Небыль

То есть баня — это не «грязное место», а место вне обычного порядка. Оно не плохое и не хорошее, оно другое. И любое «другое» место в народной культуре обязательно получает хозяина, потому что бесхозного пространства не бывает: если нет домового, значит, придёт кто-то чужой.

Отсюда, кстати, и отношение к бане как к месту, где можно получить доступ к иной информации. Гадания в бане — не случайность. Гадать нужно там, где обычное не действует. Изба для этого не годится: она вся пронизана домашним порядком. А баня — да.

Как он выглядел? В записях — по-разному, но чаще всего это маленький старичок, покрытый сажей и слизью, с горящими глазами, весь в клочьях пара. Иногда — просто камень, который шевелится. Афанасьев и более поздние собиратели зафиксировали его имена: «баенник», «банник», «жихарка», а в северных губерниях — «баенный дедушка». Обращались к нему так же, как к домовому: по имени не называли, здоровались вслух, входя в баню, и просили разрешения.

Про женскую сторону этого образа стоит сказать отдельно. В записях рядом с банником встречается и женское существо, которое называют по-разному: «обдериха», «банница», а иногда просто «шишига». Функция у неё та же — наказывать нарушителя, — но методы описывают иначе: обдериха, по поверьям, могла защекотать до смерти или ободрать кожу. Имя «обдериха» прямо говорит, что она делает.

Интересно, что в одних губерниях о баннике рассказывают как о мужике, в других — как о паре, в третьих женский образ почти вытесняет мужской. Это обычная картина для народной демонологии: образ не фиксирован, он живёт в рассказах и каждый раз пересобирается заново. Собиратели девятнадцатого века — и Даль в своих заметках о поверьях, и Максимов в книге «Нечистая, неведомая и крестная сила», — записывали десятки вариантов одного и того же существа и честно публиковали их все, не приводя к одному знаменателю.

Хорошая параллель есть у соседей. В финской традиции живёт саунатонтту — дух-хранитель сауны, маленький старичок, который живёт под полком. Ему оставляют воду, его нельзя тревожить, он следит за порядком и сердится, если в сауне шумят или засиживаются допоздна. Сауна, как и русская баня, топится без дымохода, и набор правил там почти идентичный. То есть перед нами не уникальная русская выдумка, а общий северный сюжет: помещение с огнём, паром и нагими людьми обязательно получает хозяина.

Теперь про правила, и вот тут начинается самое интересное. Баню топили в три напара: первый — для хозяйственных нужд, второй — для семьи, третий — самый жаркий и самый «нечистый». Считалось, что после третьего напара в бане остаётся сам хозяин и вся нечисть, которая собралась за день. Поэтому третий напар запрещали детям, беременным и больным. И никому нельзя было мыться после полуночи.

Про дни и порядок. Банный день в большинстве регионов — суббота. К субботе баню топили всей семьёй, и мылись по очереди: сначала мужчины, потом женщины, потом дети. В некоторых губерниях банным днём был четверг или пятница, но суббота преобладала — отчасти потому, что воскресенье отводилось церкви, а мыться нужно было до неё.

Отсюда вырастает ещё одно поверье, и оно очень показательное. Считалось, что последний пар принадлежит самому баннику: когда все люди помылись и ушли, хозяин моется сам. Поэтому после последнего напара в баню не заходили — там уже не человек, там другое. В части записей добавляли, что если остаться и подсмотреть, банник обидится, а обиды такие не прощают.

С банником было принято договариваться, и способы почти совпадают с домовыми. Ему оставляли в бане воду — ушат или шайку. Оставляли кусок мыла и чистую тряпку. Иногда оставляли веник. Уходя, говорили вслух что-то вроде «спасибо» или «пару тебе», — формулы в разных местах свои, но жест один: ты пользовался чужим помещением и оставил хозяину плату.

Отдельный запрет — не мыться в праздник и в большие церковные дни. Это уже наложение христианского календаря на языческую практику: праздничный день принадлежит Богу, а баня — место вне церковной защиты, значит, в праздник туда идти не нужно. Запрет удобно совпадал с практическим смыслом: в праздник люди и так заняты, а топить баню — четыре часа работы.

