Читать книгу Генералы городских трущоб. Книга первая: Беспризорники (Савелий Громов Савелий Громов) онлайн бесплатно на Bookz
Генералы городских трущоб. Книга первая: Беспризорники
Генералы городских трущоб. Книга первая: Беспризорники
Оценить:

3

Полная версия:

Генералы городских трущоб. Книга первая: Беспризорники

Савелий Громов

Генералы городских трущоб. Книга первая: Беспризорники

Глава 1

Часть I. Добро пожаловать в ад или одиночки здесь не выживают. Глава 1. Смерть и рождение

Я начал жизнь в трущобах городских

И добрых слов я не слыхал

Когда ласкали вы детей своих

Я есть просил, я замерзал...

Генералы — Несчастный случай. Альбом Самый сок



Москва. Весна восемьдесят седьмого. Конец мая. Ресторан на Кропоткинской — первый кооперативный ресторан в Советском Союзе. Он открылся 12 марта 1987 года на Кропоткинской улице, в бывшем доходном доме князей Трубецких. Три квартиры на первом этаже расселили — семнадцать человек получили новое жильё, — а в освободившихся залах с лепниной и высокими потолками закипела новая жизнь.

Снаружи — обычный московский фасад, разве что у входа с самого утра стояла очередь. Час, полтора, а то и два. Швейцар-гардеробщик Михалыч, церемонный и неприступный, открывал дверь порциями, как будто отмерял счастье. Внутри пахло свежей выпечкой, крепким кофе и щами. На чёрной доске у стойки мелом было написано меню: салат — пятьдесят копеек, щи зелёные — шестьдесят, тефтели из телятины — рубль двадцать, клюквенный напиток — тридцать. Для тех, кто хотел шикануть: «букет» из солений — два рубля, копчёное мясо — четыре пятьдесят, телятина «Беньяшель» — пять. Алкоголя не было ни днём, ни вечером. Только кофе, чай, морсы из свежей клюквы, брусники и шиповника. Ягоды — с рынка, мука и сахар — пока по госцене. Двенадцать человек персонала, все мастера на все руки.

Тринадцатого мая, ровно в восемь утра, открылись двери экспресс-зала. С этого дня он работал с раннего утра. И именно там, за дальним столом под красным абажуром, собрались шестеро. Кувалда — Пашка Ковалёв, двадцать шесть лет, кожаная куртка, золотая цепь, а у входа — «Мерседес W126», флагманский кузов S-класса. С ним — Сыч, правая рука: здоровенный, как шкаф, но с повадками шакала. Ещё четверо — молодые, но уже со «стволами»: Лысый, Угрюм, Чирик и Жлоб. Они пришли решать вопрос с «ореховскими» — молодыми, дерзкими, ещё не ставшими тем, чем станут через год. Рынок на Люблинской был лакомый — триста точек, дань, крыша. «Ореховские» хотели половину. Кувалда не хотел отдавать ничего.

— Мы же по понятиям с ними базарили, — сказал он тогда, глядя на Сыча. — Половина — это не тема. Это грабёж.

Сыч пожал плечами:

— Кипишнули они, Паш. Говорят, мы их кинули. Предъяву выкатили.

Кувалда зло оскалился. Знал он эти предъявы. Знал, чем они заканчиваются.

Дверь открылась. Вошли двое. Не «Ореховские». Свои. Толя-Таран и ещё один, которого Кувалда видел впервые. Худой, в чёрном плаще, с лицом, как у покойника.

— Пашка, — сказал Сыч, и голос у него был не свой. — Есть базар.

Кувалда понял всё сразу. Слишком много мелочей сложилось в одну картинку. Сыч, который в последний месяц пропадал куда-то. Толя-Таран, который перестал смотреть в глаза. И этот Худой, с пустыми глазами.

— Ты что, Сыч? — спросил Кувалда. В голосе — только бетонная тяжесть.

Рука скользнула под стол. Нож привычно лёг в ладонь — холодный, родной. Кувалда держал его как продолжение себя.

