Учительница строгого режима

Саша Черникова

Учительница строгого режима

1. Павел

– Пап, тебя в школу вызывают!

Голос Даниила прозвучал так бодро, будто он сообщал о внезапном выигрыше в лотерею, а не о моём очередном унижении. Я оторвался от отчёта, который уже третий час не мог закончить, и уставился на сына. Он стоял в дверях моего кабинета, беззаботно жуя жвачку, одна рука в кармане джинсов, вторая держала рюкзак, из которого торчали какие-то провода.

Он школу взорвал? Господи, только не это!

– Опять? – я сдержал вздох, но голос всё равно прозвучал как скрип ржавых качелей.

Даниил пожал плечами, делая вид, что не понимает моего раздражения.

– Ну, там мелочь… Ондатра немного нервничает.

Ондатра – это прозвище я слышал уже не первый раз. Марина Арнольдовна Выдра – новая учительница сына, классная руководительница, женщина со взглядом, способным заморозить лаву, и голосом, который, кажется, создан для чтения приговоров в суде.

В первый же день она заявила, что её класс – не зоопарк, а значит, все дети без исключения будут вести себя прилично. Даниил, естественно, воспринял это как личный вызов.

– Что ты на этот раз натворил? – спросил я, уже представляя, как завтра утром буду ползать перед директором школы на коленях, умоляя не выгонять сына из последней приличной школы в городе.

Мы уже сменили три школы за два года учёбы. Осталась только эта.

Последняя.

Последний шанс для меня и Дани.

– Пап, ничего серьёзного, клянусь. Ондатра Арнольдовна просто…

– Я сто раз просил не называть её Ондатрой! – стукнул от злости кулаком по столу. – Дань, ты нарочно нарываешься?

– А ты с ней поговори, пап, и сам убедишься, что она самая настоящая крыса! Что у нас на обед сегодня? Я умираю от голода, – ловко перевёл он тему.

– Разве вас не кормили в столовой? – удивился я.

– Там давали кашу с комками и тушёную капусту. Бе! Блевотина! – лицо сына перекосило, как будто его насильно кормили говном.

– Макароны по-флотски, – ответил я.

– Фу, папа! Опять макароны? – ещё сильнее скривился Даня. – Ты хоть что-то ещё умеешь готовить?

– Знаешь что, сынок? Тебе придётся есть мои макароны! – категорично заявил я. – И знаешь почему?

– Потому что тебе лень выучить новые рецепты?

– И поэтому тоже, но ты сам знаешь причину. Напомни, пожалуйста, что случилось с нашей поварихой Ольгой Михайловной? – Даня тяжело вздохнул и виновато опустил глаза. – Если бы ты не насыпал ей в сумку тараканов, наше с тобой меню было бы более разнообразным.

– Они были дрессированными, – парировал сын, но повара было уже не вернуть.

Её прощальный визг навсегда застыл у меня в ушах.

Точно так же от нас сбежали три няни и домработница. Выходки Даниила терпел только я. Вот и приходилось в одиночку справляться с этим дьяволёнком.

– Иди ешь!

– Погреешь макароны?

– Ты уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно разогреть себе еду. Приятного аппетита!

Даня ушёл на кухню, и я попытался успокоиться и взять себя в руки.

Что мне с ним делать? Что?

Я сам виноват, что мой сын вырос раздолбаем и хулиганом. Надо было заниматься его воспитанием более детально, но я баловал его и всё ему разрешал. После смерти жены я пытался таким образом компенсировать ему отсутствие матери – и вот итог.

Чем больше я опекал сына и трясся над ним, покупая всё, на что он покажет пальчиком, тем ужаснее становилось его поведение.

Ему всего восемь лет. Что будет дальше? На учёт поставят в опеке? А потом тюрьма по малолетке?

Нужно было срочно что-то делать. Но что именно?

Как же мне не хватало жены с её мудрыми советами. Её уже не вернуть, так что надеяться придётся на себя самого. Впрочем, как обычно.

Телефон жужжал на столе, как раздражённая оса. Я знал, кто звонит, ещё до того, как посмотрел на экран.

Жанна.

Женщина, которая грела мою постель и которую всей душой ненавидел Даниил. Из-за его выходок я даже не мог привести в дом женщину, а ему была так необходима женская ласка, забота и тепло. Как и мне самому.

Без женской руки наш дом начал походить на холостяцкую общагу. Ни уюта, ни порядка, ни нормальной еды.

