Михаил Савеличев.

Крик родившихся завтра



скачать книгу бесплатно

 
Я их вижу –
мне время тех дней не застит,
не прячет во мгле.
Я их вижу:
широких,
красивых,
глазастых
на мудрой Земле!..
 
Роберт Рождественский


Часть первая. Недокументированная способность

1

Ту-124 шел на посадку. Наталья затушила сигарету и посмотрела в иллюминатор – пелена облаков разошлась, открыв горы, похожие на смятое беспокойным детским сном лоскутное одеяло.

– Возьмите реденец, пожаруйста, – сказала стюардесса, старательно выговаривая слова. Особенно «ре-де-нец». Почти без акцента.

– Благодарю, – конфетка оказалась в руке. Девушка пошла дальше по салону, где на средних рядах разместились официальные лица, а позади притихла в предвкушении скорой посадки компания туристов. Но стюардесса с подносом леденцов их оживила.

– Кумико-сан, а можно взять две конфетки?

– Кумико-сан, может, всё же махнете с нами в горы? Посмотрите, какая красотища… Будем сидеть у костра и петь песни! – Говоривший взял несколько аккордов, в которых слышалась романтика походов. – Лучше гор могут быть только горы…

– Спасибо, Вородя-сан, но я не могу, – сказала стюардесса, и в ее голосе звучало неподдельное сожаление, будто, сложись обстоятельства иначе, она и в самом деле прямо с трапа отправилась бы вслед за веселой компанией, даже не переодеваясь – в короткой юбке, белой блузке и форменном пиджаке. Хотя кто этих японок знает? Гейши.

Наталья улыбнулась этим мыслям. Леденец не помогал – уши закладывало. Самолет проваливался всё глубже. Оставалось совсем недолго до посадки.

Как там пел этот Володя?

 
Сто пассажиров на борту
Несут сквозь ночь турбины «Ту».
 

Похоже. Очень похоже. Только их не сто, а гораздо меньше.

 
Три стюардессы пьют коньяк.
Всю ночь таранят черноту
Турбины «Ту», турбины «Ту».
 

И вряд ли Кумико втайне ночью пила коньяк.

Кумико-сан вернулась с подносом в свой закуток, старательно задернула занавес, чтобы через мгновение вновь его отдернуть и появиться с микрофоном в руке:

– Уважаемые товарищи пассажиры, наш рейс по маршруту Саппоро – Китами подходит к концу. Через нескорько минут саморет приземрится в аэропорту города Китами. Температура в аэропорту прюс шесть градусов. Просим вас не забывать свои вещи. Командир корабря ретчик первого красса Васирий Варерьевич Чкаров и экипаж жерают вам доброго пути, – стюардесса поклонилась и попятилась в закуток.

– Аригато, Кумико-сан! – крикнули веселые туристы.

Наталья вышла последней. Она дождалась, пока строго и чинно выйдут официальные лица, затем – груженная рюкзаками и гитарами молодежь протиснется по узкому проходу между кресел, попутно чуть не задев и ее закопченными котелками и айсбайлями.

Неторопливо надела плащ, взяла чемоданчик, сумочку и напоследок заглянула в иллюминатор, стараясь разглядеть встречающих.


Ветрено. Холодно. И пусто. В отдалении стоял еще один самолет с зачехленными двигателями. Приземистое здание аэровокзала неодобрительно смотрело на прилетевших узкими окнами-бойницами – то ли наследие милитаристской Японии, откуда два с лишним десятка лет назад взлетали самолеты с камикадзе, то ли творение современности – примета оккупационной зоны. Туристы поначалу сгрудились у подножия трапа, весело раскланиваясь с Кумико-сан, а затем двинулись вслед за дежурным к аэровокзалу. Легкий наряд стюардессы заставлял плотнее кутаться в плащ. Поодаль стояли три машины, где официальных лиц встречали другие официальные лица – военные и гражданские. Среди них Наталья отыскала взглядом отца, который разговаривал с одним из прилетевших – лысым мрачным типом в темных очках и с беспокойным ртом.

