Картинки с карантинки. Размышлялки в интерьере самоизоляции

Картинки с карантинки

Размышлялки в интерьере самоизоляции

Григорий Саркисов

© Григорий Саркисов, 2026

ISBN 978-5-0068-0181-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГРИГОРИЙ САРКИСОВ

Картинки с карантинки

Коронавирус и забота московской мэрии о моем здоровье дали массу свободного времени. И хотя коронавирусная эпопея пришлась аккурат на переезд на новую квартиру — или это мой переезд совпал с эпопеей, — мне все же удавалось хотя бы изредка прорываться к письменному столу и что-то писать. Вот так незаметно, почти за полтора месяца самоизоляционного домоседства, набралось изрядное количество карантинных «гришуток». Словом, спасибо тебе, карантин! Спасибо также моему другу Виссариону Каке, — выдающемуся поэту и верхолазу современности. Промаявшись на родных просторах первые пятьдесят лет жизни, Виссарион махнул рукой — и махнул в Зимбабве, где и поныне живёт на деньги от сдаваемой московской квартиры. Надо ли говорить, что Виссарион тут же оказался в списке местных олигархов? Но богатство и валяние дурака не затупили острый ум. В ежедневных телефонных разговорах с Виссарионом автор черпал вдохновение и находил бриллианты Мысли, что и вылилось в целую главу «Мысли и мюсли», поскольку наиболее драгоценные мысли приходили в голову вместе с мюслями. Читай, читатель.

Плотник

По пыльной дороге бреду потихоньку, Истерты в кровь ноги, и тоща котомка, Тащу по проселкам уставшее тело Куда и откуда — какое вам дело? Несу я не злато, не снасти для лова, Несу — только мысли, несу только Слово. И имя мое ни о чем вам не скажет, Судьбу мою имя никак не предскажет. Что ж в имени толку на свете на этом? Я — плотник. Иисус. Из Назарета.

Случай на Патриарших

Во время карантинной самоизоляции полицейские задержали гулявшего на Чистых Прудах москвича по имении Иисус (Из газет)

В Москве на Патриарших Поймали Иисуса, Он там гулял с собакой, И явно нарушал. Гоняться за Иисусом, Конечно, дело вкуса, Но, говорят, Иуда В полицию звонил. И долго-долго-долго Опрашивал Иисуса Терзаемый мигренью Районный прокурор, А после чисто-чисто Согласно новой моде, Он руки мыл, используя Водочный раствор… История с Иисусом, Конечно, презабавная, Но что-то там знакомое Проглядывает в ней, И что-то очень нужное, А может быть, и главное, Даст опыт героических И незабвенных дней.

На плато

Вот-вот, говорят, будет «плато», И вирус уйдет в Никуда… Не слишком ль высокая плата За наши грехи, господа? Наверное, мы и грешили, И жили мы как-то не так, Но где-то же все же решили Устроить нам этот бардак? Теперь—то мы стали умнее, Клянемся по-новому жить! Мы будем ходить на работу! «Налево» не будем ходить! Мы завтра же врать перестанем, И ближнего будем любить, А главное — истово станем Мы спиртом конечности мыть! И пусть нам пеняют Оттуда: Мол, люди неправдой грешат, Но верим в великое чудо: Гулять без собак разрешат!

Туман

Словесный напустив туман, Спеша от мысли к мысли, Слагает вирши графоман Без логики и смысла. И вот, бездарны и лихи, Пошли гулять по свету Как-будто вроде бы стихи Как вроде бы поэта…

Не надо

Не надо спорить с дураком.

Ни цифрами, ни кулаком

Ты не докажешь ничего,

И проще плюнуть на него.

Не надо спорить с дураком.

Pro кошек

Весна пришла. Запели птички. Спещат букашки в мураву. А кошка Мурка, истеричка, Зовет кота на рандеву. И кот поет ей серенады. Орет как резаный, вестимо. Молчи, мурлыка! Думать надо! Любовь и карантин — несовместимы!

Пересмешки

Остановите время, я сойду На станции, уставший и помятый. Вы спросите: в каком году? Конечно же, в родных семидесятых. …И по росе из прошлого пройду, Моча в росе свои морщинистые ноги… Александр ХАСАНОВ Моча в росе. И поезд опоздал. Покрылись рожью спички и дороги, БАМ, Брежнев, Сахаров, и Тур наш Хейердал, — По всем прошлись мои морщинистые ноги! Пусть я теперь уставший и помятый, Но только отмените Интернет, Меня верните в год семидесятый, Где в бочках квас, а кока-колы — нет! В семидесятом приснопамятном году Не знали мы дурацких технологий. Остановите время! Я сойду, Моча в росе морщинистые ноги…

Привет Губерману

Я Губермана уважаю за уменье

Вложить в четыре строчки мыслей Эверест,

За неушедшее с годами вдохновенье,

И неуемное желание — слиха! — нести свой крест…

День, который плохо начат,

Не брани, тоскливо ноя,

Потому что и удача

Утром стонет с перепоя

Игорь Губерман

Днем удача тоже спит,

И до вечера продрыхнет.

Вечер. Жажда. Надо пить,

А не то желудок вспыхнет.

Ночь прошла. Уже рассвет.

Безобразие какое!

А удачи нет как нет.

Спит, зараза, с перепоя…

Есть женщины осеннего шитья,

Они, пройдя свой жизненный экватор,

В постели то слезливы, как дитя,

То яростны, как римский гладиатор.

И. Губерман

Есть женщины весеннего шиться,

Прохладнее, чем летом радиаторы.

Они в постели, — как ленивая кутья,

Шустры, как неживые гладиаторы.

Игорю Губерману

Он не склочен, не спесив,

А стихи его — малой длины.

И, блинами портвейн закусив,

Он шедевры печет — как блины.

Ему же

У многих нынче юмор — талисман,

В крови, как крэк в тщедушном теле наркомана,

И в наши дни давно вошел гарикоман,

Подсевший плотно на стихи И. Губермана.

Опять ему же

Четыре строчки Губермана

Иного содержательней романа,

И жалят глупость гарики-комарики,

Ах, Боже! Что за чудо эти гарики!

Александру Гордону

Собой хорош, зело приятен,

Читал и Маркса, и Прудона

Ты поищи ещё, приятель,

Такого редкого Гордона!

Эхо харрассмента

Как-то Алексея Венедиктова, главного редактора «Эха Москвы», обвинила в харрассменте некая дама, с которой его угораздило ехать в одной машине. Мой друг, журналист, писатель и разведчик Михаил Любимов написал по этому поводу:

И всё случилось потому, Что проявил он слабину, А надо было бы дожать, Антилигент, ядрена мать!

А я написал:

Интеллигенты вечно слабы К правам, словам и прочей ерунде, Что остро чувствуют все бабы, Подверженные харрассменту при езде, На будущее, Леша, не теряйся, Хватай за ляжки дуру, и за грудь! Ни на секунду с ней не расслабляйся, Ну, и о харрасменте — не забудь!

Николаю Гумилёву

Человек ума и чести, Он стихи творить родился, Без притворства и без лести Перед Зверем не склонился.

Ушедшим

Увы, в карантинные времена случилось немало печальных событий. Два события меня потрясли особенно, — это смерть писателей Эдуарда Лимонова и Александра Кабакова. Кабакова читал и уважал давно, еще со студенческой скамьи. Это в высшей степени талантливый писатель и благородный человек, оказавшийся одним из последних донкихотов—шестидесятников. Таких людей больше не делают, и печально, что они уходят, унося с собой мысли, настроение и аромат того оттепельного времени, оказавшегося только преддверием новых заморозков. Уход Кабакова — несомненно, огромная потеря для русской литературы и общественной мысли. А вот Лимонова я открыл для себя сравнительно недавно, в конце девяностых, — до этого смущала его р-р-революционная пассионарность, и какая-то дьявольская внешняя, а может, и внутренняя схожесть с Лейбой Давидовичем Бронштейном, за свирепость прозванным Троцким. Но когда я начал читать Лимонова-писателя — и не только «Это я, Эдичка», конечно, а куда более зрелые вещи, — я увидел очень тонко чувствующего и глубоко думающего человека. И его уход, опять же, потеря не столько для не к ночи будь помянутой российской политики, но — для русской литературы. Жалко.

