока ничего не происходило — был доволен. Значит, именно этого он и ждал. Чтобы моя кровь ничем не ответила на яд.

Вот ведь гад.

А затем тёмный янтарь на дне чаши дрогнул. По поверхности прошла тонкая серебряная нить. Потом вторая. Я невольно наклонилась ближе. Нити расползались от капель моей крови, ветвились, соединялись друг с другом, пока весь яд не покрыл серебристый узор — тонкий, сложный, похожий на мороз на зимнем стекле. Тишина стала такой глубокой, что я услышала собственное дыхание.

Я снова посмотрела на Ашшура. Уголок его рта уже не был приподнят, а удовлетворение в его глазах исчезло. Совсем.

Один из старейшин слишком быстро перевёл взгляд на Владыку. Другой застыл, всё ещё держа ладонь на навершии посоха, сжимая его сильнее. И та самая осторожность, которую я заметила после произнесенного имени Златогорки, вернулась — только теперь её было труднее принять за что-то другое.

Я снова посмотрела на серебряный узор в чаше. Потом на них. До этой минуты ещё можно было убеждать себя, что я всё надумала.

Теперь — нет. Они боялись.

Значит, пугала их не проверка. Пугал результат. Ашшур только что сам сказал, что для обряда подошла бы любая человеческая невеста. Но стоило моей крови оказаться той самой — и всё изменилось. Они испугались именно тогда, когда моя кровь оказалась той, которую искали.

Но почему? Из-за меня? Из-за рода? Из-за Златогорки? Или чего-то, что эта кровь означала для них и о чём мне никто не собирался рассказывать?

Ашшур заговорил первым.

— Кровь подтверждена, — произнёс он после короткой паузы. Слова прозвучали сухо, почти нехотя. — Ветвь Велимира. Род Златогорки.

И судя по тому, как замерли остальные, эти несколько слов значили гораздо больше, чем мне собирались объяснить.

Я опустила рукав на предплечье и прижала ткань к порезу. Нож всё ещё оставался у меня. Полоз протянул руку. Я посмотрела на его ладонь, потом на клинок и, сама не вполне понимая зачем, развернула клинок так же, как он несколько минут назад: лезвием к себе, рукоятью к нему.

Не знаю, заметил ли он. Я заметила.

Слуги подошли к чаше и унесли её так же бесшумно, как принесли. Никаких поклонов. Никакой торжественности. Будто моя кровь только что не превратила содержимое сосуда в серебряную паутину и не заставила троих стариков впервые за всё время потерять невозмутимость.

Ашшур проводил чашу взглядом, а потом повернулся к Владыке.

— Эта дева — кровь рода предательницы. Ты уверен, что Дом должен рисковать?

В зале сразу стало слишком тихо. Никто не зашипел. Никто не усмехнулся. Один из старейшин медленно опустил руку с посоха, другой снова посмотрел на Полоза. Вот теперь сомнений не осталось. Имя Златогорки значило здесь гораздо больше, чем мне когда-либо рассказывали дома.

— Ашшур, — произнёс Владыка. — Ты забываешься.

— Я лишь напоминаю о традиции, Владыка. Последняя человеческая невеста хоть и выполнила долг, но после обряда она не продержалась и месяца.

У меня похолодели пальцы.

— Последняя невеста? — переспросила я. — Что значит «не продержалась»?

Ашшур посмотрел на меня впервые как на человека и это было ещё хуже. В его лице мелькнуло почти удовлетворение. Он хотел, чтобы я услышала.

— Достаточно, — сказал Владыка.

Я резко повернулась к нему.

— Я хочу услышать ответ! — крикнула я.

— Не здесь.

— Почему? Потому что ваши старейшины случайно проговорились?

Янтарные глаза сузились.

— На сегодня достаточно.

В его голосе не было крика, но по коже всё равно пробежали мурашки. Никто из троих не возразил вслух. Ашшур склонил голову, только глаза остались поднятыми. И смотрел он на меня так, будто уже получил то, чего хотел.

Владыка оказался рядом со мной быстрее, чем я успела понять, что он двинулся. Его пальцы сомкнулись на моей руке и я сразу почувствовала холодную чешую даже через ткань.