Можно не торопиться. Наталья поставила чемоданчик на землю, перекинула сумочку через плечо и достала сигареты. А здесь можно курить? Она покосилась на мерзшую стюардессу. Та продолжала вежливо улыбаться. Даже если и нельзя, она ничего не скажет, решила Наталья и закурила. Девушка не уходила, видимо дожидаясь, пока последний пассажир определится, куда ему направиться – в аэровокзал или к машинам.

– Меня встречают, – сказала Наталья.

– Это очень хорошо, – ответила стюардесса.

– Кумико-сан, – на трап вышел молоденький летчик, – ты свои вещи уже собрала?

Он что-то добавил по-японски, отчего девушка покраснела и нетерпеливо махнула рукой. Не как преисполненная внутренней гармонии гейша, а как промерзшая на пронизывающем ветру девчонка. Наталья усмехнулась и отвернулась. Официальные лица и встречающие рассаживались в «Волги». Потом машины синхронно тронулись, синхронно развернулись и помчались к выезду, набирая скорость, точно собираясь взлетать.


Тысячу лет не виделись. Ей хотелось выкинуть проклятую прогорклую сигарету, броситься ему навстречу, обняться, прижаться, но она стояла на месте. От него исходила холодная отстраненность, под стать месту и погоде. И почему-то он был в штатском, хотя встреча официальных лиц наверняка предполагала форменное обмундирование. Отец подошел и встал рядом, разглядывая самолет, стюардессу, аэровокзал, поросшие желтым и красным склоны гор, но только не саму Наталью. Как посторонний, который проходил мимо и остановился стрельнуть сигаретку. Но сигареты у него имелись, мятая пачка с красным пятном – контрабанда от заклятых союзников.

Она рассматривала его и не узнавала. И дело не в поредевших волосах и новых морщинах. Оболочка, конечно, износилась еще больше, но было и нечто внутреннее. Словно его сломали. Словно. Рабочая гипотеза, которая опровергалась эмпирическим фактом – сломать его никто и никогда не мог. Ничем.

– Как долетела?

– С двумя пересадками – в Новосибирске и Саппоро, – будто подробности так важны.

По трапу прошествовал экипаж, груженный сумками почище туристов, стюардесса заколебалась – покинуть свой пост или дождаться, пока пассажирка тоже уйдет, но давешний летчик навьючил ее сумочкой, подхватил под локоток, и она покорно пошла рядом с ним. Последним спускался пожилой летчик.

– Здравствуй, Василий, – сказал ему отец.

– О, Николай, какими судьбами?

– Вот, дочку встречаю. Тебя еще не мобилизовали?

– Это ты за пролив? Староват я, Иваныч, для таких дел. Мне сейчас не на «мигах», а на «тушках» летать за счастье.

– Вас сопровождали?

– А как же, положено! В три эшелона шли. Хотя не понимаю, почему в ваш медвежий угол до сих пор самолеты летают.

– Положено, – в тон ответил отец, и Наталья вдруг поняла, что с ним, точнее – почему он такой. Ему плохо. Невыносимо плохо. То, что он еще стоял, говорил, курил, совершалось на пределе или даже за пределом человеческих сил. Похоже, и Чкалов это почувствовал:

– С тобой всё нормально, Иваныч? Сердце не прихватило?

– Всё нормально, а если не нормально, дочка подсобит. Она у меня врач.

Чкалов посмотрел на Наталью.

– У меня дружок вчера на базу не вернулся, – сказал он. – Сгинул над Цугару и сигнал не успел подать. То ли самолет подвел, то ли американцы подсобили. Пойдем, Иваныч, помянем рюмкой водки.


Чкалов пил страшно. Стиснув зубы, всасывая водку с таким выражением лица, как если бы принимал яд. Шрам, пересекавший лицо летчика, с каждым стаканом становился белее и белее.

