Рыжее наказание для опера

— Понял! — Поворачивается к окну. Замолкает на две секунды ровно. — А вы в Мирную, да?

— Боже…

— Я там был однажды.

— Поздравляю.

— Вы там живёте?

— Нет, приезжаю постоять на перроне.

— Вы забавная.

— Прошу вас, не заставляйте меня переходить на грубости.

— Следующая остановка четыреста-восем-надцатый километр. — Объявляют по громкой.

— Ну вот, почти приехали. — Вертится Север на скамье в нетерпении.

Он что, собрался выходить в Мирной? Ладно…

На перрон вываливаемся вместе. Электричка уезжает дальше.

Накрапывает дождь.

— Ну, счастливо оставаться. Чтобы сесть на обратную, не забудьте перейти на другую сторону.

— А когда обратная?

— Через два с половиной часа. — Спускаюсь по ступеням.

Север догоняет.

— Погодите, вы же не оставите меня здесь?

— Почему нет?

— Ну… — Смотрит, прищурившись, на низкое небо. — Дождь вот-вот разойдётся.

— Не сахарный.

— Ну будьте же милосердны! — Трогает за плечо.

Рефлекторно отскакиваю на шаг.

Он не делает мне больно, у него нет такого намерения, но моё тело испуганно вибрирует на близость мужчины.

Север широкий в плечах, мышечный, не похож совсем на Макса комплекцией. Да и лицом не похож. Максим, скорей, элегантный, нежели мужественный. Достаточно атлетичный, но как Американская верховая. А Север — как русский тяжеловоз.

Они разные, но мне всё равно не по себе от этих прикосновений.

— Не надо, пожалуйста! — Обнимаю себя руками.

— Ладно, окей. — Чертит носком ботинка каракули в грязи. — Извините. Я не хотел. Не подумал… Не прав.

Разворачивается и поднимается на перрон. Садится на влажную лавку и, уперев подбородок в кулаки, смотрит на поворот, из которого должна вынырнуть электричка. Через два с лишним часа…

Мне плевать. Своих проблем хватает.

Совершенно плевать.

Я не заставляла его за мной шпионить, не заставляла садиться в электричку. И я уж точно не виновата в том, что мы перепутали пакеты.

Это всё он. Это его собственные выборы привели его в незнакомую глушь на мокрую лавку под дождь.

Снова смотрю на майора этого…

Сидит, как несчастный пёс, брошенный и понурый.

Нет, Лета, перестань жалеть убогих! Иди домой, он большой мальчик и сам справится.

Но я жалею, да. Может потому, что боюсь утратить остатки человечности, что живут во мне. Если мы перестанем помогать людям, даже в мелочах, что же от нас останется?

Закрыв глаза, борюсь с собой.

— Север! — Кричу, складывая руки на груди. — Идёмте, пока я не передумала.

Он тут же подскакивает с лавки и, довольный, идёт ко мне. Того и гляди хвостом завиляет.

Переобуваюсь в резиновые сапоги, которые оставила под завалинкой местного сарая. У Севера на ногах — модные ботинки, почти чистые. Ну… Это не на долго.

Почти всю дорогу мы идём молча. Пресекаю любые попытки заговорить о моём настоящем и, тем более, о прошлом. Это не свидание, не дружеская встреча.

Север дышит глубоко. Его ноздри расширяются, когда он хватает чистый воздух, чуть отдающий дымом из печных труб, смолой и хвоей.

Нравится? Да, мне тоже нравится.

Проходим по мосту мимо дамбы. Внизу бурлит речка, неглубокая совсем, но резвая. И Север, как ребёнок, минут пять таращится на её игривый поток с неподдельным восхищением.

У дома заставляю почистить обувь.

— Вот так, об траву сначала. Потом об тротуар соскребаете. И снова по траве, чтобы сбоку счистить.

— Деревенские лайфхаки… — Повторяет за моими движениями. С любопытством рассматривает дом. — Это ваш?

— Нет. Моего здесь ничего нет.

Молчит, ожидая продолжения.

Но мы договорились только на горячий чай. Мои откровения в эту услугу не входят.

Север тянется к калитке.

— Подождите. Тут своя система.

Стучу по забору. Цуцик молчит, значит, гулять упёрся.

Приподнимаю калитку, проворачиваю вертушку. Захожу.

Север идёт следом. Трясёт хлипенький забор, проверяя на прочность. Заглядывает в палисадник под окном. Суёт свой нос в бочки, стоящие под дождевым желобом, сделанным из пластиковых бутылок.

И мне отчего-то жутко неловко это всё…

Когда-то у меня был другой дом. Три этажа, огромная парадная лестница, как во дворце. Целый штат работающих на мужа людей: от повара до горничных.