Жанна спала и видела, как выходит за меня замуж, но с Даниилом их не брал мир.

– Привет, милая, – брякнул я в трубку, стараясь звучать спокойно.

– Привет, Паш. Ты не забыл, что завтра мы встречаемся? Звоню напомнить на всякий случай.

Я закрыл глаза. Чёрт. Совсем забыл.

– Жан, слушай, завтра не получится…

– Что на этот раз? – её смех прозвучал фальшиво. – Давай угадаю? Опять твой демонёнок устроил какой-то цирк?

Я стиснул зубы.

– Меня вызывают в школу. Это очень важно.

– Важно?! – она почти взвизгнула. – Павел, это уже второй раз за месяц! Ты отменяешь встречи, срываешь наши планы, и всё из-за этого… этого…

Я не дал ей договорить.

– Из-за моего сына? Да!

Тишина. Долгая, тяжёлая, потом она произнесла то, что висело между нами уже год:

– Господи, да признай ты уже, что в интернате ему самое место!

Моё дыхание перехватило.

– Не говори так!

– Хочешь сказать, что не согласен с моим мнением? Он неуправляемый. Ты не справляешься с сыном. Отдай его туда, где с ним будут работать профессионалы.

– Он мой сын, Жанна. Я не сдам его, как старую мебель!

– Тогда готовься потерять меня! Удачи тебе и твоему демонёнку!

Щелчок. Она положила трубку.

2. Павел

Дверь в комнату Даниила была приоткрыта. Я заглянул внутрь.

Картина, привычная до боли: груды одежды на стуле, фантики под кроватью, разобранные на запчасти игрушки на столе. И посреди этого хаоса – он. Мой сын. Маленький, озлобленный викинг на острове из смятого одеяла.

Я стоял на пороге, чувствуя себя чужим на этой территории. Воздух здесь всегда был другим, не таким, как в остальном доме, – пропахший одиночеством и гневом. Я сделал шаг, и скрип половицы выдал моё присутствие.

Даня не обернулся, лишь сильнее вцепился пальцами в планшет. На экране что-то взрывалось и трещало под очередью из виртуального автомата. Звук был вывернут на полную громкость, оглушающий, как стена, которую он ежедневно возводил между нами.

– Как у тебя дела, сынок? – спросил я, и мой голос прозвучал тихо, приглушённо, будто я боялся перекричать звуки его игры.

Плечи Дани дёрнулись. Он меня услышал, но сделал вид, что нет. Его пальцы продолжали яростно дёргаться по сенсорному экрану.

– Как у тебя в школе вообще? Никто не обижает?

Его пальцы замерли. На экране его персонажа кто-то добил, размазав по виртуальному асфальту. Резкий, издевательский звук «Game Over» прозвучал как приговор. Он швырнул планшет на кровать, тот отскочил и чуть не упал на пол. Даня резко повернулся ко мне. Его лицо исказила гримаса ярости, но в глазах, широко распахнутых, читался настоящий, животный страх.

– Пап, всё как всегда. В школе все тупые. Учителя – козлы! Одноклассники – дебилы!

Он кричал, и его голос срывался на визг, дрожал, выдавая ту боль, которую он так тщательно прятал под маской хулигана. Он не злился. Он был в отчаянии. И этот детский, ничем не прикрытый ужас перед миром, который его отвергает, ударил меня сильнее, чем любая его выходка.

Во мне что-то надломилось. Я подошёл и сел на край его кровати, матрас прогнулся под моим весом. Я осторожно, будто боясь обжечься, положил руку ему на плечо. Костлявое, напряжённое плечо маленького солдата, проигравшего войну, которую ему никто не объявлял.

– Малыш…

Слово сорвалось с губ само собой, старое, тёплое, забытое.

Он дёрнулся так, будто я ткнул его раскалённым железом. С силой, которой я от него не ожидал, он сбросил мою руку и отпрянул к стене, вжавшись в неё спиной.

– Не называй меня так! – он прошипел это, а не прокричал. И от этого стало ещё страшнее. Его глаза стали стеклянными. – Только мама так называла! Только она!

Каждое слово било точно в цель, кололо, как осколки льда. Я опустил глаза, не в силах выдержать этот взгляд, полный ненависти и тоски. Я увидел на тумбочке его старую, потрёпанную игрушку – медвежонка, которого ему купила Юля. Он всё ещё спал с ним, прижимая к себе, как единственный якорь в этом мире.