— Эй — возразила я.

Но он уже вёл меня к выходу. Я могла бы дёрнуться. Наверное. Но за спиной остались трое стариков, и почему-то сейчас мне хотелось оказаться от них подальше не меньше, чем от Владыки.

Мы вышли из зала под тихий шёпот. И до самых дверей я чувствовала их взгляды между лопаток.

~~~

В коридоре я дёрнула руку, пытаясь высвободиться. Без толку. Его пальцы даже не сдвинулись.

— Пусти.

Полоз прошёл ещё несколько шагов, только потом остановился и сам разжал ладонь. Под тканью платья кожа сразу заныла там, где он её держал. Я потёрла это место и зло посмотрела на него.

— Что случилось с предыдущей невестой?

— Не твоего ума дело, — отрезал Полоз, но я заметила, как напряглись его плечи.

Он двинулся в сторону выделенных мне покоев, не оглядываясь.

— Как это не моего? Меня вы притащили сюда на её место. Если она умерла после вашего обряда, то это как раз очень даже моё дело.

Он остановился так резко, что я едва не врезалась в него. Развернулся. Янтарные глаза встретились с моими, и по позвоночнику мгновенно прошёл знакомый холод. Я помнила, что случилось в прошлый раз. Слишком хорошо. Но теперь взгляд не отвела.

— Она умерла, Ярослава, — сказал он. — Потому что не смогла принять этот мир. Ты хочешь той же участи?

Мне понадобилось мгновение, чтобы слова дошли до конца. Умерла. Здесь. В этом подземном царстве, после их обряда. Домой она так и не вернулась.

— Я хочу знать правду.

— Правда в том, что ты здесь. И обратного пути нет.

Я смотрела на него, пытаясь придумать ответ, который не выдал бы, насколько сильно эти слова ударили. Не получилось. Он уже хотел отвернуться, когда я спросила:

— От чего она умерла?

Кончик его хвоста едва заметно дёрнулся. Вот только сейчас я начала понимать, насколько выразительной может быть эта часть тела, если знать, куда смотреть.

— После обряда она перестала есть, — сказал он после паузы. — Почти не спала. Перестала разговаривать. Через несколько недель её не стало. Мы называли это тоской.

Я почувствовала, как внутри поднимается холодная злость.

— Удобное слово.

Он повернул голову.

— Что ты хочешь сказать?

— Что если человека похитить, запереть под землёй и отнять у него всё, смерть от «тоски» звучит почти как способ не замечать причину.

На мгновение его лицо застыло и стало совершенно неподвижным.

— Ты ничего о ней не знаешь.

— Зато я уже многое знаю о вас.

Он приблизился всего на полшага. Этого оказалось достаточно, чтобы тело сразу напряглось.

— Не испытывай моё терпение, Ярослава.

Я подняла подбородок.

— А ты не испытывай моё.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих ударов сердца. На этот раз мне не хотелось шутить. В горле у меня стоял ком. Гнев мешался со страхом, а под ними тяжёлым грузом лежало бессилие — оттого, что он опять говорил о моей жизни так, словно решение уже принято, а меня самой в нём нет. Я могла спорить. Кричать. Плевать ему в лицо. Но всё это не меняло одного: дверь домой оставалась где-то далеко, а он стоял передо мной и был уверен, что её больше не существует.

— Я хочу домой, — сказала я наконец.Никакого сарказма. Никакой колкости. Просто правда.

Он посмотрел на меня. На одно короткое мгновение между нами повисла тишина, выражение его лица изменилось так слабо, что я не успела понять, что это было.

— Дороги назад нет.

Он произнес это ровно. Спокойно. Будто от этого слова станут менее страшными.

После он довёл меня до покоев и оставил у двери. Каменная плита закрылась, и замок щёлкнул внутри стены.

Снова тюрьма.

Я ещё некоторое время стояла, прижавшись лбом к холодному камню, и слушала, как за дверью удаляется тихий шорох его хвоста, пока звук не исчез совсем. Только тогда я оттолкнулась от стены. Страх смешивался с гневом в тугой, болезненный узел где-то в животе. И к этому ощущению прибавился еще и голод, от которого сжался желудок, напоминая, что я не ела почти сутки. Прижав ладонь к животу, я устало закрыла глаза. Не показывать слабость перед Владыкой ещё можно было понять. Но голодать назло ему, находясь одной в комнате, уже начинало напоминать идиотизм.