Заходили в баню обязательно с крестным знамением, а выходили — тоже. Крест перед входом снимали и оставляли снаружи: в баню с крестом идти было нельзя, это место вне церковной защиты. Одежду складывали аккуратно, не бросали. Вслух не ругались, не пели, не свистели. И ни в коем случае не засиживались.

Теперь про крест и про отношение церкви — это важный слой, без которого картина неполная.

Крест снимали перед входом. Объяснений в самих рассказах обычно не даётся, просто «нельзя». Но логика восстанавливается: крест — знак защиты, а баня — пространство, где защита не действует или где она неуместна. Если войти с крестом, ты либо оскорбляешь хозяина, либо провоцируешь его: ему нечего тебе противопоставить, и он начинает действовать иначе. Есть и вторая версия, более бытовая: крест в бане — это металл на голом теле при ста градусах, он нагревается и обжигает. Народная мысль такие вещи тоже учитывала.

Церковь к бане относилась сложно. С одной стороны, мыться не грех, и в поучениях никто не запрещал гигиену. С другой стороны, вокруг бани существовал плотный слой обрядов, который к христианству отношения не имел: гадания, заговоры над водой, обращения к хозяину, обычай оставлять ему воду и мыло. Именно это и осуждалось в поучениях против «двоеверия» — тексты, которые с пятнадцатого-шестнадцатого века повторяют один и тот же список обычаев, с которыми нужно бороться.

Заметьте важную деталь: церковь не боролась с банником как с существом. Она не говорила «его нет». Она говорила «это бесовское», то есть признавала реальность и переквалифицировала её. Это типичная стратегия, и она прекрасно объясняет, почему образ дожил до двадцатого века: его не опровергли, его просто пересадили в другую систему координат, где он продолжал работать.

Если кто-то нарушал правила, банник, по поверьям, действовал грубо. Мог обварить кипятком — и тут, заметьте, никакого мистицизма: в чёрной бане действительно легко получить тяжёлый ожог. Мог задушить паром — тепловой удар в закрытом помещении при ста градусах убивает за минуты. Мог «закружить» — то есть человек терял сознание. А северные рассказы добавляют: банник сдирает кожу и надевает её на себя. Жуткая деталь, которая, скорее всего, описывает последствия ожога.

Разберём наказания по пунктам, потому что под каждым из них лежит реальная физика.

Обварить кипятком. В чёрной бане вода греется в котле прямо над огнём, и котёл раскалён. Зачерпнуть шайкой кипяток, перепутать ушат с котлом, плеснуть на камни и получить обратный выброс пара — всё это делается за секунду и заканчивается ожогом второй-третьей степени. Ожог на большой площади в деревне девятнадцатого века — это почти гарантированная смерть через несколько дней от инфекции.

Закружить, то есть лишить сознания. Здесь работает угар. Если закрыть заслонку слишком рано, пока угли ещё живые, в бане начинает скапливаться угарный газ. Он не имеет ни цвета, ни запаха, и человек не чувствует, как теряет сознание — сначала слабость, головокружение, тошнота, потом темнеет в глазах. Отсюда рассказы о том, что банник «кружит» и «водит». Человек, которого вытащили, не помнит, что произошло, и рассказывает именно так: зашёл — и закружило.

Задушить паром. Тепловой удар при ста градусах в закрытом помещении развивается быстро, особенно у пожилого человека, у ребёнка или у того, кто перед баней выпил. Сердце не выдерживает нагрузки. В народных рассказах это описывается как «банник навалился на грудь».

Снять кожу. Самая жуткая деталь, и она, скорее всего, тоже не выдумана. Отслаивание кожи — реальное последствие глубокого ожога. Человек, увидевший такое, рассказывал об этом как о действии существа, и рассказ закреплялся, потому что объяснял увиденное.

И общий вывод: правило «не ходить в баню одному» и «не мыться после полуночи» — это не суеверие. Если ты потеряешь сознание в бане один и ночью, тебя найдут утром, и найти уже будет некого. При двух людях и днём угар или обморок заканчиваются вытащенным на снег человеком, который отделается головной болью. Разница — в наличии свидетеля.