Эдуарду Лимонову

Лимонов умер. Умер Эдичка. Последний партизан и хулиган. И время было для него — лишь времечком, И сам он был не ветер — ураган! Бунтарь, главарь, философ и поэт, Он не любил тупых ослов при власти, И мог во Тьме легко увидеть Свет, И сердца не жалел, и ярости, и страсти. Теперь окончен бал. И тенью Уходит в Вечность, чтоб Бессмертным стать, — Лимонов. Эдичка. Кому-то был чудак, кому-то — гений, Но, может быть, теперь его нам будет Не хватать…

Александру Кабакову и «шестидесятникам»

Уходит тихо поколение, Оттепели дети покидают нас, Оставляя нам стихотворения, Книги, песни, оптимизм и джаз.

ГриШУТКИ

Вот как оно писалось, в той же последовательности, — так и даю написанное во время карантина, в который я попал, приехав из Зимбабве в Москву навестить больную тётушку. Знающий человек углядит здесь море пессимизма, но это автора просто накрыло лирическое настроение, а где лирика — там неподалеку ищи и хандру, и сплин, и другие формы вялотекущей шизофрении. Так что, читатель, не суди строго, все это писал не совсем адекватный узник квартиры в Бибирево, откуда его потом перевезли вместе с мягкой и твердой мебелью в квартиру в Сокольниках, спасибо «Газелькину» и апостолам его — грузчикам Саньку и Саиду, а также их бригадиру Раису Израилевичу Иванову.

Жираф задрал к пустому небу хобот, Взасос поцеловал тапира робот. Хияхлик хилый хороводом ходит… Вот что на карантине в голову приходит. В минуты тихие печали Мы вспоминаем тех, кто далеко, Кого не поняли, и не обняли, И с кем расстались глупо и легко… Я Хендрикса люблю импровизации, Когда гитара оживает вдохновением, И посылает к черту муть цивилизации, В которой нет ни взлетов, ни падений… Герой — не тот, кто бьет врага во дни войны, Не тот, кто рубит-колет в рукопашной, Герой — кто не боится тишины, И одиночество кому не страшно. С иной встречаясь бабой-коброю, Я не могу ее ударить шваброю: То ли у меня сердце доброе, То ли у меня нервы слабые… Летит времен неутомимый бег, Но не забудешь, даже если сильно захотеть: Шаг в сторону — считается побег, Прыжок — считается попыткой улететь. От слов Мудреца спирает в зобу. Еще бы! Вот она — Истина! Но бывает и так, что семь пядей во лбу — Это всего лишь — лысина… Хочется гулять и веселиться Там, где веселятся и гуляют. Но серьезные начальственные лица Нам уже и это запрещают… Весьма забавную картину Увидим после карантина: Когда мы с карантина слезем, И в дверь квартиры не пролезем. Когда тебе не мил весь свет, Ты вспомни поле, море, речку, А если толку от воспоминаний нет, Порадуйся, что ты запасся гречкой! Суд Революции красиво начинается Над сворой псов и прочих палачей, Но почему-то всё всегда кончается Безумными глазами Ильичей. История, известно, тетка злая: Не сядь Ильич в закрытый немцами вагон, Не превратилась бы страна большая В один закрытый и большой загон. Благую весть Природы донесу: Весна пришла, и мир опять зелено-синий, И май — о, радость! — на носу, Который, к сожаленью, в карантине… Люблю веселья шум, и пляски удалые. Но больше благодарен я Судьбе, Когда уходят в тишину бураны злые, И кто-то грустную мелодию выводит на трубе. В младые времена мы шустрые ребята, Что время нам! Мы время обойдем! А время все бежит, летит куда-то, И мы бежим, Но устаем. И — отстаем.. Люблю медузы яркие наряды, Она прекрасна — что там Навсикая! — Пока парализующим разрядом Не стреканет уродина морская. Вот только сядешь выпить-закусить, — К тебе с делами разными бросаются: То надо бегать от инфаркта, то тусить… Вот так и бегаешь. А водка — выдыхается. Не грусти, если мрак и разлука, Пусть вокруг и обман на обмане, Все же жизнь — интересная штука, Да и ты ведь — не ежик в тумане.

Мыслищи из Карантинища

На улице чисто, нет ни соринки: Сорят в квартирах свиньи и свинки, И прочая дома сорит скотина… Есть все-таки польза от карантина! Я видел немало сановных особ, Что были собою довольны, У каждого был твердокаменный лоб, И зад — железобетонный. Я с дамами не спорю: Слова о даму гнутся. К чему плеваться в море? Приятней — окунуться. Слова красивые и выраженья сильные Не тратьте зря, а лучше — промолчите, И бисер не мечите перед свиньями, Тем более, перед ослами — не мечите. Давно живя в подлунном мире, Не уяснил я досконально, Причину, по которой все кумиры Так странно-упоительно банальны. Скрипя мозгами над тетрадкой, Он водку попивал украдкой, И даром Божьим обделенный, Подножку ставил змий зеленый Получив кирпичом по темени, У меня аж дыханье сперло. Обстоятельства места и времени Не важны, если рифма поперла.

Московское хокку №1

В трусах, лохматый и небритый, Смотрю в окно. Самурай Кого-то радостно штрафует. Попался, бедолага.

Московское хокку №2

Весенний дождь орошает сакуру. Крестьянин в противогазе торжествует: Самураи привезли черемуху.

Из цикла"Хандроническое»

Проходят годы и века, Но мы все так же вопрошаем: Нам Бог дает пожить пока, Или назло Ему мы выживаем? Жизнь — междовременье такое, Что всякий тут свое находит. Но в жизни самое плохое — Она, увы, всегда проходит. Есть знание, есть и вера, И поводов много для гордости. У каждого есть своя мера Благородства, вины и подлости. Когда Героя в шар земной зароют, Оплакивать Героя не спеши. Душа бессмертна, и бессмертен дух героев, А героизм — только химия души. В последний путь ты что с собой возьмешь? Не денег пуд, не золотую брошь, Не орден, и не премии признания, Душа берет с собой — воспоминания. Не знали Кох и Склифосовский Успеха верного секрета, Их научил бы Кашпировский Лечить больных по Интернету. В круговерти сильных впечатлений, Шумных посиделок посреди, Не забудь о серой скуке тленья, И унылой яме впереди. Вертя Судьбу свою, мой друг, Ты делал все, что душенька хотела, Но пробил час, замкнулся жизни круг, И понял ты — Судьба тобой вертела… Бредя по жизненной дороге, Считая плюсы и изъяны, Открыл я, что произошли-то мы от Бога, Но Он лепил нас явно — с Обезьяны. Метаться поздно. На экране — Картинки страшненькие в ряд. Метаться надо было рано. Не тех мы выбрали ребят… Я власти не даю советы, Она и так сама с усами. Но, может, нам надеть браслеты? Ну, чтоб не бегали? Мы их наденем сами! Пусть ветер волосы уложит, А маникюр — маляр наложит. О, эти муки карантина! Коронавирус! Ты — скотина! Думаешь, Судьбою правишь? Восторгаться не спеши, Ничего ты не исправишь, — Ни осанки, ни души. Проходит всё. В пустыне ветер воет, И жизнь за строчками неровными забыта, Пилат все тем же мылом руки моет, Все так же на метле летает Маргарита. Пролетая над гнездом кукушки, Обнаружил странную закономерность: От уколов сильно мерзнут ушки, А крылья — обретают соразмерность.

Из цикла «Кура — дура»

Прядет Природа пяльцами, Но пряжа порой с огрешком: Курица бегает с яйцами, А петух за ней — с гребешком. Взяв в дорогу курочку и супчик, Не забудь терпеньем запастись, Попадется въедливый попутчик, — Быстро не получится спастись! Был бы я силен, как слон, И умен, как Вассерман, Свой себе создал бы клон, Чтоб пахал на мой карман. Неохота вставать с постели, И смотреть в окно — неохота, Отсидев карантина недели, Нам — о, ужас! — идти на работу… Знавал я женщин идеальных, Красивый, мудрых, как Бен Гур, При том умевших гениально Изображать набитых дур. Если долго вы женаты, Нервы — лучший инструмент: Чуть жена тебе — сонаты, Ты жене — дивертисмент! Когда тебе не мил весь свет, Ты вспомни поле, море, речку. А если толку от природы нет, Порадуйся, что ты запасся гречкой! Пришел гуля на стары пля, Гляжу, а пля — не тот! Купать на пля не надо для Утопленников от. Закат плюется в небо красным, Зачахла бледная свеча, И стало ясное — неясным, Как почерк старого врача. Из Интернета всё, читатель строгий? Горшки же обжигают боги? Стыд краской заливает даже ноги! Куда ж самим нам, сирым да убогим… Такое есть характера строение: Из подворотни лаять просто так. С утра потявкает, себе поднимет настроение, И горд, что тявкнуть смог, дурак.

Ультрагениальной Дочке Алсу

Нам жизнь большую радость подарила! Смотри и радуйся, дыши едва-едва! На детском «Голосе» провально победила Поющая Бензоколонка номер два.

Из цикла"Мысли из-за угла»

Не притворяйся, на себе не рви рубаху, Когда не можешь скорбь сыграть — не лезь на стенку! Иначе уподобишься бездарному Малахову В эфире передачи «Смерть Доренко»… Жизнь — миг меж Ничего и Ничего, Мы — только рыбки в маленьком садке. Кричим — свободны! И смешим того, Кто цепко держит нас на поводке.

Из цикла «Не плюй в Начальство, паразит!!»

Сижу на карантине, как Путин завещал, Который в телевизоре нам Рай пообещал. А я жую сосиску с горчицей через край, И радуюсь, что близко обещанный нам Рай. Думаешь, судьбою правишь? Восторгаться не спеши. Ничего ты не исправишь: Ни осанки, ни души. Сидит зоил, — ума палата, Враг плагиата и разврата, Таких зоилов и не счесть В ума палате номер шесть. Проснулся. Встал. Одежды — мизер, Свежезалатанные плавки. Включай скорее телевизор! Уже идет «В гостях у Кафки»! Я уважал муравья и букашку, И душу с рубашкой носил нараспашку. Да что там душа, и что там рубашка! Я и трусы носил — нараспашку!

Из цикла «От лошади слышу!»

Пишу я бред кобылы сивой, И все не так, и не по мне, А лошадь встряхивает гривой, Мечтает, дура, о коне…

Из цикла «Перепёртое»»

Если буря мглою небо — Спрячься, с небом не шутя! Кто под бурей в поле не был, Тот не какал, как дитя.

Мысли и мюсли

Нет ничего важней Начальственного Тела, О Нем мы с трепетом душевным судим. Увы, до нас Ему нет никакого дела. Но это хорошо. Целее будем.

В предвидении релокантов

В тиши просторов заповедных Мы к счастью общему бежим, Покинув кров, Отчизны бедной Нарушив паспортный режим.

Мыслишки на засыпку

Как хорошо Начальником трудиться! Бюджету можешь делать вивисекцию, А можешь — закрывать инфекционные больницы, Чтобы потом встать во главе борьбы с инфекцией! Дурак всегда орет победно. Дурак — особое Создателя творение. Не спорьте с дураками, это вредно — И для ума, и для пищеварения. Ныряя в моря легкую лазурь, Волне отдавшись, отключив обузы, Ты все же не включай слепую дурь, И помни об акулах и медузах. Человек — царь Вселенной и светоч ума, И всегда нас Природа подправит, Но в создании Божьем так много дерьма, Что уже и Творец — не справит. Лениво в Сети ругаясь, В халатах и тапочках, дома, Каждый сможет, не напрягаясь, Накропать два матерных тома. Наблюдая в окно непогодину, Я мыслищу сумел поймать: Люди, любите мать вашу Родину! Любите Родину, вашу мать! Идя по жизни в ритме марша, Смотри на Время веселей, И становись не только старше, Но, по возможности, — мудрей. Огонь благодатный не обжигает, Огонь благодарные души сближает, И Свет у святого возникнет порога, Чтоб шли мы не к чёрту, а все-таки — к Богу. Облекая мысли в рифмы, Не забудь о смысле и о ритме, Пусть лицом серьезен ты и важен, Но без мысли рифмы — просто лажа. По ходу жизни замечаем, Что жизнь подобна коммунизму — Молчим, или права качаем — А все свои получат клизму. Блюститель веры строгих правил, Он точно ведал, что — грешно, И Папу Римского поправил, Но вышло — глупо и смешно. В последний пусть ты что с собой возьмешь? Не денег пуд, не золотую брошь, Не ордена, не премии признания. Душа берет с собой — воспоминания.