Стеклянный ёж

— Елисей. Елисей Вэнс.

— Где он работает?

— Работал. — Лера поправила себя, и этот жест — поправка — сказал Макару больше, чем любые слова. Она ещё не приняла. Она ещё надеялась. — В «Стеклянном еже». Техником. Шесть лет.

Макар переглянулся с Лялей. Та чуть заметно кивнула — они поняли одно и то же.

— Ваш муж знал коды доступа к хранилищам снов, — сказал он.

— Знал. Поэтому и уснул.

— Кто-то взломал его имплант. Перегрузил нейросеть сигналом, который она не смогла обработать. Тело живёт. Разум — в сетевом рабстве.

— Вы знаете, кто это сделал? — спросила Лера.

— Знаю, как это выглядит. Врачи назовут цифровой комой. Полиция — бытовой перегрузкой импланта. Корпорация — несчастным случаем.

— А вы?

— Сонной кражей. Не уличной, не пиратской. Слишком чисто. Кто-то не просто выкачал сон Елисея — кто-то запер его сознание внутри собственного последнего сна, как документ в сейфе.

— Зачем?

— Страх продаётся дорого, — ответил Макар. — Воспоминания о счастье — ещё дороже. А чужие сны — это новый наркотик. Вы не знали?

— Знала. — Лера сжала сумку крепче. Костяшки пальцев побелели, кожа натянулась. — Елисей говорил. Он ненавидел эту работу. Говорил, что продаёт не сны, а души. Хотел уйти, открыть свою мастерскую, чинить старые нейросети для бедных.

— В последние недели он перестал говорить даже дома. Только записывал сны на диктофон и прятал кассеты в вентиляции. Сказал: если файлы найдут, они всё сотрут. А если спрятать правду в живой голове, её придётся сначала разбудить.

Дом у них был не домом, а комнатой, которая слишком долго притворялась квартирой. Лера рассказала это не сразу — слова выходили из неё, как осколки из раны. Шкаф подпирал стену, потому что стена устала стоять сама. На подоконнике лежали инструменты Елисея: тонкие щупы, катушки проводов, старый паяльник с треснутой ручкой. Он чинил соседям нейросети за еду, за старые батарейки, иногда просто за «спасибо», которое в Ржавых Петлях стоило меньше кредитов, но грело дольше.

В вентиляции, за решёткой, он держал кассеты. Не потому, что это было надёжно. Потому что облакам он не верил, сейфы стоили дорого, а вентиляция хотя бы честно пахла пылью. На одной кассете Лера однажды нашла наклейку: «Если я начну говорить как начальство — бей меня чайником». Чайник тоже был сломан. Елисей собирался починить его в воскресенье. Воскресенье так и не наступило.

— Почему не ушёл?

— Контракт. «Стеклянный ёж» заключает их на десять лет. Если разорвать досрочно — штраф. Всю жизнь не расплатишься. А если не платить — заберут квартиру. Или хуже — имплант отключат дистанционно. Он оставался потому, что боялся.

— И он остался.

— Он остался. — Лера подняла глаза. В них не было слёз. Была пустота. — Каждую ночь он подключался к нейросети, чтобы записать свой сон. Говорил, что так он сохраняет себя настоящего. Что когда-нибудь, когда всё кончится, он пересмотрит их и вспомнит, кем был.

— Он оставил запись? — спросил Макар.

— Да. Перед тем, как подключиться в последний раз.

Лера полезла в сумку, достала старый диктофон. Царапанный, потёртый, с кнопкой записи, заклеенной изолентой. Такие делали ещё до того, как вся электроника стала вживляемой. Елисей, видимо, был консерватором. Или не доверял нейросетям.

— Я не слушала, — сказала Лера. — Не могла. Боялась. Поставила на паузу сразу после того, как он сказал моё имя.

— Включите.

Лера нажала кнопку воспроизведения. Из динамика донёсся голос Елисея — спокойный, ровный, как будто он диктовал завещание. Ни страха, ни дрожи. Только усталость. Бесконечная, как этот город.

Диктофон был не просто старым — он был упрямым. По краям корпуса виднелись следы чужих ремонтов: винт от одной модели, крышка от другой, кусочек изоленты вместо кнопки паузы. Елисей, видимо, чинил вещи так же, как пытался чинить жизнь: не красиво, зато до последнего щелчка. Лера провела пальцем по царапине на корпусе, и Макар понял, что для неё это не носитель информации. Это была вещь, к которой муж прикасался в последнюю нормальную ночь.

— Он ненавидел облако, — сказала она вдруг. — Говорил: всё, что хранится не у тебя в руках, однажды окажется у того, кто платит больше. Поэтому кассеты. Поэтому вентиляция. Поэтому этот дурацкий диктофон, который ест батарейки быстрее, чем мы успевали их покупать.