Отдельная история — гадания. В бане гадали чаще всего на Святки, и именно потому, что это место вне жилого мира: там можно было услышать то, чего не услышишь дома. Девушки заходили поодиночке, открывали дверь, протягивали руку в темноту и ждали: если коснётся мохнатая рука — жених будет богатый, если голая — бедный. Страшно? Очень. Поэтому за спиной всегда стояли подруги.

Гаданий было несколько типов, и они хорошо показывают, как работала логика «места вне порядка».

Первый — подслушивание. Девушка подходит к закрытой бане ночью и слушает. Если внутри слышится плеск воды и смех — свадьба будет скоро и весело. Если тишина или, наоборот, стон — значит, плохо. Смысл в том, что баня ночью не пустует: там «моется» кто-то другой, и по его поведению можно угадать своё будущее.

Второй — зеркало. Зеркало и свеча в бане, и девушка смотрит в зеркало, пытаясь увидеть жениха за своим плечом. Это общеизвестный святочный сюжет, но место — именно баня или другое нежилое помещение, потому что дома такое делать нельзя.

Третий — рука. Тот, что я уже назвал: выйти из бани, протянуть руку и ждать прикосновения. Вариант мягче: зачерпнуть в бане воду и вынести на улицу, а утром посмотреть, что в воде оказалось — щепка, соломинка, волос. По этому и гадали.

Почему именно Святки? Потому что это двенадцать дней между Рождеством и Крещением, время, которое в народном календаре считается открытым: граница между мирами тонка, и гадать в эти дни эффективнее всего. Баня в этот период получает дополнительную нагрузку: она и так пограничная, а тут ещё и время пограничное. Двойная граница.

И вот что интересно с практической точки зрения: гадание — это социальный ритуал, который собирает молодёжь вместе в тёмное зимнее время, даёт повод выйти из дома и легально испытать страх в компании. Никто не шёл гадать в одиночку, всегда шли группой, и страх делился на всех. Функция тут ровно та же, что у страшных историй у костра.

Теперь — зачем всё это. Снова, как с домовым, смотрим на систему, а не на духа. Баня была самым травмоопасным местом в крестьянском хозяйстве: огонь, кипяток, угарный газ, скользкий пол, полная нагота и одиночество. Никакой инструктаж в обществе без письменности не работает. А вот хозяин, который накажет, — работает. «Не ходи в баню один ночью» — это правило техники безопасности, одетое в образ старичка из пара. «Не мойся после третьего напара» — это правило против перегрева. «Не бери с собой ребёнка» — это правило против детской смертности от жара и угара.

И ещё один слой, психологический. В бане человек голый, уязвимый, без статуса, без одежды и без украшений. Все равны. Именно поэтому баня в народной культуре — место, где нельзя врать и нельзя важничать. Хозяин бани это контролирует.

Нагота уравнивает радикально. В избе человек одет, и одежда сообщает о нём всё: кто он, насколько богат, замужем ли, в трауре ли. В бане этой информации нет. Отсюда поговорки и присловья, которые дошли до нас в бытовом виде: в бане все равны, в бане чинов нет. Это не шутка, это фиксация реального социального факта.

Отсюда же и запрет важничать и врать. Рассказы о баннике почти всегда наказывают за поведение, а не за ошибку: наругался, засмеялся, начал хвастаться, плюнул на камни, стал бить шайкой. То есть хозяин бани следит не за техникой безопасности, а за манерами. В помещении, где все равны, любое проявление превосходства — нарушение.

И ещё одна деталь, которая показывает, насколько баня была «местом правды». Именно в бане иногда проводили своего рода испытание: человека, подозреваемого в чём-то, просили пойти в баню одному ночью. Считалось, что если он виновен, банник его не выпустит. Это, конечно, уже чистая мифология, но она показывает статус места: баня — пространство, где нельзя притвориться.

Сегодня от банника осталась привычка говорить «с лёгким паром» — то есть пожелание человеку, который только что вышел из опасного места. Это, по сути, формула возвращения обратно в жилой мир. Говоря её, мы до сих пор отмечаем переход через порог.

Что ещё дожило до сегодня, кроме «с лёгким паром»?