Между нами повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Она была физически ощутима. Широкая, глубокая пропасть, на дне которой остались обломки нашего старого счастья, смеха и доверия.

Я сидел на одном краю, он на другом. И я не знал, как перекинуть мост. Я, который умел договариваться о многомиллионных контрактах, не мог найти нужных слов для собственного сына.

Я чувствовал себя полным ничтожеством. Неудачником. Предателем. Он потерял мать, а я… я позволил ему потерять ещё и отца. Я закопался в работе, в своих страданиях, а он остался один на один с горем, с которым не мог справиться.

И его война со всем миром была всего лишь криком о помощи. Криком, который я годами отказывался слышать.

Я поднялся с кровати. Ноги были ватными.

– Спокойной ночи, сынок, – прошептал я, глядя куда-то в сторону книжной полки. – Я очень тебя люблю.

Он не ответил. Он просто сидел, обхватив колени руками, и уставился в стену. Маленький, несчастный, непобеждённый командир разбитой армии.

Я вышел, тихо прикрыв за собой дверь. И прислонился затылком к прохладной древесине косяка. За спиной была тишина. А в груди рёв боли, стыда и осознания простой, ужасающей правды: чтобы его спасти, мне придётся сначала найти самого себя. Того, кто был до всего этого. А я уже и не помнил, как он выглядел.

Я видел. Видел, как мой сын, оставшийся без матери в четыре года, превращается в маленького монстра. Видел, как Жанна смотрит на него, как на ошибку, которую нужно исправить. Видел, что я полный ноль в роли отца.

И я понятия не имел, что с этим делать.

Я ушёл в гостиную. Тишина после взрывов в детской была мёртвой. Она звенела в ушах, давила на виски. Я потушил основной свет, осталась только лампа у дивана.

Когда-то здесь мы устраивали праздники с семьёй. Приглашали родственников, смеялись…

Как же было весело, господи! Как будто в другой жизни и не со мной.

Я потянулся к графину на столе, но рука дрогнула. Я взял в руки рамку с фотографией жены.

Снято наспех, на море. Она заливается смехом, от которого щурятся глаза, ветер срывает её соломенную шляпу, а она пытается её поймать, и вся её фигура – это воплощение движения, жизни, счастья. За спиной море – бесконечное и синее. Как тогда наши с ней планы.

Я провёл пальцем по её смеющемуся лицу.

"Малыш…"

Её голос. Он жил где-то глубоко в подкорке, выныривая в самые тихие, самые одинокие моменты. Нежный, тёплый, с той самой лёгкой хрипотцой, которая появлялась, когда она смеялась слишком сильно.

"Паш, посмотри на Даньку! Он же копия твоя, когда злится!»

Юля могла разрядить любую ссору. Обнять, прижаться щекой к плечу, и весь мой прагматичный, выстроенный по линейке мир перекашивался, терял чёткие границы и наполнялся чем-то тёплым, пушистым и абсолютно иррациональным.

Она приносила в дом запах лета даже зимой. Запах свежего печенья, духов с ноткой груши и просто… счастья.

Её не хватало до физической боли. Не как жены. Не как хозяйки. А как того самого воздуха, которым ты дышишь, не замечая, пока он есть. И только когда его не стало, ты понимаешь, что задыхаешься.

Я закрыл глаза, вжимаясь в спинку дивана, пытаясь поймать призрак того ощущения – её руки в моих волосах, её смех где-то над ухом.

Вместо этого в носу защекотала пыль. И запах одиночества. Он въелся в стены, в шторы, в обивку этого чёртового дивана, на котором мы ни разу не лежали вместе.

– Я не справляюсь, Юль.

Мысль прозвучала в тишине с пугающей отчётливостью. Не жалоба. Констатация факта.

– Я не справляюсь с твоим сыном.

Я ломаю его. Или он меня. Мы медленно и мучительно гробим друг друга, потому что ты взяла с собой инструкцию по эксплуатации нашей жизни. Ты забрала наш общий язык. Ты забрала мягкость, которая сглаживала все мои углы и усмиряла его буйный нрав.

Он ищет тебя в каждой женщине. И ненавидит их за то, что они – не ты. А я… я ищу хоть кусочек того тепла, что ты оставила после себя. И злюсь, что не могу найти.

Жанна… её ухоженность, её резкость, её практичность – это была попытка дышать через противогаз. Не то. Совсем не то. Жалкая тень женщины, без которой моя жизнь превратилась в ад.

3. Павел

Я стоял в ванной, опершись руками о холодную столешницу, и вглядывался в своё отражение в зеркале.

Кто этот человек?

Волосы, ещё недавно такие густые и тёмные, теперь обильно прошиты серебром. Особенно у висков. Я провёл рукой по щеке, ощущая под пальцами колючую, седую щетину. Она появилась словно за одну ночь, после того как… после того дня. И с тех пор только густела, пряча то, что осталось от моего лица.

Я наклонился ближе, пытаясь разглядеть в этом уставшем мужчине с заспанными глазами того Павла, которым я был когда-то. Того, кто мог запросто подхватить Юлю на руки и кружить до головокружения, заливаясь смехом. Того, кто уверенно вёл переговоры, зная, что дома ждет его вселенная, тёплая и пахнущая грушевыми духами.

Теперь от того Павла осталось лишь воспоминание, призрак, прячущийся где-то глубоко в этих глазах, если присмотреться очень-очень внимательно.

Как же я сдал за последнее время. Мысль не была вопросом. Это был приговор, констатация факта.

С тех пор как жены не стало, время для меня словно разделилось на «до» и «после». В «после» всё было окрашено в оттенки серого: серые стены нашего слишком большого дома, серые дни, серое отчаяние в глазах сына, которого я не мог достучаться. И мои собственные, все больше седеющие волосы, которые были самым наглядным доказательством моей капитуляции.

Сегодня нельзя было сдаваться. Сегодня был день, когда мне предстояло выйти на передовую. Не на переговоры с жёсткими бизнесменами, а в кабинет к строгой учительнице, от которой зависело будущее моего мальчика.

Мне предстояло сыграть роль уверенного в себе мужчины. Возможно, если я буду играть её достаточно долго, я снова стану им.

Хотя бы на сегодня. Хотя бы ради Дани.

Школьный кабинет был таким же холодным, как взгляд серых глаз Марины Арнольдовны, увеличенных толстыми стёклами очков. Она сидела напротив, сложив руки на столе, и её тонкие, подкрашенные розовой помадой губы были сжаты в одну упрямую, неодобрительную линию. Казалось, сам воздух в помещении застыл, замер в ожидании неминуемого приговора.

И она его вынесла. Без жалости, без снисхождения.

– Ваш сын, Павел Андреевич, – это стихийное бедствие в брюках и кедах, – начала она, и каждое слово било со снайперской точностью, в самое больное место. – Он не просто нарушает дисциплину. Он систематически уничтожает учебный процесс. Сегодня он подменил мою красную пасту на нестираемый маркер. Вчера приклеил жевательную резинку к стулу одноклассницы. Позавчера…

Она продолжала перечислять, и с каждым новым «подвигом» Дани мои плечи опускались всё ниже. Я сидел, как на скамье подсудимых, и чувствовал, как по спине ползёт холодный пот. Я пытался защищаться, найти оправдание.

– Марина Арнольдовна, он просто очень живой мальчик, ему не хватает…

– Дисциплины? – она перебила меня, и в её голосе зазвенел лёд. – Внимания? Границ? Уважения к окружающим? Вы правы, ему не хватает всего этого. Но кто, по-вашему, должен это дать? Школа? Мы пытаемся. Но мы бессильны, если из дома ребёнок приходит с установкой, что ему всё дозволено!

Она откинулась на спинку стула, изучая меня с видом патологоанатома, вскрывающего неудачный труп.

– Ваши методы воспитания, если их можно так назвать, потерпели полное фиаско.

Каждое слово было как пощёчина. Она вытаскивала наружу всё, о чём я боялся признаться себе сам, и бросала мне в лицо, холодно и беспристрастно.

Моё сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Грудь распирало от горячего, горького кома. Комка стыда, отчаяния и ярости. Ярости на неё, на себя, на весь этот несправедливый мир, который забрал Юлю и оставил меня одного с маленьким, яростным мальчиком, которого я не понимал и не мог усмирить.

Я смотрел на её непроницаемое лицо, на эти губы, которые выносили мне приговор, и мне хотелось закричать. Кричать, что я не знаю, как это – быть отцом Даниила, когда меня лишили его матери. Что я тону. Что каждую ночь я просыпаюсь от кошмаров, в которых он ненавидит меня, а я теряю его. Что я сломался четырьмя годами ранее и до сих пор не могу собрать свои осколки обратно.