– Ты закусывай, закусывай, – говорил Николай Иванович, но летчик, по всей видимости, относился к тому разряду людей, которые никогда не едят, когда пьют.

Николай Иванович опрокинул только самую первую рюмку – поминальную. Как и Наталья.

Они расположились в ресторанчике на втором этаже аэропорта вокруг высокого столика, казалось, перенесенного сюда из московской забегаловки – пегая мраморная столешница и крючки под ней, чтобы повесить сумку или авоську. И вообще, здесь не пахло японским духом. Разве что надписи напоминали, где они. А так всё очень походило на какой-нибудь провинциальный аэровокзал где-нибудь в Сибири. Пусто. Тихо. Скромность на грани убогости, как говаривал Фельденгаузен, возвращаясь из очередной командировки в Новосибирск.

– Не верю, не верю, – повторил Чкалов. – Не думал, что до такого дойдем.

Он отодвинул от себя тарелку и оперся локтями на столешницу – огромный и ужасный, и у Натальи мелькнула дурацкая мысль – а как же он такой могучий забирался в кабину истребителя?

– Будешь? – Николай Иванович протянул ему пачку, но Чкалов посмотрел на него так, что он убрал ее суетливым и виноватым движением. – Прости.

Чкалов порылся в кармане плаща и бухнул на стол золотой портсигар. Открыл его и кивнул. Папиросы. Николай Иванович достал одну, размял табак в курке, прикусил мундштук. Откуда-то возникла миниатюрная официантка с зажигалкой. Бехтерев прикурил, а Чкалов процедил:

– Сгинь.

Он долго возился с коробком, но не оттого, что был уже порядочно пьян, ибо, на профессиональный взгляд Натальи, опять же, относился к тому редкому типу людей, которые не пьянеют, но всё больше погружаются в самую черную меланхолию. Высокая концентрация алкоголя в крови опознается по излишней возне с мелкими предметами – спичками, папиросами, хлебными крошками.

– Дайте я вам помогу, – предложила Наталья, но у Чкалова дернулась щека – то ли тик, то ли гримаса.

Спичка вспыхнула, он глубоко вдохнул дым.

– Ты знаешь, на чем они всё еще летают? На этажерках, блять.

Николай Иванович поморщился, посмотрел на Наталью.

– Девятки, пятнадцатые, представляешь? Это как…

– Не ругайся.

Чкалов тоже посмотрел на Наталью.

– Извини, дочка. Наболело.

– Ничего. Я понимаю.

– Никто ни хрена не понимает, – Чкалов загасил папиросу в стакане с водкой и вцедил жидкость в себя. Вместе с пеплом. – Вот, может, ты что понимаешь, Иваныч? А? Ты же у нас цельный генерал. Тебе положено понимать, почему на переднем крае обороны мы воюем старьем и рухлядью, а они нас Супер Сейбрами дрючат. Случись что посерьезнее, покатимся мы отсюда так, как в сороковом катились. До самой Москвы. Только теперь с другой стороны.

– Болтаешь много, – сказал Николай Иванович. – Это временные трудности, сам должен понимать. На всё сразу и всего не хватит.

– Ага, ага, еще скажи, как наш особист – кто хочет всего и сразу, тот получит ничего и постепенно. Козьма Прутков, мать его. На ОГАС хватает, на космос хватает, а на оборону – хрен без масла. Ребятам стыдно в глаза смотреть. Они ведь до сих пор думают, что я на гражданку по своей воле списался. Не выдержал затягивания поясов. Вспомнил про миллион двести. Помнишь, как это было? Когда миллиону двести здоровых мужиков дали из армии пинка под зад? Да что там армия! Ты когда в последний раз в каком-нибудь колхозе был? Вот где разруха. Нам еще до такого лет десять на сухом пайке сидеть.

Чкалов сорвал крышку с очередной бутылочки и вылил содержимое в стакан, так и не достав оттуда размокшую папиросу.

– Тебе когда в рейс? – кивнул на стакан Николай Иванович.