— Ссучился?

— Не ссучился, — сказал Сыч. — Ничего личного, Паш. Просто тема другая. «Ореховские» больше предложили. И крышу. И братву. А ты… ты, Паш, в последнее время много на себя берёшь. Не по чину.

Кувалда не ответил. Он уже видел всё: как Сыч стоит — чуть боком, правая рука в кармане куртки. Как Толя-Таран напряжённо застыл у стойки, скрученный, как пружина. Как Худой чуть подался влево, освобождая Сычу сектор для атаки. Ясно. Они всё решили заранее.

Пашка-Кувалда выбросил руку вперёд — и лезвие сверкнуло молнией под абажуром.

Сыч выстрелил. Не вынимая пистолета из кармана — прямо через куртку. Глухо, как будто кашлянул. Пуля прошла вскользь, обожгла плечо, рванула куртку. Кувалда даже не почувствовал боли — только жар, как будто кто-то чиркнул наждаком по коже.

Он не остановился. Первым достал Тарана. Тот успел только открыть рот, как лезвие вошло ему под ребро — коротко и глубоко. Толя-Таран осел на пол, схватился за бок обеими руками, и кровь потекла между пальцами — тёмная, густая. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвалось лишь бульканье.

Худой метнулся в сторону, потянулся за пазуху. Кувалда успел раньше — крутанулся вокруг оси, полоснул по руке, по пальцам, по тому, что тянулось к оружию. Худой отшатнулся, зажимая рассечённую руку, и кровь брызнула на белоснежную скатерть. Он зашипел, как придавленный зверь.

Кувалда резко развернулся к Сычу. Лезвие чиркнуло Сыча по щеке, потом наискось по груди.

А потом — выстрел. Ещё. И ещё раз.

Кувалда даже не сразу понял, что это конец. Первая пуля вошла в грудь, где-то справа. Вторая — ниже, в живот. Он сделал шаг вперёд, ещё шаг, нож всё ещё был в руке, и он хотел достать Сыча, дотянуться, но ноги стали ватными. Пол качнулся. Красный абажур поплыл, расплываясь в жёлтое пятно.

И тогда, уже падая, он метнул нож. Лезвие вошло Сычу в глаз.

Стало жарко. Потом — холодно. Потом — ничего.

Последнее, что он увидел — лицо Сыча. Искажённое болью и ненавистью. И почему-то — один глаз. Из второго торчала рукоятка ножа. Его ножа.

Кровь на мраморе пола. Своя. Чужая. Всё смешалось.

А потом он открыл глаза. Свет ударил по глазам, как лампа следователя.

Первое, что он почувствовал — это холод. Не тот привычный холод, к которому он привык в детстве, а какой-то другой. Колючий. Злой. Такой, от которого кости ноют.

Второе — вонь. Смесь мочи, гнилой соломы, немытых тел и чего-то ещё, тягучего, сладковатого. Пашка попытался повернуть голову, но тело не слушалось. Оно было маленьким. Чужим. Неправильным.

— Очнулся, — прошелестел рядом чей-то голос. Детский. Хриплый.

Пашка скосил глаза. Рядом, в темноте, на куче тряпья сидел пацан лет десяти. Худой до невозможности. Лицо — сплошные глаза, огромные, как у голодного котёнка. Один глаз заплыл, под ним — фиолетовый синяк.

— Ты это… — беззубо прошамкал пацан. — Ты как? Живой?

Пашка хотел ответить, но из горла вырвался только сип. Он попробовал снова. Получилось.

— Где я?

Голос был не его. Тонкий. Детский.

Пацан вздрогнул, отшатнулся.

— Ты чего? — прошептал он. — Воробушек, ты чего? Это же я, Кирюха. Ты меня не помнишь?

Пашка полулёжа прислонился к стене — двигался он так медленно, будто каждое движение стоило ему немалых усилий. Голова всё ещё кружилась, а тело будто разрывалось между невесомостью и свинцовой тяжестью. Он скользнул взглядом по себе: потрёпанная бесформенная хламида висела мешком, а под ней угадывалась мальчишеская худоба — рёбра будто проступали сквозь ткань. Опустив глаза, он снова уставился на свои руки: маленькие, по-детски тонкие, перепачканные, с обломанными ногтями.