Такой дом можно было показывать с гордостью, только вот я ненавидела то место. И с содроганием сейчас вспоминаю нашу с Максом общую спальню.

— Снимайте ботинки на крыльце. — Командую я.

Север послушно выполняет.

Там же, на крыльце, стоят калоши баб Таси. Значит, нагоняя за незваных гостей избежать не удастся. Надеюсь лишь, ей хватит порядочности, чтобы сделать это потом, когда Север уйдёт.

— Баб Тася, я дома! — Кричу с веранды, чего никогда не делаю. — У нас гости!

Баба Тася сидит за столом на кухне, разгадывает кроссворд. Отложив ручку, с интересом рассматривает Севера.

Я показываю ей знаками, чтобы молчала. Но это же баба Тася, она никогда не молчит…

— А говорила, мужиков не любишь. — Сухо бросает она.

— Ему надо электричку в город дождаться.

— А на вокзале место закончилось, иль шо?

— Это я напросился, не ругайся, хозяйка. — Выступает вперёд Север.

Баба Тася цепким взглядом проходится по его стильной кожаной куртке, брюкам, модной причёске, и делает какие-то свои выводы, судя по сдержанному смешку.

— Где ты находишь только их, непутёвая? — Поднимается с кряхтением из-за стола. — Гость, как звать-то тебя?

— Север.

— Север. — Бубнит под нос. — Ты из этих чтоль?

— Из каких?

— Которые по утрам полтора часа марафет наводят перед зеркалом.

Север смеётся.

— Нет, бабушка, я из обычных.

— Мм. А то морда больно симпатишная. Лета, сходь за водой, в баке закончилася.

— Давайте я, бабушка. — Поворачивается ко мне. — Показывайте, что делать.

— А ты, Север из обычных, за стол. — Баб Тася тычет скрюченным пальцем на своё место. — Садись, неча ей мешать. Она девка хоть и с придурью, но руки откудава надо растут. Сама справится, не впервой.

Север задумчиво топчется на месте.

Молча киваю ему на стул, потому что с бабой Тасей спорить — себе дороже. Да и не просто так она меня сплавить пытается… Устроит сейчас несчастному майору допрос с пристрастием. Покажет, как работает настоящая разведка.

Ну ничего. Пусть пообщаются. Может поймёт, что не стоит напрашиваться в гости, когда ты понятия не имеешь о людях, к которым собрался на чай.

Ухожу за водой.

Не тороплюсь, чтобы дать баб Тасе побольше времени. Чтобы развернулась она во всю мощь своей пытливой натуры.

Надеюсь, к моему возвращению Севера и след простынет. Ну, или хотя бы сотрётся с его лица эта непроходящая полуулыбка, а то он как блаженный с тех самых пор, как в деревню приехал.

Минут через тридцать с канистрой воды вхожу в дом, и ещё с веранды слышу хохот.

Баб Тася заливается смехом так, что воздуха не хватает, и она ойкает, машет руками и хватается за бок.

Не припомню, чтобы на мои шутки она хотя бы улыбалась… А может, я просто не шутила никогда при ней?

Но я, отчего-то, чувствую укол ревности.

Это даже не моя бабушка. Это просто женщина, которая приютила меня взамен на помощь по хозяйству. Мы не обязаны любить друг друга или даже нравиться друг другу. Достаточно того, что мы уживаемся вместе худо-бедно.

Но я всё равно ревную, как маленькая неразумная девочка.

С грохотом ставлю канистру на пол.

Эти двое устремляют на меня свои взгляды.

— Летушка, ты чего так быстро?

Летушка? — Едва заметно дёргаю бровями.

Чего этот майор баб Тасе подсыпал?

Потому что обычно я «непутёвая», «бестолочь» или «горе луковое».

— Весело вам, смотрю.

— Данил мне рассказал, как вы познакомились. — Говорит баб Тася, а я застываю от напряжения.

Потому что познакомились-то мы на мосту, и эту историю просто невозможно рассказать в позитивном ключе. Нет там ничего забавного.

— Бабушке было очень любопытно, и я рассказал, как мы пакеты перепутали, а потом я за вами мчался через пол города. — Поясняет Север.

Благодарно моргаю ему за опущенный первый акт нашего знакомства.

— Пойдём, Данечка, я тебе покажу, где у нас дровяник. Ты только переоденься. В красивом своём не ходи. — Баб Тася гладит Севера по плечу, словно смахивает невидимую пыль.

Что. Вообще. Происходит?

Север встаёт.

— Вы куда?

— Данил предложил дров нам наколоть. Данечка, вон там, в комнате, шкаф стоит. Иди себе присмотри чего.

— Я сама могу!

— Сама, сама. — Ворчит моя кикимора, подходя ближе. — Раз в сто лет мужик в доме появился. Пользуйся, непутёвая!