Я отошла от двери и опустилась прямо на пол, прислоняясь спиной к стене. Мысли ворочались тяжело, как камни. Глупо. Всё это глупо. Я — кожевенная мастерица из Змеиного Угора, а теперь сижу в подземной тюрьме, в платье для хвостатых, запертая, как мышь в банке.

Перед глазами всё ещё стоял тронный зал. Трое старейшин, их холодные, оценивающие взгляды. И этот советник с серебряной чешуёй, Ашшур, который назвал меня «кровью предательницы». Полоз сказал об этом ещё вчера: «Златогорка из твоего рода заключила договор с нашим Домом. По закону именно на тебе лежит долг, который она когда-то приняла». Я тогда отмахнулась, не поверила — подумала, что очередная попытка запугать. Но теперь к его словам прибавилось слишком многое.

«Кровь подтверждена».

А следом прозвучало другое слово — «предательница».

Именно оно не давало покоя.

Слова крутились в голове, как обрезки ремня на столе, из которых никак не складывается нужная деталь.

Я нахмурилась, глядя на свои руки. На запястьях всё ещё алели следы от магических пут, а под рукавом неприятно тянул свежий порез.О Златогорке в семье говорили мало и обычно вполголоса. От тёти Груни и редких разговоров старших я знала только обрывки. Её считали знахаркой и видящей; рассказывали, что она жила на отшибе, лечила травами и принимала роды. Старики в деревне говорили, будто она умела заговаривать змей. Эту часть я всегда считала обычной приправой к старой семейной сказке.

Теперь в сказки я верила несколько охотнее.

Но если Златогорка действительно заключила договор с нагами, почему здесь её называли предательницей? Кого она предала? Людей? Нагов?

И ещё одно никак не укладывалось в голове.

Ашшур сам сказал: для их обряда достаточно человеческой невесты.

Значит, если бы моя кровь оказалась не той, Дом всё равно мог использовать меня так же, как использовал других женщин до меня. Или найти другую. Для продления их силы моя родословная была не нужна.

Тогда зачем Полоз пришёл именно за мной?

Зачем им понадобилась ветвь Велимира? Зачем искать род, к которому принадлежала Златогорка, если для самого обряда это ничего не меняло?

И почему Ашшур почти улыбался, пока ждал результата — а потом перестал?

Я вспомнила, как бабка крестилась, когда речь заходила о Златогорке. Как тётя Груня однажды обмолвилась: «Не во все истории стоит совать нос, Яра». Я тогда подумала, что она про сплетни. А теперь…

Кровь подтверждена. Предательница.

И ещё то, как изменились старейшины. Сначала — когда прозвучало имя Златогорки. Потом — когда серебро проступило в чаше. Застывшая ладонь на посохе. Быстрые взгляды. Слишком аккуратная неподвижность. До проверки я ещё могла убедить себя, что просто надумала лишнего.

Теперь — нет.

Они испугались.

Не того, что я окажусь бесполезной для их обряда. Наоборот. Они испугались, когда выяснилось, что я именно та, кого они искали.

Но чего? Меня? Моей крови? Самой Златогорки? Старого договора? Или того, что моё появление могло напомнить об истории, которую здесь предпочли бы оставить мёртвой?

Я потёрла ладонями лицо.

— Что ты сделала, Златогорка? — прошептала я в пустоту. — Кого ты предала? Или что пообещала?

Ответа не было. Только кристаллы тихо мерцали в стенах, как глаза. Очень содержательный собеседник.

Я тяжело выдохнула и запрокинула голову к стене. Вопросов становилось всё больше, а спрашивать было почти некого. Владыка явно не собирался рассказывать больше необходимого. Старейшины смотрели на меня как на проблему, которую хотелось бы решить без моего участия. Слуги либо молчали, либо шипели вслед.