– Иди на хер, – сказал Чкалов.

2

Шофер, солдатик-сверхсрочник, о чем он незамедлительно сообщил, оказался болтлив и весел, как все солдатики-сверхсрочники, крутящие баранки автомобилей большого начальства. Военный уазик резво бежал по идеальной дороге, зажатой между пологими холмами.

– Все-таки хорошо тут, товарищ генерал, чисто, аккуратно, народ вежливый, девушки правильно воспитаны. Я ведь почему на сверхсрочку пошел, – повернул он голову к Наталье, – уезжать отсюда не хотелось. Как представлю родное село на Смоленщине, так пот прошибает. Не то что здесь! Вот, японские колхозы – это да, им бы еще земли побольше, они бы и не так развернулись. А девки какие, – солдатик вдруг запнулся, сообразив, что затронул скользкую тему в присутствии генеральской дочери.

– И что же девушки? – спросила Наталья. – Все сплошь гейши?

Дались ей эти гейши.

Солдатик засмеялся.

– Не знаю, я гейш только в кино видел. Страшные, наштукатуренные, куклы, а не девушки. В жизни они очень даже лучше. Что ни спроси – улыбаются, кланяются. От солдат не шарахаются. Женился бы, ей-богу, женился! Разрешите, товарищ генерал?

Николай Иванович завозился на сиденье и пообещал:

– Так разрешу, что в двадцать четыре часа отсюда вылетишь. А потом еще и спасибо скажешь.

– Это почему же, товарищ генерал?

– Ноги у них кривые, – сказал Николай Иванович.

Солдатик хохотнул.

– Так ведь мне с ее ног… – начал он, но вновь осекся.

Наталья смотрела на затылок отца врачебным, как бы он выразился, взглядом. Ему полегчало. Что-то, доставлявшее боль, отпустило. Вернее – отпускало. Медленно, но верно. Это ей очевидно, хотя никакой она не врач. А даже наоборот.

Вдалеке от дороги показался приземистый деревянный дом с большой двускатной крышей.

– А что там? – спросила Наталья, и опять вмешался шофер:

– Онсен. Баня по-японски. И горячий источник рядом. У них принято сначала мыться, а потом в горячей воде лежать, природой любоваться. Хорошая штука, я вам доложу.

– Наша баня лучше, – Николай Иванович опустил окно и закурил. – Да и кто тебя в онсен пускал?

– Было дело, – неохотно ответил солдатик. – Но наша баня, конечно, лучше, товарищ генерал. Тут не поспоришь.

– Распустили вас, курорт, а не служба, – покачал головой Николай Иванович, – онсены, гейши, саке, благо все самураи за проливом остались.

– Империалисты проклятые, – согласился солдатик и включил радио.

Наталье до сих пор казалось, что она пребывает в коконе отчуждения, словно ее отделяет от этих людей, этой земли невидимая, но неодолимая преграда. Наверное, существовали заклятья, которые могли ее разрушить, но она их не знала. Чужая в чужой стране. Но разве этот кокон возник только сегодня? Не обманывай себя. Ты так живешь последние семь лет. Под общей анестезией бытия. Которое определяет анестезированное сознание.

Приторное пение местной певицы и подпевающего ей мужского хора заполняло машину липкими звуками. Такое долго не вынести, но тут начались новости.

«Сегодня в Кремле Председатель Совета Министров СССР товарищ Косыгин встретился с Премьер-министром Правительства Японской Народной Республики товарищем Хаято Икэда. На встрече обсуждался широкий круг вопросов, посвященных сотрудничеству обеих стран. Было еще раз заявлено о нерушимой дружбе между нашими народами. Стороны резко осудили провокации со стороны японских империалистов и американской военщины в Сангарском проливе. Миролюбивая политика наших стран направлена…»

– Вот ведь оно как, – сказал солдатик. – Лишь бы войны не было. Не будет ведь, товарищ генерал? А то вон, и в Китае хуйвэнбины распоясались.