— Воробушек, — повторил он вслух. Имя отозвалось где-то в глубине сознания, чужое и в то же время знакомое. Как будто он знал его всю жизнь.

— Воробушек? Что за херня? Я что, лилипут?

— Нет, нет, нет! У меня же была другая жизнь. Я же взрослый. Мне должно быть двадцать шесть лет. Что за тряпьё на мне? Где моя кожаная куртка? Где «Мерседес»?

— Мне что, наркоту подмешали, и у меня глюки?

И тут он вспомнил всё. Разом. Вспышкой.

Москва. Восемьдесят седьмой. Ресторан «Кропоткинская, 36», где они сидели с пацанами. Разборка с «Ореховскими» из-за рынка. Крики. Нож, вошедший под ребро Тарану. Выстрелы.

— Сыч! Ссучился! Продался «Ореховским»! Падла, порежу!

Кровь на мраморе. И всё.

— Так, — сказал Пашка, и голос его сорвался.

— Так. Спокойно. Это глюк. Мне что-то подмешали. В ресторане. Сыч, падла, что-то в кофе подсыпал. Или в водку. Хотя водки не было. Неважно. Мне что-то подмешали, и у меня глюки. Галлюцинации. Бывает.

Он зажмурился. Потом открыл глаза. Подвал не исчез. Пацан с синяком не исчез. Вонь не исчезла.

— Ладно, — сказал Пашка, и голос его стал жёстче. — Ладно. Это сон. Я умер, и мне снится сон. Или не умер, а лежу в реанимации, и мне снится сон. Или… не знаю. Но это сон. Сейчас я проснусь.

Он ущипнул себя за руку. Больно. Он ущипнул сильнее. Больно. Он ударил себя по щеке — наотмашь, так, что в голове зазвенело. Больно.

— Не просыпаюсь, — сказал он тихо. — Что за байда?

Пацан смотрел на него, как на сумасшедшего.

Пашка вновь попытался осмотреть себя. И то, что он видел, ему не нравилось. Совсем не нравилось.

— Пашка! Воробей! Ты чего бредишь? — Кирюха подполз ближе. — Ты как в себя-то пришёл? Тебя вчера легавые подобрали, ты весь в крови был, я думал — всё, не выживешь. А ты вон… оклемался, болезный.

Пашка — теперь Воробушек — обвёл глазами помещение. Подвал. Стены из тёмного кирпича, покрытые плесенью. Единственное окно — под потолком, забранное решёткой. Свет пробивается еле-еле, серый, декабрьский. На полу — кучи тряпья, в углу — ржавое ведро. Воняет от него так, что глаза режет.

— Где мы? — спросил он.

— Как где? — Кирюха удивлённо моргнул. — В Хамовниках, в Зачатьевском приёмнике. Тебя вчера привезли, в обмороке. Доктор сказал — лихорадка. И ещё что-то. Не помню.

Пашка попытался встать. Ноги подкосились. Он оперся о стену. Камень был ледяной.

— Какой сейчас год? — спросил он.

Кирюха посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Ты чего? Двадцать первый. Декабрь. Ты что, память отшиб?

Двадцать первый.

Пашка схватил пацана за плечо — резко, до хруста в суставах, так, что Кирюха дёрнулся, будто от удара.

— Слышь. Ты. Скажи мне, что это бред. Скажи, что я брежу. Скажи, что я в больнице, а ты — санитар. Ну?

Кирюха смотрел на него круглыми от страха глазами и молчал. В этом молчании было всё: и ужас, и растерянность, и отчаянное желание сказать хоть что-то, чтобы Пашка отпустил.