Но если я хочу выбраться отсюда, придётся понять, куда именно я попала. И почему. Нужны книги, записи, свитки — что угодно, где может быть записана эта история. Во дворце такого размера должна быть библиотека или архив. Вопрос только в том, как до них добраться. Я уже начала обдумывать это, когда почувствовала запах.

Он плыл по комнате — густой, сладковатый, с кислинкой, которая щекотала ноздри. Я повернула голову.

На столике у стены стоял поднос.Утром его точно не было. Значит, пока меня водили к Полозу, сюда кто-то входил. Первая мысль была не о еде. Я вскочила, подошла к ложу и почти сразу опустилась на колени. Пальцы нашли знакомую щель. Свёрток был на месте. Я облегченно выдохнула. Не нашли. Только после этого я вновь поднялась на ноги и медленно подошла к столику. На подносе была еда.

Еда выглядела настолько странно, что на несколько секунд я забыла о голоде.

В центре стояла глубокая чаша из тёмно-зелёного камня, почти прозрачного по тонкому краю. Внутри находился густой бульон с перламутровым отливом, словно в него добавили растолчённый жемчуг. От него поднимался пар и запах знакомых горьковатых трав — тех самых, что были в воде купели. На плоском блюде лежали тёмно-фиолетовые плоды размером с крупную сливу. На кожице серебрился тонкий налёт, похожий на иней. Рядом лежала гроздь продолговатых ягод, светившихся изнутри слабым голубым светом.

Ну конечно. У нагов даже ягоды не могли просто быть ягодами.

На краю подноса стоял кувшин из такого же камня, что и чаша, и низкий стакан. Прозрачная жидкость внутри него едва заметно искрилась. Приборы тоже оказались непривычными — костяная ложка и что-то вроде вилки всего с двумя широкими зубцами.

Я смотрела на еду и чувствовала, как ненависть и голод борются внутри меня. Упрямство требовало не брать у них ничего. Голод довольно резонно напоминал, что умереть от голода в знак протеста — плохой план побега.

Голод победил.

Есть хотелось до дрожи. Но полностью доверять неизвестной еде я всё-таки не собиралась. Сначала я понюхала воду, смочила ею губы и подождала. Потом сделала крошечный глоток. Ничего. После этого попробовала ложку бульона и снова немного подождала. Впрочем, после того, как я увидела настоящий яд Полоза, попытка распознать местную отраву носом казалась ещё более бессмысленной. Если наги действительно захотят меня отравить, вряд ли выберут что-нибудь, что честно выдаст себя запахом или первым глотком.Но уморить себя голодом вместо них было бы совсем уж глупо.

Я села на край ложа, скрестив ноги, и поставила на них поднос. Взяв ложку, зачерпнула суп. Он оказался густым, почти как сливки, с лёгким привкусом грибов и чего-то орехового. Суп был тёплым, обволакивающим, и каждый глоток медленно расходился по пустому желудку приятным теплом. Тело отреагировало раньше гордости и я тут же захотела ещё. Я ела и злилась на себя за то, что мне нравится. Я отправила в рот ещё ложку. Потом ещё.

Закончив с супом,я взяла один из фиолетовых плодов. Кожица оказалась упругой, я надкусила ягоду и сок брызнул на подбородок. Мякоть внутри была тёмно-красной, почти винной, с мелкими семечками, чем-то похожими на гранатовые. Михаил однажды привозил гранаты из Города, и тогда мы с Груней полвечера спорили, как вообще есть плод, в котором семечек больше, чем мякоти. Этот был слаще. Вишня, лёгкая терпкость и что-то дымное. Я доела. Светящиеся ягоды оказались кислее. После них язык холодило мятой так сильно, будто я разжевала целую горсть листьев.

Не хотелось признавать, но наги умели готовить.

Я вернула пустую посуду на поднос и откинулась назад, опираясь ладонями на ложе. Голод отступил, и на его место пришла спокойная, почти сонная ясность.

Закончив, я вернула поднос на столик. Затем подошла к ложу и достала из щели свёрток. Осколок лёг на ладонь тяжёлым холодным камнем. Серебряная прожилка в слоистом изломе всё ещё слабо мерцала.

После сегодняшней проверки сомнений не осталось: во мне действительно текла кровь рода Златогорки — через ветвь Велимира. И старейшины этого боялись.