– Хунвэйбины, – поправила Наталья.

– Один черт, как попрут на наши границы…

«На орбите завершается монтаж тяжелого межпланетного корабля «Заря». Экипаж корабля под командованием летчика-космонавта Алексея Леонова приступил к проверке систем жизнеобеспечения. Все работы идут согласно графику. До начала экспедиции остается семнадцать дней».

– Неужели полетим? – Настроение у солдатика менялось со скоростью передаваемых новостей. – Как вы думаете, Наталья Николаевна? – в первый раз он обратился к ней по имени-отчеству.

– И полетим, и долетим, – сказала Наталья.

– Но ведь – Марс! Так далеко! Может, на Луну надо было для начала полететь, а? Хотя что там на этой Луне интересного? Камни одни. А на Марсе может быть жизнь, высокоразвитая цивилизация, коммунизм…

– Поменьше фантастику читай, – оборвал его Николай Иванович и выключил радио. – И на дорогу смотри.


Наталья не сразу поняла, что это. Сначала ей показалось, будто по склонам холмов сквозь лес проложили узкие просеки для электролинии или трубопровода. Но деревья, оказавшиеся на пути прогресса, не спилили, а какой-то силой вырывали с корнем и бросали куда ни попадя. Стволы, скрученные и измочаленные, валялись даже около дороги. Наверняка некоторые падали и на шоссе, откуда их потом оттащили на обочины. Полосы шли хаотично, иногда совсем короткие, метров сто-двести, иногда длинные, уходившие за вершины холмов.

– Что здесь произошло?

– Годжиру на свободу вырвался, – усмехнулся шофер. – Вы знаете, кто такой Годжиру?

– Нет, никогда не слышала.

– Это такое древнее чудище местного происхождения. Вроде Змея Горыныча. Оно спало в океане, как медведь в берлоге, пока его не разбудили атомными взрывами. Вот оно и напало на Японию, Токио разрушило, потом сюда добралось.

– А, так это кино! – догадалась Наталья.

– Слушай ты его больше, – проворчал Николай Иванович, – смерч здесь прошел.

– Смерч был, товарищ генерал, не спорю, но вот корешок мне рассказывал, как их всех по тревоге подняли и сюда перебросили. Они тут такое видели…

– Будешь мне рассказывать?

– Нет, товарищ генерал, я понимаю – у вас секретная информация. Но только не обо всем солдат командиру докладывать станет.

– Значит, солдат плохой и командир негодный. Одного в наряд, а другого… другого тоже в наряд.

Израненные неведомым Годжирой склоны остались позади. Уазик съехал с дороги на грунтовку, кое-где засыпанную щебнем, чуть не забуксовал в огромной луже, поскакал по кочкам и, наконец, выбрался на бетонку, ведущую к КПП.


Шофер засигналил, будто кто-то мог не заметить машины. Из караулки выскочил солдатик и принялся открывать ворота. Вслед за ним вышел офицер.

– А вот и наш бравый капитан, – сказал с непонятной интонацией шофер.

Наталья посмотрела. Офицер действительно походил на заправского служаку – подтянутый, серьезный, можно даже сказать – суровый.

– Подожди, – бросил Николай Иванович и вылез из уазика.

Шофер въехал в распахнутые ворота, остановился, заглушил двигатель.

– Вот мы и дома, можно оправиться.

Наталья с облегчением вылезла из машины на твердую землю. Потянулась. Отец разговаривал с капитаном. Шофер открыл капот и принялся ковыряться в двигателе. Сколько себя помню, подумала Наталья, а военные шофера только так и поступали – при каждой свободной минуте открывали капот и принимались копаться в двигателе.