— Вот и живите тогда с ним. — Шиплю в ответ.

— Ай, Лета! Не разбираешься ты в людях!

— Вы с ним пол часа знакомы.

— За свою жысть плохих от хороших отличать научилась.

— Ну и замечательно. Я к Шуре пошла. Отнесу пончики.

— Возьмите эклеры, Лета. — Выходит из моей комнаты Север. — Вы же за ними в город ездили?

Он в вязаном чёрном свитере с высоким горлом.

Свитер плотно облегает широкие плечи и мощный торс. Подчёркивает тёмные волосы и оттеняет светло-голубые глаза.

И чтоб мне провалиться, но я не могу оторвать глаз от него. Шарю взглядом по выпирающим грудным мышцам, а внутри сердце отстукивает: «предательница».

Потому что я себе пообещала, что больше никогда и ни за что. Не поверю, не доверюсь. Не влюблюсь. И уж точно не поведусь на красивую картинку.

Хватаю пакет с эклерами и ухожу к Шуре.

Надеюсь, дорогу на вокзал этот майор запомнил…

Глава 7

Север.

Деревня Мирная своё название заслужила. Здесь…хорошо.

Просто хорошо.

Пахнет дымом, прелой листвой. Воздух такой чистый, что голова кружится и клонит в сон. У меня кислородный передоз.

Домик у баб Таси типичный, деревенский, на двух хозяев. Только во второй половине никто уже не живёт — перебралась семья оттуда в город, как и многие другие.

Уютно здесь, по-домашнему. Обои цветастенькие. Старый телек в зале, напротив двух огромных старомодных кресел. Большой православный календарь на стене. Печка, на которой греется чайник.

Сама баб Тася — это улёт по всем фронтам. Юморная старушка с боевым характером. И Лету опекает очень, словно внучку. Только отчего-то холодно между ними. Да и не внучка ей Лета.

Но тогда кто?

Имя я узнал, и по возвращению в город пробью. Пробил бы хоть сейчас, но на телефоне одна палка связи, да и та периодически пропадает. И судя по тому, что мне за всё время здесь никто не звонил, эта палка чисто номинальная. А у меня уже всё чешется изнутри от предвкушения нырнуть в чужую тайну.

Топор рассекает чурку пополам. По спине струится пот, а мышцы рук и плеч постепенно забиваются.

Останавливаюсь, чтобы отдышаться.

Тут ещё целая гора дров, и за полтора часа, что у меня до обратной электрички осталось, мне всё это не переработать.

Но я уже принял решение, что вернусь. И получил официальное разрешение на это от хозяйки.

Забор покосился, во дворе сгнил тротуар. Надо менять доски. Крыша у баньки прохудилась, там только шифер перестилать. Лета, а тем более баб Тася, с этим не справятся.

Хочется помочь. Просто по-человечески. Только мне бы подкрепление, в одного здесь возиться буду долго.

Я хотел знак — я его получил. Вот, зачем Лета появилась в моей жизни. Она привела меня туда, где я могу быть действительно полезен. Правда, сама Лета от этого явно не в восторге. Я её раздражаю.

А она…

Она красивая. И загадочная.

И я не знаю, от чего из этого меня больше торкает.

Непонятное — понять, необъяснимое — объяснить, загадочное — разгадать. Точка.

А если её тайна тебе даст такое, что не унесёшь, Север? Чо делать будешь?

Да как не унесу? Вон, какие ручищи. Топором машут, дрова колят. Я этими ручищами и Лету и все её тайны могу подхватить и утащить, куда захочу.

А куда хочу..?

Куда хочу — туда пока нельзя. Она ж трясётся от любого прикосновения, словно чихуахуа. Сломано что-то. А как исправить?

Я вот забор могу. Крышу — тоже. Собрать мебель из дерева — запросто. Спасибо отцу, он меня этому обучил.

А вот как человека чинить я не знаю.

Я сам как неотёсанное полено во всём, что касается тонких организаций.

Понимаю только, что нельзя давить. Надо нежно. Типа, доверие выстроить. Хотя бы коммуницировать научиться нормально, а потом уже всякое остальное.

В голове неожиданно рождается картинка, как я беру Лету на руки. Сжимаю тонкую талию грубыми ладонями, и она почти невесомая в моих объятиях. Как бабочка.

Нет, стоп. Какая нахрен она бабочка? Она ведьма. Горячая, как огонь.

И теперь перед глазами стоит другой образ: рыжие волосы, струящиеся по обнажённой спине и падающие на хрупкие плечики. А там, дальше, вне зоны видимости, вздымается полная грудь. Её кожа — это атлас, гладкий и сияющий. И когда я веду пальцами по груди, её маленькие розовые соски напрягаются, превращаясь в бусинки. А когда я загибаю её в откровенную позу, она мурлычет, и её густые ресницы порхают над бледными щеками, скрывая поплывший взгляд.