Первый пар. Выражение «первый пар» или обычай не лить воду на камни сразу, а дать бане постоять, — прямой потомок представления о том, что пар принадлежит хозяину и его нужно задобрить. Сегодня никто не думает о баннике, но последовательность действий сохранилась.

Веник, который не выбрасывают сразу. Им парятся, потом запаривают, потом иногда вывешивают сушиться. Отношение к венику как к предмету, который не просто инвентарь, — тоже оттуда.

Запрет мыться перед дорогой. В ряде семей до сих пор говорят, что перед поездкой мыться нельзя. Это переосмысленный запрет на рискованное действие в неподходящий момент: раньше баня была опасной, и идти в неё перед поездкой, когда нужен свежий и крепкий человек, было неразумно.

И самое забавное — привычка не ходить в баню в одиночку. Формально мистика ушла, но правило осталось, и оно по-прежнему спасает жизни: тепловой удар и угар никуда не делись, и статистика происшествий в банях это подтверждает каждый год.

Так что банник, если смотреть честно, оказался одним из самых эффективных персонажей народной культуры. Он не требовал храма, не требовал грамоты и не требовал письменной инструкции. Он требовал одного: чтобы человек, заходя в самое опасное место своего хозяйства, вёл себя там осторожно и не оставался один.

В следующий раз — Баба-Яга: кем она была до того, как стала злодейкой из сказки. Это «НЕБЫЛЬ». Меня зовут Савва Мирош. До встречи.

Глава 3 — Баба-Яга: кем она была до сказок

Все знают, что Баба-Яга живёт в избушке на курьих ножках, летает в ступе и хочет кого-то съесть. Почти никто не знает, что в половине сказок она этого человека спасает: кормит, парит в бане, даёт коня, волшебный клубок и совет. То есть один и тот же персонаж в одном и том же сюжете — и угроза, и помощник. Сегодня разберёмся, почему так.

Это «НЕБЫЛЬ», меня зовут Савва Мирош.

Начнём с того, что Баба-Яга — не одна. Собиратели сказок в девятнадцатом веке записали сотни вариантов, и Пропп, который первым разобрал этот образ системно в книге «Исторические корни волшебной сказки», выделил три типа Яги. Первая — дарительница: к ней приходит герой, она его испытывает, кормит и даёт средство. Вторая — похитительница: она уносит детей. Третья — воительница: с ней сражаются. И вот это ключевое наблюдение Проппа: все три функции принадлежат одному и тому же персонажу, потому что все они описывают одно и то же событие — переход.

Разберём типы чуть подробнее, потому что это не академическая игра, а способ читать сказку.

Дарительница — самая частая. Герой приходит, она его ругает за то, что пришёл без спроса, но потом кормит, парит в бане, укладывает спать и только утром спрашивает, зачем пришёл. Порядок принципиальный: сначала обслуживание, потом разговор. Это нарушение нашей бытовой логики, где гостя сначала расспрашивают, и оно указывает на то, что сцена пришла из ритуала, а не из быта.

Похитительница — та, что уносит детей. Здесь сюжет другой: ребёнок попадает к Яге обманом, и его нужно выручать. Самый известный вариант — «Гуси-лебеди», где сестра идёт за братом и по дороге трижды отказывается помочь печке, яблоне и речке, а потом понимает, что помощи ждать неоткуда.

Воительница — редкая, но важная. С Ягой сражаются, и обычно бой кончается не победой, а договором: она признаёт силу героя и даёт ему то, за чем он пришёл.

Имен у персонажа много, и это тоже признак древности. В записях встречаются Ягишна, Егибишня, Ягая, Язя, Егинична. Происхождение самого слова «Яга» спорно: его связывают и с общеславянским корнем, обозначающим ужас и негодование, и с польским словом, означающим ведьму или фурию, и с чешским именем лесного женского духа. Единого ответа нет, и это нормально для образа, которому больше тысячи лет.

Что за переход? Версия, которая сейчас считается основной: Баба-Яга — это фигура обряда инициации. Подростка в древности уводили из поселения в лес, там его «умерщвляли» для детства и возвращали взрослым. У Проппа есть знаменитая формула: Яга «жарит» детей на лопате — а это прямой след ритуального перерождения через символическую смерть и пищу. Заметим, что в сказке ребёнок никогда реально не съеден: он всегда обманывает Ягу и выскакивает обратно.