Она осмотрелась. Ряды двухэтажных домов казарменного типа, унылость и серость которых не могли скрасить даже охваченные багрянцем клены. Выложенные кирпичом дорожки, завядшие клумбы из вкопанных в землю шин, покрашенных в разноцветную полоску. Военный городок, которых она повидала немало за то время, что армейская служба закидывала их семью то в Германию, то в Прибалтику, то в Закавказье. Весь колорит замкнутых военных коллективов, на который не очень-то и обращаешь внимание, пока не повзрослеешь, а потом постепенно его забываешь, ибо надо ехать поступать в институт, учиться, работать. А отца по-прежнему мотает по стране и за ее пределами, и видитесь вы с ним в его редкие наезды, и нет иных разговоров, кроме ностальгических воспоминаний о всё тех же городках. Не грузить же его широкие полковничьи, а затем и генеральские плечи своими женскими, точнее даже – бабьими заморочками.

Хотелось курить. Наталья отвернулась и стала смотреть на отца с офицером.

– Не женат, – сообщил солдатик, продолжая копаться в двигателе.

– Кто?

– Бравый. Точнее, жена бросила. Не выдержала гарнизонной жизни и сбежала в Союз.

– Сводничаете?

– Никак нет, Наталья Николаевна, – солдатик поднял голову и подмигнул. – Информирую общественность. Вы же у нас доктором будете, взялись бы излечить.

– А, так он всё же нездоров, – Наталья попыталась изобразить разочарование кокотки, узнавшей, что блестящий офицер, на которого она положила глаз, смертельно болен чахоткой.

– Душевно, Наталья Николаевна, душевно. Без женщины мужчина дичает, сами понимаете.

– Он не выглядит одичавшим, – Наталья всё же не выдержала и закурила, протянула пачку солдатику, уже захлопнувшему капот. – Наверное, нашел какую-нибудь местную гейшу.

– Нет, что вы, – солдатик благодарно принял три сигареты, две из которых заложил за уши, – к нам такой контингент не пускают, режимный объект все-таки. Японские товарищи хоть и товарищи, но кто их разберет, этих самураев. Так что наш капитан – бобыль бобылем.

– И тут командирская дочка подвернулась, – понимающе сказала Наталья. – А может, я замужем и у меня трое детишек?

– Детишки не проблема, а вот насчет вашего мужа товарищ генерал ничего не говорил. Да и разместить приказано вас у него, а не квартиру отдельную выделить. У меня дружок в КЭЧ, проверено.

– Вы с капитаном всё продумали, – Наталья затоптала сигарету. – Только вот проблема – я не врач.

3

Квартира оказалась крошечной. Даже в сравнении с жилищем в домах быстрого строительства, что росли по всему Советскому Союзу, как грибы. Две комнаты, одна из которых напоминала то ли просторный шкаф, то ли маленькую кладовку, микроскопическая кухня, где можно дотянуться до чего угодно, не вставая со стула, ванна и туалет вообще для галочки. Полы застелены соломенными коврами, несколько стульев, телевизор местного производства, на удивление цветной, магнитофон и – о чудо! – рабочая станция с запыленным экраном. Кровати, кушетки и топчаны отсутствовали.

Поставив чемодан на высокий порог, Наталья разулась и осмотрелась.

– Ничего, – сказал Николай Иванович, – в тесноте, да не в обиде. Я тут редко бываю, всё время на объекте, так что хозяйничай сама.

– Папа… – начала Наталья. Отец запнулся, обнял, прижал. Даже запах у него теперь другой – не терпкая военная смесь пота, одеколона, ваксы и пыли, а почему-то медицинский – антисептики, эфир и валидол. – У тебя всё в порядке?

Она ожидала, что он немедленно выдаст по-военному, как всегда отвечал маме: «Всё в порядке, товарищ генерал, солдат спит, служба идет!»

Но ничего такого он не сказал.

– У тебя-то как? Так толком в Ленинграде не поговорили.

– Что-то сломалось, – плакаться в жилетку не хотелось, но один раз можно. Особенно после долгой разлуки. – Как тогда началось, так и… Почему перестал приезжать?

– Я теперь вообще отсюда не выбираюсь, – Николай Иванович пошел на кухню. – Есть хочешь?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное