Невестка на Чхусок

Я стояла на краю светлого пятна от лампочки, с мокрой сковородой в руках, и не дышала.

— Сохи-я, — сказала бабушка, не поворачиваясь. — Ты там? Иди спать. Завтра рано вставать.

Глава 3. Профсоюз

Уснуть в комнате Сохи я так и не смогла.

Пижама на крючке за дверью висела рукавами вниз, как будто кто-то её только что снял, и, сколько я ни поворачивалась к стене, я всё время её чувствовала. На полке стояли кремы, флакон духов с грушей на этикетке и ватные диски в пластиковой банке, на зеркале висела чёрная резинка для волос с одним коротким волосом, а на стене у окна был прибит календарь от андонского сельхозкооператива, открытый на феврале. Его так никто и не перевернул: похоже, с февраля в этой комнате ничего не трогали, только к моему приезду кто-то застелил постель. Семнадцатое число было обведено красным, и рядом мелко написано «Соллаль, держись», а двадцать первое обведено синим: «Пусан, мама, баня!!» Два восклицательных знака Сохи поставила с таким нажимом, что прорвала бумагу.

Я долго смотрела на это «мама» и на два восклицательных знака. Женщина, которая пять лет не разговаривает с матерью, не пишет на календаре, что едет к ней в баню, да ещё с двумя восклицательными знаками. Или Чжэмин не знал, что жена ездит к матери, или знал и соврал нам в агентстве. Я не могла решить, что из этого хуже.

Во втором часу ночи я сдалась и пошла во двор попить.

Колонка во дворе была старая, с длинной железной ручкой, которую надо качать, а рядом с ней на бетонной площадке стоял кран, проведённый уже потом, для тех, кто качать не умеет. Луна была почти полная, Чхусок уже наступил, и двор было видно хорошо: чёрные кадки, глиняные горшки у стены и белые резиновые шлёпанцы, которые кто-то оставил на камне у крыльца.

У крана стояла Даын с зубной щёткой во рту, а на скамейке рядом сидел зять тёти Мёнхи, в майке и спортивных штанах, курил и вполголоса напевал.

Мы все трое замерли, как замирают люди, которые встретились ночью на кухне в чужой квартире. Первым опомнился зять.

— Не спится, невестка? — спросил он своим поставленным голосом и тут же сбавил его до шёпота. — Вот и мне. На новом месте никогда не сплю. Двадцать лет езжу, а привыкнуть не могу.

— Двадцать лет ездите в Мэхва-ри и всё ещё на новом месте? — спросила я.

Он посмотрел на меня, потом на сигарету и понял, что сказал лишнее. Даын вынула щётку изо рта.

— Ой, я вас вспомнила! — сказала она мне, сплюнула пасту в сток и вытерла рот тыльной стороной ладони. — «Прыжок к дебюту», восемнадцатый год, седьмой выпуск. Вы передразнили ведущего, а его потом вырезали, но кто-то из зала снял на телефон и выложил кусок в фанатском кафе. Я его раз пятьдесят смотрела. Мне тогда было восемнадцать, я тоже ходила на прослушивания.

— Меня вырезали, а не его, — сказала я.

— Ну да. Вас.

Мы помолчали. Зять затянулся, выдохнул дым в сторону, вежливо, чтобы не на нас, и сказал, глядя на луну:

— Значит, ты тоже из агентства.

Я посмотрела на Даын, Даын посмотрела на меня, и мы обе посмотрели на него.

— Ян Бонсу, — сказал он и протянул мне руку через скамейку, как на деловой встрече. — Агентство «Хаму», Тэгу. Мужья, отцы, дяди, иногда пою на поминках. У госпожи Мёнхи я уже третий раз муж: сначала у матушки в больнице на Соллаль, когда она после операции уже почти не видела, потом на юбилее госпожи Мёнхи в Тэгу, а сюда, в дом, приехал первый раз. Настоящий от неё ушёл в прошлом году, а матери она не говорит, мать у неё старой закалки, так что я езжу на дни рождения и на праздники. Всё прилично, сплю в сарантхэ с мужчинами.

— Мин Даын, — сказала Даын. — «Родня на час», Каннам. Невесты, подружки, один раз была дочерью на свадьбе у отца, который женился в четвёртый раз. Чжэхуна тётки пилят, что ему тридцать четыре, а он не женат. Он меня нанял, чтобы хоть один Чхусок прошёл спокойно.