Про инициацию стоит поговорить отдельно, потому что это самая известная и самая спорная часть толкования.

Как устроена инициация в схемах, которые реконструируют этнографы? Подростка — обычно мальчика двенадцати-пятнадцати лет — уводят из поселения. Он считается умершим для прежней жизни: дома по нему плачут, иногда устраивают символические поминки. Его приводят в лес, в специальное помещение, где старшие мужчины проводят обряды. Там его испытывают: болью, холодом, страхом, иногда ритуальными надрезами и татуировкой. Там ему сообщают знание, которое нельзя передавать женщинам и неинициированным. И потом он возвращается в деревню уже взрослым — с новым именем, с правом жениться и с правом носить оружие.

Пропп наложил эту схему на сказку — и она легла почти идеально. Героя уводят в лес. Он попадает в дом, который выглядит как погребальная постройка. Хозяйка дома собирается его изжарить. Он избегает смерти. Он получает волшебное средство и возвращается.

Знаменитая сцена с лопатой — прямое отражение этого. Яга велит ребёнку лечь на лопату, чтобы посадить в печь, а ребёнок говорит: «Я не умею, покажи, как». Она ложится сама, и её выталкивают в печь. В ряде сказок вместо Яги в печь отправляют её собственную дочь. Это, конечно, не описание реального обряда — никто детей не жарил. Это символ перерождения: пройдя через огонь, ты становишься другим существом.

Тот же символ работает в обряде перепекания младенца, о котором я говорил в прошлый раз: слабого ребёнка задвигают в тёплую хлебную печь, чтобы он «допёкся». Печь здесь — не место казни, а место изготовления человека.

Но надо быть честным. Современные фольклористы относятся к этой схеме осторожнее, чем сам Пропп. Во-первых, прямых свидетельств славянской инициации у нас почти нет — мы её реконструируем по косвенным данным. Во-вторых, сказка записана в восемнадцатом-девятнадцатом веке и прошла через множество пересказов, и не всякая деталь обязана восходить к обряду. В-третьих, часть сказок про Ягу объясняется проще — бытовой логикой страха перед чужой старухой в лесу.

Поэтому правильная формулировка такая: версия Проппа — самая сильная из существующих, она объясняет большинство странных деталей, но она остаётся реконструкцией, а не доказанным фактом.

Теперь про внешность, потому что она не случайна. У Яги костяная нога. Пропп читает это как признак мертвеца: в народной демонологии у существа с того света одна нога живая, другая — мёртвая, костяная. У неё слепые глаза, но она чует героя по запаху: «Фу-фу, русским духом пахнет». Она не видит живого мира — она его нюхает. И живёт она в лесу, а лес в народной картине мира — это территория мёртвых, всё, что за границей деревни.

Пройдёмся по деталям внешности, потому что каждая из них что-то означает.

Костяная нога. Пропп читает её как признак существа с того света: в народной демонологии у таких существ одна половина тела живая, другая мёртвая. Есть и более бытовое объяснение: у старух, которые живут одни в лесу, часто болят ноги, и «костяная» — просто очень худая, высохшая. Оба толкования могут работать одновременно.

Слепота. Яга не видит, она нюхает: «Фу-фу, русским духом пахнет». Это важная черта: существо, которое воспринимает мир не зрением, находится в другой системе координат. Зрение — чувство живых, работающих на расстоянии и в свете. Запах — чувство близкое, животное, связанное с телом. Мертвец узнаёт живого по запаху жизни.

Нос, вросший в потолок. Формула из сказок: «лежит Баба-Яга, костяная нога, нос в потолок врос». Это описание неживого положения: так лежит тело, которое давно не двигалось. Обратите внимание — герой видит её раньше, чем она его замечает. Он стоит в дверях и смотрит на то, что должно быть мёртвым, но сейчас встанет.

И ещё одна деталь, которую в детских изданиях обычно вычищают: в части записей Ягу описывают в выражениях, подчёркивающих её телесность до предела — грудь, перекинутая через корыто, и тому подобное. Смысл тот же: перед нами не просто старуха, а тело, вышедшее за человеческие границы.

Дальше — избушка на курьих ножках. Это, скорее всего, не фантазия, а реальная постройка. «Курьи ножки» — столбы, обкуренные дымом, то есть обработанные так, чтобы не гнили: именно так ставили амбары и, что важнее, так ставили домовины — наземные срубы с прахом умерших, которые до сих пор встречаются в северных лесах. Такая постройка стоит на пнях высотой метра полтора, вход у неё один, окон нет, и повернута она в сторону леса, а не дороги.

Про «курьи ножки» надо сказать внимательнее, потому что тут есть несколько версий.

Основная, которую предложил Пропп и которую повторяют чаще всего: это обкуренные дымом столбы или пни. Дымовая обработка древесины — старый способ защиты от гниения: столб обжигают и окуривают, и он служит десятилетиями. Именно так ставили лабазы — наземные срубы для хранения припасов, и именно так ставили погребальные сооружения.

Погребальная сторона тут важнее всего. У народов севера — у хантов, манси, селькупов, у коми, у русских старожилов Приуралья и Сибири — зафиксирован обычай ставить умершего в срубе на высоких столбах, в лесу, подальше от жилья. Такой сруб называется домовина, и он действительно стоит на обкуренных пнях высотой полтора-два метра. Вход у него один, окон нет или они крошечные, а повернут он обычно в сторону леса или по ходу солнца.

Что получается? Герой сказки подходит к дому, который в реальности выглядит как могила. Он просит его повернуться, входит внутрь и находит там хозяйку, которая должна быть мёртвой, но жива. Если слушатель девятнадцатого века узнавал в описании реальную постройку, которую он видел в лесу, — а он её узнавал, — то эффект был совсем не тот, что у нас при чтении детской книжки.

Есть и другие объяснения. Говорят, например, что «курьи» — от «куриных» ножек, то есть просто тонкие столбики. Есть версия про сруб, поставленный на пни, чтобы под ним не гнило. Эти версии не отменяют основную: тонкие обкуренные столбы — деталь, которая в любом случае указывает на постройку нежилую, хозяйственную или погребальную.

Отсюда знаменитая команда: «Избушка, избушка, повернись ко мне передом, а к лесу задом». Герой просит мертвецкий дом развернуться входом к живому миру. И ещё одна деталь: избушку нельзя обойти — вокруг неё тын из человеческих костей, а на тыне черепа, и у черепов светятся глаза. Это не украшение, это граница кладбища.

Сказка о Василисе — лучшая иллюстрация всего сказанного, поэтому пройдём по ней целиком.

Умирает мать и оставляет дочери куколку, которую нужно кормить и у которой нужно спрашивать совета. Мачеха изводит девочку и в конце концов отправляет её в лес к Бабе-Яге — за огнём. Формально это поручение, по сути — приговор: из такого похода обычно не возвращаются.

Василиса идёт и по дороге встречает трёх всадников — белого, красного и чёрного. Она не спрашивает, кто они, и это правильно: знание о времени суток у чужой границы просто так не берут. Попав к Яге, девочка получает работу: перебрать зерно, очистить просо, убрать двор. Работы невыполнимые, и их выполняет куколка — то есть помощь, полученная от матери, срабатывает ровно там, где бессильны собственные силы.

Яга отпускает её и даёт череп с горящими глазами. Василиса приносит череп домой, и череп сжигает мачеху и её дочерей взглядом. Обратите внимание: Яга никого не наказывала. Она просто дала предмет, а предмет сделал своё дело.

Здесь видно всё сразу: граница, испытание, невыполнимая работа, даритель, вынос силы с той стороны и возвращение домой. И видно главное — Яга ни разу не поступила несправедливо. Она действовала строго по правилам своего места.

Тын из человеческих костей и черепа со светящимися глазами — деталь, которую обычно читают как «страшно», а читать её нужно как «граница».

Ограда из костей и черепов — это обозначение кладбища. В сказке «Василиса Прекрасная» Яга даёт девочке череп с горящими глазами, и этот череп потом сжигает мачеху и её дочерей взглядом. То есть череп работает как предмет силы, вынесенный с той стороны.