"Бог" едет в Ашкелон

Жертва готова отдать. Человек-жертва заранее отказался от своего права на жизнь, он ставит себя в очередь за жизнью последним в очереди. Он согласился не иметь права жить. Я снова вспоминаю Миру. Где-то внутри меня тлеет огонь, сжигающий Миру. Точнее сжигавший. В результате практик Мира разрешила себе жить. Конечно же, утюг, который я выбросила в мусорку, был только началом путешествия.

Если судьба похожа на чемодан, то бывают и люди, которые потеряли где-то свою судьбу. Инет никого, кто мог бы им помочь ее найти. Хотя вот. Мира же нашла. И перестала жечь сигаретами руки. Неожиданно мир в ее душу принесли дети. Сначала чужие - она начала работать нянькой, я дала ей задание поработать нянькой, чтобы посмотреть, как живут другие семьи. Каждые две недели она приходила ко мне и рассказывала о том, чем обогатила ее практика. И однажды Мира заявила, что хочет делать массаж детям. Поступила и начала делать. Потом прислала мне фотку – себя и малыша.

– Привет, - писала Мира. – Я узнала, как любить себя. Это просто – любить свою жизнь. Любить Творение Создателя, которым являешься ты.

Оказалось, довольно легко найти отдел потерянного багажа, слава богу, что у меня есть квитанция и фото упаковки. На трех языках – иврит, англит и русский – мы договариваемся, и вот у меня в кармане квитанция. «Привезут в Ашкелон, - говорит говорит Яэль, когда я немного ошалевшая вываливаюсь из зоны прилета в теплую, темную, сладостную ночь, пропитанную ветром и запахом пустыни. - Пойдем искать машину!» И мы идем бродить по огромной стоянке.

Хайвей и Хеллингер

Я смотрю на профиль Яэль, на фоне мелькающих пальм в глубокой лохматой темноте ночи и вспоминаю только что ушедший день. Если во чреве Внуково была сплошная маямта, то теперь все сменилось невообразимой легкостью скорости. Хайвей то летит стрелой, то закладывает виражи, и я чувствую мир как музыку, я все сильнее врастаю в музыку этого мира.

От Ашкелона до Газы 14 километров, но я уже знаю в своей жизни, что судьба возьмет свое там, где она решит, а не там, где ты думаешь. Судьба опускает с небес волшебный куб, как в японской манге. Опускается Куб, и внутри него начинается сражение. Нет, не добра со злом. Двух идей, двух миров… в буддизме нет зла. Мироздание не может совершить Зло, зло существует только с маленькой буквы. Вот встречается тигр и олень, и они оба борются за жизнь – каждый за свою. А Создателю все равно, чья жизнь победит, ему важна сама Жизнь. К сожалению, Жизнь это борьба за жизнь. Круг пищи, круг побед и проигрышей. И ты никогда не угадаешь, что тебе предрешено, можешь только принимать это с любовью, с безусловной любовью. Даже когда замирает все внутри, и душа зависает где-то над макушкой, любить и это. Поэтому поток новостей, которые тёк в Москве насчет вечного ближневосточного конфликта, меня вообще никак не трогал. У меня тут, в Стране, куча друзей и знакомых, никто из них пока не сбежал отсюда.

– Даже хорошо, что работы застряли в Баку, - говорит Яэль. – Они их нам домой привезут.

И я смеюсь от неожиденности:

– Да-да, когда бы еще кто привез задержанный багаж на дом в Москве. – Вся Москва, как Израиль, - говорит Яэль. – Здесь все население семь миллионов. Просто большой город, протяженностью с севера на юг четыреста семьдесят километров. – О, черт! – опять удивляюсь я. – Это же меньше, чем от Москвы до Питера!– Ага. Я рада, что ты приехала, - говорит Яэль. – И что ты успеваешь на «Международный конгресс системных расстановок». – Да, я тоже рада, - говорю я ошалело. – Если честно, то я вообще в добром шоке, и мои реакции слегка тормозят. Я наблюдаю за ними, но не успеваю проявить. Небольшой примороз. – Ничего! Быстро оттаешь, - улыбается Яэль. – Леха там что-то приготовил вкусненькое, наверное. Да еще от дня рождения вчерашнего куча еды осталась. ДР друзей отмечали у нас.

Мы выбираемся из лабиринта Яфо, и Яэль начинает говорить о Берте Хеллингере. Яэль живет в профессии, в расстановках. На скоростном ночном хайвее – это вообще круто. Я реально чувствую себя в кино. Наверное, Тарантино мог бы снять такой фильм: прилетает гражданка в Израиль, как в зазеркалье, ее встречает другая дама, и они с ходу давай же говорить о Хеллингере. Не про шпильки, не про бренды, не про мужиков, а про полевые практики, про глубину времен, как это все отзывается в рутине.

А бывает вообще рутина? Бывает, когда ты видишь только рутину, то и живешь в рутине. А если ты видишь поле, а лучше, когда вы вдвоем, вчетвером, вдесятером, в пятьсотером видите поле, тогда вы оказываетесь во втором мире. Самые сильные люди, кто умеет увлекать во второй мир. Сила – там. Второй мир управляет первым. Это как совершать омовение Небесной водой, омывая руки водой из латунной кружки с двумя ручками. Или из серебряной.

На огромном ночном небе я вижу экран небесного кинопотока, который показывает мне тренинги, на которых бывали Яэль и Леха. Леха ждет нас в Ашкелоне. Я слушаю Яэль, а Берт очень медленно, медитативно втягивает Яэль и Леху (я видела ролики с Хеллингером) в поле системной расстановки. И я тоже там, я чувствую всё своими зеркальными нейронами. Я в небесном кинотеатре. А вокруг пальмы. Это точно Тарантино.

Вы видели, как Яэль водит машину? Не видели? Ну, и напрасно. Машина у Яэль, как собака или лошадь, у них есть отношения. Нормальная такая ковбойская лошадь - самостоятельная, выносливая. Знаете? Есть наездники, которых любят лошади. Потому что этот наездник чувствует режимы лошади так, как она сама, лошадь, чувствует. Потому что приятнее делать работу, когда ты ее любишь. А если любишь, то потому что комфортно – вот тут нажать, дать газу, а тут дать продышаться. Вот Яэль такой водитель, машина ее любит.

– Ашкелон – особое место, - говорит Яэль. Ему пять тысяч лет. Ты почувствуешь. – Да. Я уже чувствую. Тут другой воздух. Он двойной.– Что ты имеешь в виду?– Этот воздух протяжен во времени. В нем не только энергия кислорода, но и энергия времени.

Берт Хеллингер был немецким католиком. Он получил духовное образование и до 1968 года был католическим священником, после Второй мировой войны он провел 16 лет в Южной Африке священником ордена Марианхилл, а так же директором в школах для зулусов. Шестнадцать лет – это много, за это время можно глубоко погрузиться в другую культуру, в мир других людей. В конце 1960-х годов, после участия в межрасовых экуменических тренингах по групповой динамике, Берт покинул духовный сан. Психология стала для него интереснее. В своей работе «Движение духа» Берт далеко отходит от традиционных психотерапевтических подходов и религиозных концепций. Движение духа!

Я выслеживаю мое тело, что оно чувствует сейчас. Ветер и место имеют значение. Даже ощущение цвета меняется в зависимости от места, света, ветра. Воздух Африки приносит с юга жару сюда весной – горячий сухой хамсин. Но сейчас мягкий теплый ветер со Средиземного моря – бархатный сезон. А ведь живя на Юге Африки, Берт не мог не чувствовать африканский ветер, не мог не впитать его в свое тело, в свой ум.

Жизнь и жизни

Мое ухо живота топило на полную мощность, оно сделалось похожим на аэротрубу. Машина неслась по хайваю. Я смотрела фильм про Берта Хеллингера и Яэль на экране небесного кинотеатра, и неожиданно мое ухо живота сказало мне, что есть связь между системными расстановками и моими метапрактиками, психомагией Алехандро Ходоровски и гештальтом. Слышать тело. Его малейшие движения, его потоки, мягкие толчки или холод.

Как это происходит, когда заместитель вдруг принимает на себя поле клиента? Откуда приходят эти телесные движения? Почему ты чувствуешь связь с нитями времен и пространств. Кто все эти люди и почему они отзываются? А что, если я расскажу, что основной объем мозга людям дан для общения, для создания текста между, для создания големов из воздуха. Мы складываем в этих големов все, что с нами случилось, нам они бывают дороже, чем телесные, «кожаные», как говорят роллеры. Кожаные могут умереть за текст, за книгу.

Лучший способ очаровать другого – затащить его в свой рассказ. Даже красота человеческих женщин – это тоже рассказ о красоте. Иначе, зачем все эти странные люди Африки вставляют в свои губы и в уши огромные глиняные тарелки? Это их рассказ о красоте, он существует в их поле, и поле держит людей, как батут. Люди качаются на этом батуте текстов и чувствуют, что им не страшно. Пока есть батут, не страшно. Это поле предают из поколения в поколение. Со словами, с мелодиями, движениями танца, щелчками кастаньет. Людям нужно создавать текст. А точнее метатекст. Вначале было слово.

Разве мы не принимаем в себя всю предыдущую жизнь человека, когда подходим к нему, чтобы поздороваться первый раз? Разве мать не передает нам всю историю рода своими страхами, радостями, эмоциями. Разве все ее тело не трепещет, отзываясь на воспоминания и смутные движения своей родовой истории? Разве отец не передает нам своим дыханием все, что случилось с ним прежде и случилось прежде, чем его зачали его отец и мать? Разве тело не помнить все эти микродвижения, что отозвались на испытания и победы, бывшие задолго прежде тебя?

На иврите жизнь – хаим (множественное число). Жизнь можно жить только во множественном числе. В одиночестве жизнь не существует, кто-то должен видеть тебя, а значит, вас должно быть много. Коридор отражений. По-русски жизнь – живот. Еда и дыхание.

Вот, что важно. Мы вместе можем дышать в рифму и добывать еду. Вместе строить дом, возделывать поле. Нет, не так. Надо написать с большой буквы Еда. Еда – все, что входит внутрь. Вдох - это тоже еда. Наши вдохи-выдохи – вдох и выдох Создателя. Он дышит нами. Мы его легкие. Я слышу в голосе Яэль Его Дыхание. И я с удовольствие погружаюсь в это поле. Сама ночь жарко входит в мои жилы, вливая с меня жизнь после изматывающей торопливой Москвы.

«Ашкелон. Ты это почувствуешь. Тут все иначе». Я улыбаюсь, я уже чувствую. Живительный сок жизни течет по моему телу. В России много холода, а холод выталкивает в небеса. Хочется уйти из жизни в Небо. А здесь, в Ашкелоне, Небеса опустились на землю, обнимают нежно и тепло.

Странно, что я везу сюда моего «Бога». Надо будет спросить у Крылатого, что он думает по этому поводу. Это небольшая работа, всего 50 на 70 сантиметров. Оргалит. Она небольшая, она не тяжелая, но я чувствую, что за ней тащится огромный вес всего мира. Это похоже, как будто идешь через воду, хочешь быстрее, но когда медленно, то вода успевает тебе уступить дорогу, потому что это маленькая вода, а когда ты идешь быстрее, то ты уже имеешь дело со всей водой в океане. С водами. Вот так и я чувствую, что этот «Бог» тащит за собой океан.

Мой «Бог» творит нашу жизнь своими Руками. Его руки превращаются в ангелов и обнимают нас. «Бог» застрял в Баку. Я вспоминаю книгу Леши Френкеля «Бог, которого не было». Как я читала ее, как я потом записывала кусок текста и снимала клип для Леши. И понимаю, что это одно поле, которое создает мир. Дух мира, его дыхание. Китайцы называют это дао, поток. А у нас дыхание.

Я перенимаю у Яэль ее звуки, это моя охота на музыку. Мои охоты на голоса – для клиентов, которые хотят сделать шаг на новую ступеньку. На ступеньку из ямы, из отверженности, из отлучения от жизни. Или на более высокую ступеньку. Я слышу в голосе Яэль ту Силу Бога, которая здесь витает над всем: над морем, над темными зарослями, над песком, пальмами, домами. До Газы четырнадцать километров. И там тоже дышит Бог.

Бог обнимает всех. Он всем дает свое Дыхание. Странно, что я везу моего «Бога» в Ашкелон. Наверное, я для этого и еду в Ашкелон, чтобы тут тоже был мой «Бог». Или мой «Бог» везет меня в Ашкелон, чтобы показать мне свои места? Яэль – ангел? Яэль – Рука Бога? Бог простер свою Руку над моей жизнью и выдернул меня из Москвы в Ашкелон. Он так делает второй раз. За что? За то, что я сделала что-то важное. Тот раз я написала книгу «Танго с ветром», провела большой год консультаций девушкой, которая потом стала писателем. Счастлива ли она? Не знаю, но она живет свою жизнь. Вот «Бог» зачем-то прислал ангела Яэль, чтобы показать мне Ашкелон.

– Мы приехали,- говорит Яэль. - Вот «Две коллибри» на кольце.

Маим – воды

Маим – воды. Когда вода льется на тарелку с узором по краю – это похоже на разговор с вечностью. Вода. Воды. Как жизни. Маим, хаим. Множественное число. Воды постоянно в подвижности, воды постоянно, как жизни, движутся через весь мир. Они знают нас изнутри и снаружи. Когда мы приехали, Леха наслаждался двигательной медитацией на кухне. Я тоже люблю такую: стоишь, вода льется, теплая, берешь тарелочку и щеточкой делаешь ее чистой. Рукам тепло в водичке, раздумываешь о чем-то или слушаешь нужное что-то в наушнике. Просто так слушать как-то чего-то не хватает, а когда руки заняты чем-то, что ума не требует, прямо прекрасно.

– Привет, Сашира, - говорит Леха, мягко улыбаясь.

– Привет! – говорю я.

– Как тебя можно называть? Мне нравится, как говорит Яэль «Леха». Это так мягко и тепло. Можно я тоже буду называть тебя Леха?

– Конечно. Мне нравится, - говорит Леха.

– А это наши три кошки, - говорит Яэль. – Они все странные. Тришу мы подобрали со сломанной лапкой на дороге, лапку пришлось ампутировать, поэтому она Триша. Зина – пахан в нашей команде, в смысле в коллективе наших кошек. Настоящий командир, всем раздает звездюлин, но и защищает всех. А на веранде живет матриарх – Жожа, она очень старая. Живет на диване, встает покушать и покакать. Иногда в гину выходит на минутку, на солнышке погреться.

– Кайф. Волшебно, - говорю я. – Как мне это все нравится.

– Поужинаем в гине? – предлагает Леха.

– Да! Давайте! – восклицаю я. – Это же классно! Ужинать в гине – это такое маленькое счастье...

– ... каждый день, - подхватывает Яэль.

ГинА (ударение на «А»). Гина – это такой палисадник, в который ты выходишь прямо из квартиры, из салона (что-то вроде гостиной в России). Салон – это первый этаж, большая комната на весь этаж, в ней место кухни и лестница наверх. Все комнаты на втором этаже. Гина – это Новый год: звезды и фонарики, оплетающие пальмы. Мы выносим тарелки и еду с кухни в гину. Вечерняя трапеза похожа на праздник. Конечно, а новый год. И я вспоминаю Новогоднюю ёлку, которая стоит у меня в офисе, ту ёлку, на которой вырастают золотые нити.

Ради этого счастья люди в России покупают отдельный дом-дачу и ездят туда на машине и электричке, чтобы посидеть рядом с домиком и поужинать на свежем воздухе – поджарить в мангале какие-то сосиски или шашлык. Дача любит людей такими, как они есть. Здесь, в гине, тоже стоит мангал. И пальмы в фонариках тоже любят людей такими, как они есть. Так говорит Берт Хеллингер своим клиентам на расстановках «Я люблю тебя таким, какой ты есть. Я люблю тебя такую, какая та есть». Это я знаю из роликов, которые посмотрела когда-то на ютюбе.

Яэль и Леха говорят о своих планах, в которых звучит очень часто слово «расстановки», «конгресс», «мертвое море». Я немного еще слишком в тумане, как ежик. Они постоянно в этом мире, в этой теме. Это их мир, и я удивительно попала прямо внутрь его. Чему я очень рада. Как ребенок попадает в мир, рождаясь, не выбирая, и начинает сразу же впитывать мир движениями, ощущениями, вайбом, так я себя чувствовала в этот вечер.

– Расстановки – это знание, никакой мистики, - говорит своим методично-мелодичным голосом Яэль. – Это знание.

– Но когда я смотрела ролики Берта, - говорю я, я чувствовала, как он удерживает пространство, ритм, поле. В этом есть больше, чем знание.

– Конечно, - улыбается Яэль. – Знание и что-то еще. Берт очень силен энергетически. У него огромная мощность поля.

– Меня зацепило дыхание Хеллингера. Его дыхание инструмент. Дыханием он держит темпоритм.

– Конечно, это мощный инструмент. - Яэль сильна внутренним Хеллингером. Есть вещи, которые учитель передает молча, дыханием. Уверенность, опору в знании - это не передать текстом, текст пуст, пока он не дышит.

Я вижу, как Берт отражается в Яэль и в Алексее. Вместе с нами за стол в гине невидимо садится Хеллингер и улыбается своей странной, неземной улыбкой, улыбкой человека, который впустил ангела внутрь себя. Хеллингер ничего не ест, он просто улыбается и время от времени кивает и еще улыбается, источая еле заметное облако света.

Таким светом светится радость, когда падаешь в медитацию, в свое электрическое тело. Его уже измеряют, это электричество, через него уже правят тело людей в продвинутых клиниках. Люди проверили интуицию математикой. Но я по-прежнему хожу к остеопату, который говорит с моим телом руками – теплыми ладонями.

Огоньки в гине возвращают меня в детство, в его прекрасную часть, где мы с мамой наряжаем ёлку, и мне не надо думать о моих взрослых преступлениях, можно быть просто ребенком, который радуется празднику, ярким цветам и запаху ёлки. Мама шила мне красивые юбочки, надевала на меня чулки и колготки и покупала жестких пластмассовых кукол, которые говорили «мама».

Мама любила повязывать на меня бантики и хвастать гостям, как я складываю трехзначные числа, читаю стихи и рисую. Мама рассказывала, какая я у нее чудесная, и заливисто волшебно смеялась. Я чувствовала ее нервные руки на своих плечах, и мне хотелось убежать в чулан. Ёлка с игрушками любила меня без бантика, без трехзначных чисел, без рисунков - такой, какая я есть. Рисунки я иногда рисовала украдкой, там, на рисунках был мой тайный мир. И там не было никого, кроме тех, кого я придумала.

Однажды я услышала в одном из роликов Хеллингера этой фразу «Люблю тебя такой, как ты есть». И подумала, что, наверное, хотела бы сказать эту фразу многим людям – маме, папе... Что такое любить? Это не хотеть переделать. Это хотеть услышать и помочь. Это не впихивать в функцию, а увлечь жизнью. Не объявить обреченность, а показать силу. Зачем ты училась, отличница? Чтобы что? Чтобы тебя похвалила мама? А без похвалы? Что с тобой случилось бы без похвалы? Тебя наказали бы? Это тебе нужны знания? Или маме? Для чего они тебе нужны? Что ты хочешь делать потом?

Это необходимо, когда кто-нибудь любит тебя такой, как ты есть, таким, как ты есть – даже если это новогодняя елка или пальма, или волны теплого моря. Если у тебя это есть, тебе не нужно отказываться от себя, чтобы быть видимым и нужным. Если у тебя это есть, ты идешь в мир не за любовью, а несешь ее в мир, берешь его дары из своей полноты, а не из одиночества. Тогда тебе не нужно никому нравиться, тогда тебе надо просто быть и брать свое.

Алексей-Леша-Леха. Опять же «Ле-ха(им)». «Ш» все-таки шершавая буква. Это я – Са-Шира. Потому что пишу стихи. Стихи и песни на иврите одинаково - ширим. С Богом нельзя говорить прозой, нужны стихи. Когда ты пишешь стихи, Бог дышит через тебя, если это, конечно, стихи. И я, все время, стараюсь слышать голос Творца. А иначе зачем все эти слова, картины, музыка? Быть в Потоке дао называют это даосы? Наверно.

Я слушаю голос Яэль внимательно: он особенный… Аккуратный, точный, выверенный. Это как движения бойца тай-цзы – долгие тренировки выработали внимание к жестам, так и тренировки речи вырабатывают точность формулировок. У Яэль своя особая мелодика. Мелодика сильнее смысла – она обращается к подсознанию. Речь Лехи другая – он живет где-то в глубине, в темной бездне океана, его волны лишь иногда показываются на поверхности, как дельфины.

Потом поговорили, как я буду давать демонстрационный мастер-класс по голосу как практике тела, а потом у меня будет концерт в «Еврейском местечке» Кости Иванова. Буду читать стихи.

День начинается вечером

На самом деле это был шаббат, а для меня йом швии (второй день), он как раз начался, пока я летела из московского четверга, через пятницу в Баку в начало шаббата Тель-Авива. Творец решил, что мне надо начать опыт в Ашкелоне с седьмого дня, в который Он сам отдыхал, больше не прикасался ни к лопате, ни к кайлу, посвящал день изучению божественного, перелистывал страница Небесной Торы.

Яэль после ужина провела меня по своим двухэтахным хоромам и рассказала, где что и как. Мне дали спальню на втором этаже: кровать, шкаф, окно с железным жалюзи – война может быть в любой момент, розетка – связь с миром, здесь никогда не глушат интернет. Это мое место отдыха на ближайшие двадцать дней. Я ложусь на спину, прислушиваюсь к темноте за стенами дома – так же, как я прислушиваюсь на площадке, когда актеры играют эпизод, музыка никогда не врет, если это музыка.

Слух рассказывает почти всё о том, что можно увидеть. Я как следователь, который отворачивается от подследственного, чтобы точнее услышать его. Если вы еще не читали мою книгу «Сила действия», то там я рассказываю, как сильно зависит от дыхания в актерской игре примерно всё. В жизни тоже все зависит от дыхания. Именно дыхание определяет, кто главный, а кто нет.

Едва я заваливаюсь в кровать, появляется мой Крылатый. Он садится на край кровати. И молчит. Просто молчит. И я молчу. Как странно вспоминать бурьян, осень и запах мазута в том далеком городе, где в конце октября уже есть шанс пройти по первому снегу, а в марте нарваться на минус двадцать пять.

– Скажи, Крылатый, говорю я. – Ты же знаешь, зачем я здесь?

– Нет. Не знаю, - говорит ангел. – Ты выпала из моей юрисдикции, здесь более мощное руководство. Так что – сама-сама. Но помни, прошло десять лет, все твои желания выполнены. Пусть не в совершенстве, по твоим силам, но все, что ты просила на Котеле десять лет назад, случилось. В этот раз будь точнее в просьбе.

Я молчу. Крылатый мягко опадает рядом со мной белым облаком. У него нет никакого веса и никакого вида, он вообще не существует. Он – моя метафора. Существует ли он? Смотря что считать существованием. Он не ест и не пьет, даже от электричества не запитывается. Он полностью создан мной из потока человеческих образов, наработанного человечеством за тысячи лет. Такая нарративная глина. Там много энергии, бесплотной, как стихи.

Это я его так вижу, я его так представляю – банально, как все. Слава богу, хотя бы его перья не гусиные и не страусиные, какие носят певички из кафешентана. В моем мире его крылья чистый свет.

– Все, что происходит снаружи, начинается внутри. У тебя есть шанс. Здесь, в Ашкелоне, у тебя есть шанс.

– Шанс?

– Да. Шанс увидеть всё иначе.

– Ох… мысли мечутся, алчно желая ответов, - говорю я.

– Помнишь, - говорит Крылатый. - Бабушка накрывала твое лицо платочком, когда вы лежали с ней в больнице после того, как тебе вставили в горло трубку?

– Нет. Не помню.

– Она делала это так, - крылатый поднял крыло и опустил его, невесомое, мне на лицо, и крыло дохнуло на меня мягким теплом.

Синий запах ночной пустыни втянул меня в свое пространство. Там было пусто, как в цистерне из-под нефти. Посреди пустыни плакал ребенок, рядом на коленях стоял Достоевский и протягивал ему салфетки, чтобы вытереть слезы. Ребенок все плакал и плакал, а Достоевский все доставал и доставал новые салфетки. Мокрые салфетки, упав на песок пустыни, превращались в маленьких сиреневых бабочек, они поднимались в небо и превращались в сияющие облака.

Пляж. Бахи

Сиреневые бабочки снились мне до утра, пока я не оказалась внутри этого облака. Это невозможно, но я так запомнила. Наша реальность – это не то, что мы знаем, а то, во что мы верим, то, что мы запомнили. Мои сиреневые бабочки из «Танго с ветром». Любовь – это бабочки? Иллюзия? Иллюзия дает нам возможность вернуться в состояние объекта – зиготы. Получает ли зародыш состояние желания? Состояние любви - это состояние желания завладеть и быть в то же время завладеваемым.

Наверное, это состояние младенца, когда он – субъект, который полностью защищен объектом – матерью, когда он – объект, который полностью защищен субъектом. «Когда-нибудь я поставлю тебя на полку!» - говорил мне один из моих жертв, жертва моего внутреннего одиночества.

Я была для него в метапозиции, как мать бывает отстранена от диалога с ребенком - она лишь видит его нехватки, но сама она не может насытить свой голод, приняв улыбку ребенка и его губы на своем соске как полную гарантию безопасности. Она может (возможно) лишь вспомнить, как она чувствовала себя, держа сосок матери в своих губах.

Есть ведь женщины и мужчины, которые любят целоваться больше, чем всё остальное. А что поцелуй, как не еда. Любовь – голод, мы хотим получить молоко Небесной Матери. Готовы ли мы защищать субъектность матери? В этот момент до меня доносится снизу звук посуды, облако рассеивается. Я вижу себя в реальности, чувствую тепло воздуха, слышу звуки. Знаете? Бывают такие очень насыщенные ощущения тепла и звука, как будто ты – это не субъект, а часть этого мира. Когда чувства более субъектны, чем ты сам, но от этого они только сильнее.