В паху зудит. Перед глазами мутно.

Бля…

В приливе тестостерона хватаюсь за топор, чтобы хоть как-то из себя эту порнушку выбить, но оно не уходит. С каждым ударом по полену манящий образ только сильней впечатывается в мозг.

Уйди, ведьма! Приворожила, да? Иначе как это объяснить?

У меня обычно всё просто с женщинами. Выбираю тех, кто заведомо согласен. Никаких плясок вокруг. Чисто секс и все довольны.

И меня это устраивало. До той самой ночи на мосту.

После — как отрубило. Ведьма мне разве что не снится, но чую, это временно.

— Данечка, бросай работу! — Кричит баб Тася с крыльца. — Иди покушай, голубчик.

— Сейчас, бабуль.

Складываю дрова в дровянике штабелем. Отряхиваю одежду от щепок и пыли. Захожу в дом.

— Садись сюды. Кушай.

Баб Тася ставит передо мной тяжелую чугунную сковороду. Там картошечка, грибы, всё с лучком и сметаной. Блестит от масла. На дощечке нарезано сало с чесноком. Чёрный хлеб ломтями. Солёные грузди в блюдце, огурчики, помидорчики. Кайфы!

— Бабушка, да вы что! Я столько не съем!

— Съешь! — Хмурит брови. — Ты вон какой большой. Тебе исть много надо, а то ноги не унесут.

Вручает вилку и двигает сковороду поближе.

Здесь всё по-простому. Без изысков, без пафосной сервировки, где по пять столовых приборов под каждой рукой, и хрен разгадаешь, за какой хвататься, чтобы не выглядеть дурачком.

Тут общая сковорода — и наяривай, сколько влезет.

— А Лета?

— Не придёт Лета.

— Мм. Ладно.

Меня это неожиданно и очень глубоко цепляет. Хочется ещё раз на неё взглянуть. Попасть под удар полыхающего взгляда.

— Да и не жрет она ничего. Кусочек хлеба с колбасой утащит в комнату и жуёт там впотьмах.

— А сейчас она где?

— Шурку развлекает. — Фыркает баб Тася. — Та вечно больной делается, лишь бы Лета почаще приходила.

— Доброе у неё сердце.

— Хорошо ли это, голубчик? Такую девку обидеть не трудно. Горе луковое.

— Кто её обидел? — Жую хрустящие грузди. Отвал башки…

— Та был один. — Баб Тася понижает голос и подаётся корпусом вперёд. — Но я тебе, голубчик, этого не говорила. Не любит Лета, когда я в её прошлое нос сую. И ты не суй.

— Договорились. — Согласно киваю, хотя уже знаю, что сделаю по-своему.

После плотного обеда переодеваюсь «в своё красивое». И мне тоскливо думать о том, что сейчас придётся снова в город возвращаться. Не хочется…

— Ты, Данечка, в следующий раз на выходные приезжай. — Баб Тася поправляет мою куртку на плечах. — В баньке попаришься, я настойку из подполья достану. Хорошая настойка, на бруснике. Мягкая.

— Вы только Лете не рассказывайте о нашей договорённости.

— А чегой?

— Да она сбежит, если узнает, что я снова притащиться собрался.

— Дом мой, а значит, правила мои.

— Баб Тась.

— Ладно, голубчик. Будет нашим секретом. Ты токма возвращайся, мне всё веселей. Дорогу до вокзала помнишь, или проводить?

— Не надо, сам.

— Провожу. — Кивает баб Тася.

На вокзале тепло прощаемся. Из окна электрички машу рукой. И на сердце хорошо так, тепло. Будто в детство вернулся ненадолго.

За пару остановок до города оживает телефон. Стопятьсот пропущенных от Аристова.

Бляха. Надеюсь, жив он там. Я напрочь забыл про его волшебный карандаш.

Перезваниваю.

— Север, ну так друзья не делают… — Обиженно. — Ты где пропал?

— Да я, Саня, в деревне оказался. Случайно.

— В деревне. Ага. Слушай, ну если тебе впадлу было, так бы и сказал!

— Я тебе клянусь. Ну, не прикончила тебя Лика там?

— Да не! Нормально. — Полушёпотом. — Чо я, не мужик что ли? Я как по столу кулаком дал…

Возня, шорохи. Аристов кричит «помогите».

— Север, привет. — Лика перехватывает трубку. — Солнышко ты рисовал?

Ах ты ж гад! Всё-таки попытался задницу свою прикрыть.

— Лик, да ты что? Я только многочлены умею.