Накатила слабость — тяжёлая, свинцовая, выворачивающая изнутри. Пальцы разжались сами собой, и Пашка медленно, будто против воли, отпустил плечо. Отвернулся. Прислонился к стене — ледяной, шершавой, покрытой пятнами плесени. Он уставился в противоположную стену, не видя её, и закрыл глаза, пытаясь удержать рвущийся наружу крик.

— Я же точно помню, — процедил он сквозь зубы. Голос звучал глухо, будто доносился откуда-то издалека. — Я — Пашка Кувалда. Мне двадцать шесть. Я — бандит. А сейчас я в теле какого-то пацана по кличке Воробушек. В подвале. В Москве. В декабре двадцать первого года.

Он резко распахнул глаза, будто надеялся, что реальность изменится. Не изменилась.

— Это же, мать его, революция. Нет, революция была в семнадцатом. Сейчас — гражданская война. В стране голод. Разруха. Беспризорники. Я читал об этом. Видел в документальных передачах по телику — их мать обожала смотреть. Двадцать первый год. Голод в Поволжье. Миллионы беспризорных. Миллионы…

Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и бессмысленная.

— Твою мать! Это просто не может быть!

Он прислушался к своим ощущениям: тело ныло, боль накатывала волнами, заставляя сжиматься в комок, будто его не просто избили — а переломали по частям. Каждый вдох отдавался в рёбрах, каждый выдох — в висках. Реальность была слишком чёткой, слишком грубой, чтобы быть бредом.

— Воробушек, — снова прошептал Кирюха. — Ты чего? Ты это… не пугай меня. Ты вчера такое говорил в беспамятстве, я думал — у тебя крыша поехала. Про каких-то «братков», про «стволы», про «Мерседес»… Я не понял ничего.

Пашка открыл глаза.

— Это был бред, — сказал он. — Забудь.

Он попробовал улыбнуться, но получилась гримаса, от которой Кирюха отшатнулся.

— Ты… ты какой-то не такой, — прошептал он, глядя на Пашку так, будто перед ним вдруг оказался совсем другой человек. — Воробушек всегда весёлый был. Песни горланил, всех подначивал… А ты…

Пашка глухо хмыкнул, и в этом звуке не было ни капли веселья — только усталость и горечь.

— Ага, тебя бы так отмудохали — посмотрел бы я, как бы ты тут песни стал горланить, — буркнул он. Он сидел, ссутулившись, прижимая ладонь к рёбрам, будто пытался удержать внутри ту самую боль, что рвалась наружу. Каждое слово давалось тяжело, будто приходилось проталкивать его сквозь сдавленное горло.

Кирюха нахмурился, всматриваясь в друга, и наконец тихо спросил:

— Плохо тебе?

Пашка только криво усмехнулся и выдохнул:

— Не то слово… Такое чувство, будто все внутренности достали, перекрутили, а обратно не собрали.

Кирюха помолчал, будто подбирая слова, которых всё равно не хватало. Потом неловко потянулся вперёд — казалось, он хотел положить руку Пашке на плечо, поддержать, как раньше, но в последний момент отдёрнул руку, испугавшись, что любое прикосновение причинит другу новую боль.

— Прости, — тихо сказал он, опустив глаза. — Я просто… не знал, что сказать. Думал, пошучу — и тебе хоть чуточку полегчает.

Пашка молча кивнул.

— Ничего. Просто не зови меня больше Воробушком, ладно? Пусть пока будет Пашка. Обычный, битый-перебитый Пашка.

Кирюха смотрел на него настороженно, как на чужого. И правильно. Потому что он и был чужим: в этом теле, в этом времени, в этой голодной, серой Москве двадцать первого года.

Но Пашка‑Кувалда не замечал чужого взгляда. Он вновь смотрел на свои детские руки, будто в них прятался ответ на вопрос, как так вышло. На грязные ногти, въевшуюся в кожу копоть, на тонкие пальцы — такие хрупкие, будто могли сломаться от одного резкого движения.