Но я не закричал. Я лишь стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, и опустил голову, чтобы она не увидела предательскую влагу, выступившую на глазах. Я не мог позволить себе заплакать здесь, перед этой женщиной, которая, казалось, была высечена из гранита.

– Что вы предлагаете? – выдавил я наконец, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно тихо.

– Вам нужен квалифицированный психолог.

– Мы это уже проходили, Марина Арнольдовна. Даниил категорически отказывается принимать помощь психолога.

Учительница многозначительно замолчала, а потом поднялась из-за стола и прошлась по кабинету, теребя пальчиками бусики на своей тонкой шее, методично цокая каблуками. Я смотрел на неё с опаской, и от её молчания становилось все хуже.

Наконец, она остановилась напротив стола и взглянула на меня.

– Я хочу посмотреть, в каких условиях живёт Даниил.

– В смысле?

– Как учитель и классный руководитель вашего сына, я имею право знать, что происходит у него дома.

– Вы хотите приехать к нам в гости?

Я ожидал чего угодно, только не этого. Эта очкастая кобра собирается сунуть свой остренький носик в нашу семью по самое не балуй.

– Я хочу понять, почему такой умный и сообразительный мальчик вытворяет в школе непонятно что. Даниилу всего лишь нужно установить некоторые правила, придерживаться их, быть последовательным, научиться уживаться с другими детьми. Иначе… – Она сделала паузу, давая словам набрать вес. – Иначе его просто исключат из этой школы.

– Мы сами справимся. Без вас.

– Я знаю, что вы сменили уже не одну школу. Это говорит о том, что вы уже не справляетесь.

– Может, здесь, в школе всё обсудим?

– Вы чего-то боитесь, Павел Андреевич? Или не доверяете моему педагогическому опыту?

Эта ведьма вывернула мне наружу все кишки. Мне было невыносимо больно. Унизительно. Стыдно.

Но где-то глубоко, под грудой этого негатива, шевельнулось что-то новое. Не надежда. Ещё нет. Но… вызов.

Терять уже было нечего.

– Когда вы хотите приехать, Марина Арнольдовна? – упавшим голосом спросил я.

– Как насчёт субботы? Выходной день. Вам будет удобно?

– Хорошо. Будем рады с сыном вашему визиту.

– В субботу в девятнадцать часов, – подвела итог учительница. – Всего доброго, Павел Андреевич.

Дверь кабинета Марины Арнольдовны закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба. Я стоял, пытаясь перевести дух.

В ушах всё ещё стоял металлический привкус её слов, а в груди бушевал ураган из стыда, гнева и беспомощности. Я чувствовал себя абсолютно разбитым, уничтоженным, растоптанным.

Ничтожеством.

– Пап, что она сказала?

Голос сына был тихим, настороженным. Его вызывающая, наглая маска куда-то испарилась. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный, животный страх. Он ждал приговора. Ждал, что я сейчас взорвусь, начну кричать, отчитаю его перед всем коридором.

И я увидел в нём не монстра, не исчадие ада, а просто маленького, напуганного мальчика, который знает, что натворил что-то ужасное, и теперь ждёт расплаты.

Он ждал удара. А я… я решил сделать то, чего от меня никто не ожидал. Даже я сам.

Я присел перед сыном на корточки и обнял его, крепко прижав к себе.

– Ты прав, сынок, – тихо сказал я, чтобы меня слышал только Даня. – Марина Арнольдовна крыса! Настоящая Ондатра в очках.

Его глаза округлились до предела. Он явно ожидал чего угодно, но только не этого. Его брови поползли вверх, а губы недоверчиво приоткрылись. В его позе появилась неуверенность.

– Что? Пап, ты в порядке? – выдавил он.

– В полном. Мы с тобой должны объединиться. Если ты мне не поможешь, твоя училка меня со свету сживёт.

– Хорошо, пап… А что мне нужно делать?

4. Павел

– Давай обсудим это не здесь? – предложил я. – Пообедаем в кафе? Закажем твои любимые пончики?

– Ладно, пап.

Даня насторожился ещё сильнее. Вместо того чтобы надавать ему по шее и прочесть поучительную лекцию, я вёл себя совершенно доброжелательно. Конечно, это выглядело странно.

Мы ехали в кафе в гнетущем молчании. Даня уткнулся носом в окно, а я ломал голову над тем, как же до него достучаться. Угрозы и нотации явно не работали.

Как бы меня ни выбесила училка сына, она была совершенно права: я никудышный отец. Чтобы сблизиться с сыном, нам нужно было общее дело или общая беда.

Проблема у нас уже была, но сын отказывался её признавать. Хотя бы у меня хватило мужества согласиться с тем, что пришло время для тяжёлой артиллерии. Отчаянных мер.

И, кажется, я придумал, что поможет нам объединиться.

Кафе пахло жареным маслом, сахаром и детским счастьем. Мы заказали два чизбургера, две порции картошки фри и две большие колы – наш давний ритуал перемирия и пончики для Дани. Пока ждали, он методично разламывал все соломинки в стаканчике и строил из них подобие вигвама.

Он ни о чём меня больше не спрашивал, как будто чувствовал, что разговор будет серьёзнее некуда.

А я продолжил продумывать свой план. Наконец, мы забрали нашу еду.

– Знаешь, Дань, – начал я невинно, разворачивая бумажную салфетку. – Я сегодня кое-что осознал, пока беседовал с нашей дорогой Ондатрой.

Он недоверчиво покосился на меня, ожидая подвоха.

– Что? Что она старая дева? – макая картошку в кетчуп, предположил он.

– Ну, это тоже, – согласился я. – Но главное – я понял, что я, пожалуй, худший отец в мире. Прямо-таки чемпион по провалам в родительстве.

Он перестал жевать, удивлённый таким поворотом.

– И?

– А у общества, – я сделал таинственную паузу. – Есть на этот случай план «Б».

– Какой ещё план «Б»? – он уже отложил картошку.

– Ну, знаешь, – я принялся разворачивать свой чизбургер с таким видом, будто обсуждал погоду. – Если папа не справляется… ребёнка могут забрать. Назначить нового папу. Или маму. Или отправить в специальное учреждение.

– В какое учреждение? – глаза Дани стали по полтиннику.

– Ну, там, где все ходят строем, едят манную кашу по расписанию и отбой в девять. Без планшетов. Без картошки фри. И самое ужасное… – я понизил голос до драматического шёпота. – Там заставляют делать зарядку по утрам. Под бодрячок из динамиков. Детский дом называется.

Даня побледнел. Было очевидно, что мне наконец-то удалось его хоть чем-то пронять.

– Ты врёшь. Пап, скажи, что ты пошутил!

– Думаешь, мне сейчас до шуток? – я сделал глоток колы. – Там даже тапки надо ставить носками в одну сторону. А если не поставил – всё, лишаешься вечернего просмотра мультиков. Суровые, Дань, там нравы. Я буду навещать тебя. Если разрешат, конечно. Откуда мне знать, как ты там будешь себя вести.

Он молча переваривал информацию, в его глазах читался неподдельный испуг.

– И… и они могут меня забрать? Это тебе Ондатра сказала?

– Ну, если я и дальше буду таким же беспомощным, как сейчас, то да, – вздохнул я театрально. – Приедет комиссия. Посмотрит на твои двойки, на моё отчаяние… И скажет: «Ага, Медведев-старший не потянул. Отправляем Медведева-младшего в детский дом. Или того хуже – к тёте Жанне на постоянное место жительства.

При упоминании Жанны он аж подпрыгнул на стуле.

– К НЕЙ? Ни за что!

– Вот и я о том же, – я пожал плечами. – Поэтому у нас, дружище, два варианта. Либо мы с тобой берём себя в руки и начинаем имитировать нормальную, адекватную семью…

– А второй? – он с надеждой посмотрел на меня.

– Второй – мы с тобой сбегаем в Мексику и открываем лавку по продаже сомбреро. Но боюсь, с твоей-то успеваемостью по математике нас быстро обжулят на сдаче.

Он хмыкнул, но задумался. Разломил чизбургер пополам, что-то прикидывая в уме.

– И что, если мы будем вести себя хорошо, они не заберут?

– Шансы резко возрастут, – заверил я его. – Нам нужно произвести хорошее впечатление. Хотя бы на Марину Арнольдовну. Она у них главный агент.

Он мрачно ковырял вилкой в картошке.

– Ладно, – вдруг сдавленно сказал он. – Я попробую. Но только чтобы не к тёте Жанне.