Куда подевалась его прежняя мощь — те самые тяжёлые, словно отлитые из чугуна кулаки, с костяшками, закалёнными в драках, и мозолями, жёсткими, будто старая кирзовая подошва? Ещё вчера эти руки уверенно держали нож: привычный, родной, он послушно крутился между пальцами, как чётки, — оборот, ещё один, и вот рукоять снова уютно ложится в ладонь. А теперь пальцы казались совсем чужими: хрупкими, по-мальчишески тонкими, не знающими ни веса металла, ни крепкой, уверенной хватки.

Он поднёс руку к лицу, будто хотел разглядеть в ней хоть отголосок прежней силы, но видел только грязь, мелкие ссадины и какую-то нелепую верёвочку с красной бусиной — детскую безделушку, которая теперь казалась единственным якорем в мире, где всё перевернулось вверх дном.

Пашка сжал кулак — слабо, неуверенно. В костяшках не было той каменной твёрдости, не было привычки держать удар, ломать сопротивление, сжимать горло противника до побеления пальцев. И от этого несоответствия — между тем, кем он был, и тем, кем стал, — внутри поднималась глухая, злая тоска.

«Это временно, — подумал он, стискивая зубы. — Я верну себе силу. Хоть по капле, по шагу, по удару, но верну».

Он думал, и мысли шли не гладко, а рывками, как будто кто-то дёргал за обрывки воспоминаний:

«Я ведь умер. Точно умер. Три пули — это не шутка, не ошибка, не дурной сон. Он помнил, как кровь хлынула из горла, обжигая, заливая грудь, как потемнело в глазах, будто кто-то медленно опустил тяжёлый занавес. Помнил холод, который сковывал тело, выжимая из него тепло, жизнь. А потом — ничего. И вдруг снова тепло. Боль. Запах сырого подвала, угля, мокрого тряпья. Чужое дыхание рядом».

Пашка сжал челюсти, скрипнув зубами.

«Не знаю, как это случилось. Не знаю, зачем. Может, кто-то наверху ошибся. Может, меня просто выбросило сюда, как щепку из одного шторма в другой. Но одно я знаю точно: я жив. И я не собираюсь сдохнуть снова. Не здесь. Только не в этом вонючем подвале».

Он поднял глаза — не на Кирюху, а к окну с решёткой. Решётка ложилась на мир косой тенью, будто сама реальность здесь была разрезана на узкие полосы, и вырваться можно было только сквозь щели.

Пашка смотрел не на улицу, не на крыши — он смотрел сквозь всё это, туда, где кончались стены и начиналась воля. Сквозь грязь на стекле, сквозь серое небо, сквозь саму эту безысходность, что оседала в углах, как сажа. Как смотрят, когда решают: сдохнуть здесь или вырваться. И тихо, почти шёпотом, будто закрепляя это как клятву, которую не посмеет нарушить даже сам себе, сказал:

— Не знаю, что со мной, но я не сдамся. Слышите вы, кто там рулит всем этим? Не дождётесь! Я не сдохну. Не здесь. Не сейчас. Ещё посмотрим, кто кого.

Он сжал кулаки, и на мгновение ему почудилось, что под тонкой мальчишеской кожей снова наливается прежняя сила — та, что привыкла брать своё. Пусть это была лишь иллюзия, пусть всего лишь отголосок прошлого, но сейчас она держала его на ногах крепче любой опоры.

Он снова посмотрел на Кирюху. Тот всё ещё таращился на него, как на привидение — будто перед ним стоял не мальчишка, а тень, которой здесь быть не должно.

— Слышь, как там тебя, Кирюха, — сказал Пашка, и собственный голос прозвучал непривычно хрипло, будто слова царапали горло. — Мы что, здесь одни? Где все?

Кирюха неуверенно махнул рукой в сторону двери — жест вышел дёрганым, нервным.

— Там. В большой комнате. На нарах. Но тебе нельзя, доктор сказал — карантин, тебе лежать надо.

— Я уже отлежался, — отрезал Пашка. — Хватит.

Он встал. На этот раз получилось: ноги держали, хоть и дрожали мелкой, упрямой дрожью, а в висках стучало так, будто кто-то бил изнутри по черепу. Голова кружилась, но он заставил себя сделать шаг. Потом ещё. Потом ещё — каждый шаг будто вытягивал из него остатки сил, но остановиться значило сдаться.

— Ты куда? — Кирюха вскочил, будто хотел броситься следом и схватить за рукав, но замер на полпути, не решаясь.

— Посмотреть, — сказал Пашка, не оборачиваясь. — Надо знать, где мы. Кто мы.

Он толкнул дверь. Она открылась со скрипом — протяжным, жалобным, будто сама стена протестовала против того, чтобы выпускать его наружу. За ней был коридор: тёмный, с низким потолком, где воздух был спёртым и тяжёлым. Где-то далеко, за поворотом, слышались голоса. Детские. Много. Они сплетались в один неровный гул — то ли плач, то ли шёпот, то ли попытка перекричать тишину.

Пашка пошёл на звук. Голова кружилась. Каждый шаг отдавался в груди тупой болью, но он не замедлялся — упрямо, шаг за шагом, двигался вперёд.

Коридор вывернулся коленом, и Пашка оказался перед высокой дверью с облупившейся краской. Из-за неё и шёл тот самый гул: детские голоса, слипшиеся в один ком, будто за дверью гудел улей. Он толкнул створку плечом — она поддалась тяжело, с натугой, и в лицо ударил воздух, густой, как кисель. Смесь хлорки, кислой капусты, немытых тел и ещё чего-то сладковатого, тошнотного. Пашка сглотнул, но желудок был пуст, и от этого только сильнее замутило.

Большая комната, которую здесь называли спальней, напоминала столыпинский вагон — такая же длинная и до отказа забитая грубо сколоченными нарами. На стене кто-то нацарапал углём: «Хлеба». Просто слово. Без восклицательного знака. Как приговор.

Под потолком — одна-единственная лампочка, засиженная мухами, и от неё свет падал жёлтыми пятнами, не доставая до углов. В этих углах стояла тьма — густая, как дёготь. Нары в три яруса шли вдоль стен, и на них — дети. Десятки. Мальчики и девочки, от пяти до пятнадцати, все на одно лицо: острые скулы, бледная кожа, одинаковые серые одеяла, будто их здесь не одевали, а красили одной краской.

Некоторые спали, свернувшись в тугие клубки. Некоторые сидели, обхватив колени, и смотрели в стену. Некоторые плакали — беззвучно, так, что слёзы просто катились по щекам, оставляя светлые дорожки на грязной коже. И ни один не обернулся на скрип двери. Ни один не поднял головы. Как будто Пашка был не человеком, а сквозняком. В углу кто-то кашлял — сухо, надрывно, с присвистом. Пашка знал этот кашель. Туберкулёз. В двадцать первом он косил беспризорников, как коса траву.

У печки, в углу, сидела женщина лет сорока — серое платье, серое лицо, серые спицы в руках. Она вязала что-то длинное, бесконечное, и спицы двигались ровно, механически, щелкая как метроном. Пашка шагнул вперёд. Пол скрипнул под ногой — громко, протяжно, как кошка, которой наступили на хвост.

— Вечер в хату, — сказал он, и голос сорвался на хрип. — Кто здесь старший?

Женщина подняла голову. В глазах — ни удивления, ни злобы. Только усталость, такая густая, что, казалось, её можно было черпать ложкой.

— Врач сказал, тебе лежать, ты на карантине, — произнесла она ровно, без нажима, как будто повторяла одну и ту же фразу уже в сотый раз. — Иди обратно ложись.

— Я уже отлежался, — упрямо повторил Пашка.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Женщина вздохнула, но ответила:

— Мария Петровна.

— Мария Петровна, — Пашка шагнул ближе. — Мне надо знать, где я и что с нами будет.

Она вздохнула — глубоко, тяжело, будто этот вздох вытягивал из неё остатки терпения.

— Приёмник‑распределитель, — сказала она. — «Зачатьевский». Тебя вчера милиция подобрала на улице. Ты был без сознания. — Ты что-нибудь помнишь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner