Алита

Сара Пест

Алита

Глава 1. Утро, которое разделило жизнь на до и после

Я сидела за рулём своего хэтчбека и смотрела, как солнце медленно поднимается над рекой. Этот момент всегда был моим личным временем – тем коротким промежутком, когда город ещё только просыпается, когда можно побыть одной, слушать музыку и ни о чём не думать. Музыка лилась из динамиков, заполняя салон, и я позволяла ей нести себя, растворяться в мелодии, забывать о том, что через несколько часов начнётся обычная жизнь с её проблемами, долгами и бесконечной усталостью.

Мне тридцать два года. В зеркале заднего вида я видела женщину без косметики, с усталыми глазами. Я давно перестала пытаться кому-то нравиться. На это просто не было сил, да и желания нет. Да и кому, собственно, я должна нравиться? Бывшему мужу, с которым я вообще не общаюсь, кроме как, только на счет Виолы? Кредиторам, которые звонят по десять раз на дню? Себе самой? Последнее, пожалуй, было бы самым важным, но и самым сложным.

На заднем сиденье сидела Виола, моя десятилетняя дочь. Она шевелила губами, беззвучно подпевая знакомой песне, и смотрела в окно на проплывающий мимо город. Улица, знакомая до каждого столба, школа, куда мы ездим каждое утро уже четвёртый год. И каждый раз одно и то же: я за рулём, Виола сзади, река справа, голубое небо над головой. Иногда мне кажется, что эти утренние поездки – единственное, что осталось неизменным в моей жизни за последние годы. Всё остальное менялось, рушилось, рассыпалось на осколки, а эти минуты оставались.

– Мам, смотри как красиво! – вдруг воскликнула Виола, прижимаясь к стеклу. – Дай телефон, сфотаю!

Я машинально убавила громкость, возвращаясь из своего музыкального транса в реальность. Голос дочери всегда действовал на меня как холодный душ – отрезвлял, возвращал к действительности, напоминал, что я не одна в этом мире, что есть кто-то, для кого я – целая вселенная.

– Да… обожаю рассвет, – сказала я, протягивая ей телефон через плечо. – Ты опять не зарядила телефон?

– Ну мама, не злись, – в её голосе послышалась привычная детская демагогия, смешанная с лёгкой обидой.

– У меня слишком быстро заканчивается заряд. Он сам садится, честно! Я его на ночь ставила, а он всё равно сел.

– Тогда выйдешь ровно по времени, – сказала я строго, хотя в глубине души понимала, что это бесполезно. Виола всегда найдёт способ задержаться, чтобы пообщаться с одноклассницами после уроков. – Я буду ждать.

– Хорошо, – легко согласилась она, уже наводя камеру на горизонт.

Я смотрела, как она фотографирует, и думала о том, как быстро летит время. Кажется, только вчера она была крохой, которую я боялась брать на руки, а сегодня – уже почти взрослая, со своим характером, своими секретами, своей жизнью. Иногда я ловила себя на мысли, что завидую ей. Её беззаботности, её умению радоваться простым вещам – рассвету, солнцу, новому фильтру в снапчате. Она ещё не знает, что такое настоящие проблемы. Не знает, что мир может быть жестоким и несправедливым. Не знает, что люди, которым ты доверяешь, могут предать самым страшным образом.

Школа встретила нас привычным утренним гомоном. Яркое современное здание в середине оживлённого микрорайона, ухоженная территория, дети в разноцветных куртках – всё это напоминало муравейник, где каждый занят своим делом. Я остановила машину через дорогу, как всегда, на парковке вдоль школы всегда нет мест. За четыре года это место стало мне почти родным – я знала здесь каждый уголок, как будто сама жила в этом микрорайоне.

Виола чмокнула меня в щёку быстрым поцелуем и выпорхнула из машины.

– Пока, удачного дня ма! Люблю тебя! – крикнула она, уже захлопывая дверцу.

– И тебе солнце, люблю… – ответила я, глядя на неё через открытое окно машины. – Убедись, что машин нету.

Она послушно покрутила головой, убеждаясь, что дорога пуста, и не спеша перешла через дорогу. Я смотрела, как её фигурка с рюкзаком, болтающимся на одном плече, исчезает в дверях школы, и чувствовала привычную смесь гордости и тревоги. Гордости за то, какая она у меня умная и красивая. Тревоги за то, что мир, в котором ей предстоит жить, жесток и несправедлив, и я не смогу защитить её от всего.

Я выдохнула, включила поворотник и поехала дальше. Впереди был другой микрорайон, где недавно построили новую набережную. Город хорошел, и это немного радовало. Посадили деревья, проложили велодорожки, установили скамейки – теперь здесь было приятно гулять. Я любила проезжать здесь по утрам, любоваться видами, ловить моменты красоты среди серых панельных домов. Это было похоже на маленький побег из реальности – всего на несколько минут, но всё же.

На перекрёстке загорелся красный. Я остановилась, откинулась на сиденье и позволила себе минуту покоя. За окном шли люди: молодая мама с коляской, пожилая пара, держащаяся за руки, мужчина с кофе в руке, опаздывающий на работу. Обычное утро обычного города. Я смотрела на них и думала о том, какие у них жизни. Наверное, у них всё проще. Наверное, они не просыпаются по ночам от мыслей о кредитах. Наверное, у них есть мужья, которые их любят, и работа, которая приносит радость. А может, у них тоже всё сложно, просто они умеют это скрывать.

И тут телефон на пассажирском сиденье коротко вибрировал, привлекая внимание.

Я опустила взгляд. На экране моего айфона высветилось одно-единственное слово: «Глеб».

У меня перехватило дыхание.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто и глухо, заглушая музыку, шум города, всё на свете. Я смотрела на это имя, и мир вокруг перестал существовать. Исчез светофор, исчезло утро, исчезла река. Осталась только ледяная пустота внутри и пульсирующая точка на экране.

Глеб. Муж моей тёти Анны. Человек, которого я не видела несколько месяцев. Человек, который… Нет. Я не хотела вспоминать. Я двадцать лет заставляла себя не вспоминать.

Рука, словно чужая, потянулась к телефону. Я открыла сообщение. Короткий текст, что-то невинное вроде «Привет, посмотри на себя. Нравится?», а следом – фотография. Моё лицо, отфотошопленное, чужое, надетое на обнажённое женское тело. И подпись, от которой к горлу подкатила тошнота.

Я смотрела на это и не могла отвести взгляд. Слёзы наворачивались на глаза, застилая взгляд, превращая яркое утро в размытое, дрожащее марево. В голове билась одна мысль: «Зачем? Зачем он это сделал? Что я ему сделала?»

Я пыталась дышать, но воздух не поступал в лёгкие. Грудь сдавило, как будто на неё положили тяжёлую плиту. Я сжимала телефон так, что побелели костяшки пальцев, и смотрела на эту фотографию, не в силах отвести взгляд.

Сзади раздался оглушительный автомобильный гудок. Длинный, непрерывный, полный ярости.

Я вздрогнула, выныривая из оцепенения. Инстинктивно, не глядя, нажала на газ. Машина рванула вперёд, проскочив перекрёсток на мигающий жёлтый. Я не смотрела по сторонам, не думала о правилах. Мной двигало только одно желание – скрыться, остановиться, прийти в себя. Я свернула направо, на ближайшую парковку у торгового центра, и влетела на свободное место, едва не врезавшись в бордюр.

Заглушила двигатель. Тишина. Только моё собственное дыхание, прерывистое и хриплое.

Я уронила голову на руль и замерла. Оглушённая. Раздавленная. Пустая.

Я не знала, сколько просидела так. Минуту, пять, десять. Время перестало существовать. Я слышала только стук собственного сердца и чувствовала, как слёзы капают на руль.

Потом я заставила себя поднять голову, включить зажигание и поехать. Куда? Домой. Только домой. Спрятаться под одеяло и никого не видеть.

***

Весь день я провалялась в кровати, свернувшись калачиком, и смотрела в стену. Дети были в школе и садике, и я была одна. Одна со своей болью, со своим прошлым, которое вдруг ожило и вцепилось мне в горло.

Я не отвечала на звонки. Не ела. Не пила. Просто лежала и смотрела. В обед забрала Виолу из школы, после сразу приехали домой.

Вечером, когда я уже немного пришла в себя и даже начала готовить ужин, зазвонил телефон. Я посмотрела на экран: мама.

Я нажала «отклонить».

– Не сейчас мам, – прошептала я, продолжая резать овощи для салата.

Но она не унималась. Телефон зазвонил снова. Потом ещё раз. Я понимала, что она не отстанет, ведь она была на дне рождении своей родной сестры, куда мы тоже были приглашены.

Я вытерла руки, глубоко вздохнула и ответила.

– Мам, это был очень тяж…

– Привет! Где вы? – её голос, бодрый и радостный, ворвался в моё ухо, заставив меня напрячься. Я невольно ссутулилась, будто пытаясь стать меньше.

– Привет. Только домой приехали.

– Решили не приезжать? – радость в её голосе сменилась стальными нотками.

– Да, я очень устала.

– Это же день рождения твоей тёти, – мама сделала ударение на слове «тёти», словно напоминая мне о моей непростительной лени. – Мы тебя ждали. Тётя Анна столько для тебя сделала, а ты даже не можешь приехать поздравить.

Я заходила по кухне, сжимая телефон так, что побелели костяшки.

– Я знаю, мам. Я действительно очень устала. У меня был тяжёлый день.

– Что случилось? – в её голосе появилась тревога. Материнская тревога, за которой всегда следовали расспросы, советы и чувство вины.

– Передай тёте мои поздравления. Скажи, что я желаю ей здоровья и всего самого хорошего.

– Приезжай и сама скажи, – отрезала мама. – Мы тут все собрались. Кроме вас.

– Мам…

– Алита. Что-то случилось? – теперь она почти кричала. – Ты должна мне сказать. Я же чувствую.

Я сдерживалась из последних сил.

– Как я и говорила, тяжелый день.

Пауза. Я слышала в трубке шум голосов, звон посуды – отголоски чужого праздника.

– Да что с тобой такое, Алита? – голос мамы сорвался на крик.

Я глубоко вздохнула. Я не могла рассказать. Не сейчас. Не по телефону. И не маме, которая двадцать лет назад сказала мне забыть.

– Кто пришёл на праздник? – спросила я, пытаясь сменить тему.

– Все, кроме вас, – ледяным тоном ответила мать.

– Ясно.

– Ну… Я надеюсь, у тебя веский аргумент. Очень веский.

– Могу же я просто устать в этой жизни хоть раз? – мой голос дрогнул.

Повисла тяжёлая пауза.

– Да, ты действительно кажешься усталой, – наконец смягчилась мама, но обида в её голосе всё ещё чувствовалась.

– Так и есть… – я с трудом сдерживала слёзы. – Поздравь от меня и поцелуй.

– Было бы намного лучше, если бы вы приехали… – начала мать, но я не дослушала.

Я нажала отбой и бросила телефон на стол.

Я стояла посреди кухни, глядя на погасший экран. Потом закрыла лицо руками и тёрла глаза, словно пытаясь стереть не только усталость, но и весь этот день, и то утреннее сообщение, и этот разговор. Чайник закипел и щёлкнул, выключившись. Я не пошевелилась.

В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей, которые роились, как потревоженные пчёлы. Глеб. Фотография. Мама. Тётя Анна. Двадцать лет молчания. Двадцать лет, которые я потратила на то, чтобы забыть. И теперь всё вернулось. С новой силой. С новой болью.

Я подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло и закрыла глаза.

«Забудь, – сказала я себе. – Ты же умеешь забывать. Ты уже делала это однажды. Просто выключи это. Не думай. Не вспоминай».

Но фотография стояла перед глазами. И тот летний день, который я так старательно хоронила, вдруг ожил во всех своих ужасающих подробностях.

Глава 2. Маленькое солнце и тени прошлого

Я не помню, как уснула. Кажется, просто выключилась от усталости, прямо в одежде, на неразобранной кровати. Тело требовало отдыха, но мозг продолжал работать, перемалывая события дня, пока окончательно не отключился.

Утром меня разбудил знакомый голос. Я чувствовала, что кто-то стоит рядом и смотрит на меня. Открывать глаза не хотелось – я знала, что реальность никуда не делась, что фотография всё ещё в телефоне, что проблемы всё ещё здесь.

– Мама? – раздался тихий, вкрадчивый голос.

Я приоткрыла один глаз. Надо мной стояла Диана, моя младшая дочь. Шесть лет, тёмные глаза, копна непослушных волос, в которых вечно путаются резинки и заколки. Маленькая копия меня в детстве – та же семенящая походка, утонченная манера, извилистый, звонкий смех, даже натягивание колготок до подмышек.

Улыбка тронула мои губы, разгоняя остатки ночного кошмара. Я снова зажмурилась и натянула одеяло до подбородка.

– Вставай, – голос стал требовательным, с нотками надвигающейся истерики.

– Нет, – игриво прошептала я из-под одеяла.

– Да! – маленькие ладошки звонко шлёпнули меня по бедру.

– Нет, – повторила я, стараясь, чтобы голос звучал трагически.

– Да! Я хочу кушать! – теперь это был не просто каприз, а ультиматум.

Я притворилась удивлённой и испуганной. Резко села, вытаращив глаза, и трагическим шёпотом произнесла:

– Не-е-ет…

Диана засмеялась – звонко, заливисто, так, что у меня сердце растаяло. Она схватила меня за руку и потащила с кровати.

– Да мама! Вставай!

Я сопротивлялась для вида, издавая комичные звуки, а потом резко села, схватила её в охапку и повалила на кровать, расцеловывая в пухлые, пахнущие сном щёки. Она визжала от восторга, извиваясь в моих руках, пытаясь вырваться и одновременно прижимаясь крепче. Её смех был лучшим лекарством от всего – от усталости, от страха, от боли.

– Мне нужна яичница и морс! Давай, мама! – заявила она, когда я наконец отпустила её. – И бутерброд! С колбасой!

– С колбасой? А животик? – спросила я, вставая и поправляя спутанные волосы.

– С животиком ничего не случится! – безапелляционно заявила она и побежала на кухню, топая босыми пятками по паркету.

Я пошла за ней, чувствуя, как тает ледяная корка на сердце. Диана – моё маленькое солнце, которое светит даже в самые тёмные дни. Ради неё и Виолы я готова на всё. Они – единственное, что у меня есть по-настоящему ценного. Всё остальное – работа, деньги, отношения – всё это вторично. Если у меня есть они, я справлюсь с чем угодно. Или хотя бы попытаюсь.

На кухне, с нехваткой света, было уютно и чисто. Я поставила перед дочкой тарелку с яичницей-глазуньей и бутербродом с докторской колбасой, налила в любимую кружку с пони брусничный морс. Диана ела с аппетитом, изредка поглядывая на меня с бесконечным, абсолютным доверием. Она не знала, какая я на самом деле. Не знала, что её мама – ходячая катастрофа, которая едва держится на плаву. Для неё я была просто мамой – источником тепла, еды и защиты.

Я смотрела на неё и думала о том, что должна быть сильной. Ради неё. Ради Виолы. Ради нас троих. Я не имею права раскисать, не имею права сдаваться. Что бы ни случилось, я должна держаться. Даже если внутри всё разрывается на части.

Я наклонилась, поцеловала её в макушку, вдохнула запах детского шампуня и молока. И на минуту мне показалось, что всё будет хорошо.

***

День тянулся бесконечно. Дети, предоставленные сами себе, устроили в гостиной центр своего игрового мира. Из телевизора тараторил очередной видеоблогер, разбирающий игрушки. Я лежала в своей комнате, свернувшись калачиком на кровати, и смотрела в потолок.

В комнату без стука вошла Виола с моим телефоном в руках, который пиликал сообщениями. Она держала его так, будто это была бомба, которую нельзя ронять.

– Мы ждём обед через пять минут, – сказала она, глядя на меня с высоты своего десятилетнего роста. В её глазах читалось беспокойство – она чувствовала, что со мной что-то не так, но не знала, как спросить.

– Пять? – я приподнялась на локте, щурясь от света, проникающего из коридора. – Мне понадобится немного больше времени…

– Ну давай, маа, вставай, – Виола подошла ближе, и в её голосе послышались нотки, копирующие мои собственные интонации. – А мы пойдём сегодня к кому-нибудь в гости?

– Сейчас встану, не торопи, – я села на кровать, проводя рукой по спутанным волосам. – А к кому ты хочешь?

– Не знаю. К кому угодно, – пожала плечами Виола. – Или может в кафе пойдем или в кино? Лишь бы не дома сидеть. Мы уже целую вечность никуда не ходили.

– Может быть. Поедем, если точно определишься куда именно.

– Хотя… может, я сама пойду гулять, с подругами встречусь? – предложила Виола, и в её глазах загорелся огонёк самостоятельности. – Лиля звала. У неё новый телефон, она хотела показать.

– Что? Слишком много вопросов…

Виолу отвлёк звонок в моём телефоне. Она глянула на экран, потом важно прижала трубку к уху.

– Алло… – сказала она. Послушала секунду и протянула мне телефон. – Это Кира.

Кира. Моя лучшая подруга. Единственный человек, с которым можно просто молчать и не чувствовать себя неловко. Я взяла трубку, чувствуя, как напряжение слегка отпускает при звуке её голоса.

– Привет… Какие планы?.. – слушала я, глядя в окно на серое небо. – Пока никаких… Окей… Да, мне всё равно где… Поговорим при встрече, мне надо обед готовить… Созвонимся, давай.

Я сбросила вызов и посмотрела на Виолу. Она стояла, засунув руки в карманы шортов, и ждала. Её взгляд был серьёзным, почти взрослым.

– Иди, соберите пока игрушки, – сказала я устало. – Я сейчас приду, и будем обедать.

– Мам, а папа придет на мой день рождения? – вдруг спросила Виола, не двигаясь с места.

Я замерла. Герман. Бывший муж. Отец Виолы. Он звонил нечасто, нет, он вообще не звонит и не пишет. Только я пишу на счет Виолы, один-два раза в месяц, и разговоры эти всегда короткие. У него сейчас жена, очень ревнивая, кажется, она контролирует его телефон. Даже однажды написала мне, попросила, чтобы я общалась с ним без смайликов. Смешно.

– Не знаю, солнце, – честно ответила я. – Если захочет, придет.

– А ты бы хотела, чтобы он пришел? – Виола смотрела на меня испытующе, как взрослая.

– Виола, иди, – мягко, но твёрдо сказала я. – Если захочет придет, я то не против.

Она вздохнула, развернулась и вышла. А я осталась одна, и тишина снова сомкнулась надо мной.

Я легла обратно на подушку и уставилась в потолок. Мысли ворочались тяжело, как камни. Глеб. Фотография. Мама. Долги. Салон. Герман. Всё смешалось в одну кучу, и я не знала, за что хвататься.

***

Вечером я встретилась с Кирой. Рестобар «Старый друг» гудел приглушённым светом и разговорами. Пахло жареным мясом, кальяном и дорогим парфюмом. У входа, докуривая сигарету и стряхивая пепел в урну, стояла Кира – жгучая брюнетка в модном пальто, без единого макияжа, с естественной природной красотой, с зелеными глазами и уверенной улыбкой. Она всегда умела выглядеть так, будто жизнь – это сплошное удовольствие, будто у неё нет проблем, будто она никогда не плачет по ночам в подушку.

Увидев меня из заднего сиденья такси, она улыбнулась и помахала рукой. Машина припарковалась, я выскочила из машины, хлопнув дверцей.

– Извини, задержались у родственников, – выпалила я на одном дыхании, подходя к подруге. – Диана не хотела уходить, пришлось силком тащить. Устроила истерику прямо в прихожей.

– Да я тоже только пришла, – сказала Кира, мы никогда не обнимаемся и не целуемся при встрече, для нас это табу, вдвоем совсем не тактильные. – Мама пришла?

– Должна скоро. Наверно, уже дома, даже если не пришла, ничего страшного, дети уже большие, часик точно посидят вдвоем.

– Места думаешь есть? – спросила Кира, кивая на дверь заведения. В субботу вечером здесь всегда был аншлаг, и без брони попасть внутрь было сложно.

– Если нет, сядем у бара, – пожала плечами я, которой сейчас было всё равно, где сидеть, лишь бы не дома, не наедине с собственными мыслями и с мамой.

Внутри было шумно, но уютно. Нам повезло – освободился столик у окна, прямо с видом на набережную.

– Мы никогда не бронируем, и нам всегда попадается стол, – заметила я, усаживаясь на мягкий диван.

– Мы везунчики, – усмехнулась Кира, беря меню.

За окном завывали моторы – стритрейсеры, видимо, отмечали закрытие сезона. Я поморщилась – этот звук всегда действовал мне на нервы, особенно когда я пыталась уложить детей спать.

– Блин, как же меня бесят эти долбоёбы, – поморщилась Кира. – Ну зачем так надо выпендриваться? Купили машины и думают, что им всё можно.

– Ага, – согласилась я. – Особенно когда спишь ночью или укладываешь ребёнка спать, а они с ужасно громким звуком проезжают мимо твоего окна. Диана потом час не может уснуть.

– Кстати, у тебя же первая машина была «морковник»? – вспомнила Кира, отвлекаясь от меню. – Помню, ты на ней ещё в институт ездила.

– Да, – я улыбнулась воспоминанию. – Только не турбовая, обычная двушка. Но сзади было написано «Tourer V», поэтому я всегда ловила удивлённые или восхищённые взгляды парней. Думали, что под капотом турбина, а там – тишина. Я никогда их не разубеждала, пусть думают что хотят.

Мы рассмеялись. К нашему столику подошла официантка.

– Готовы сделать заказ или подойти попозже?

– Да, нам сразу по два «Тёмного козла» принесите, – распорядилась Кира, взглянув на меня. – Да?

– Да, – кивнула я. – Только два не больше. Завтра сама открываю салон, администратор приболела. Не могу подвести клиентов.

– Эй, – шутливо нахмурилась Кира, когда официантка отошла. – Я хочу повеселиться и потребую продолжения банкета. Ты же знаешь, как я люблю танцевать.

– Финансы поют романсы, – вздохнула я. – И одета я не соответствующе. Посмотри на меня – джинсы, свитер, никакого макияжа. В таком виде только в магазин за хлебом.

– Я угощаю, – отмахнулась Кира. – Господи, попроси того мастера, который будет в это время, прийти пораньше, пусть она откроет. Так будет лучше. Не знаю, как ты, а я лично хочу в клуб после всего этого.

Я посмотрела на подругу долгим взглядом. В клуб? После всего, что сегодня произошло? После того сообщения? После воспоминания, который накрыл меня с головой? Мысль казалась дикой, но где-то в глубине души что-то отозвалось. Забыться. Отключиться. Хоть на несколько часов. Перестать быть матерью, предпринимателем, должником. Просто стать телом, которое движется в такт музыке.

– Ладно, – сказала я неожиданно для самой себя.

***

Я сидела в туалете, на унитазе, запрокинув голову и закрыв глаза. Пиво ударило в голову быстрее, чем обычно. Или это была усталость? Или нервное истощение? Я не знала. Я просто сидела и пыталась дышать.

А потом всё исчезло.

Я больше не была в туалете рестобара.

Я стояла на веранде старого частного дома. Летнее солнце, жаркое и яркое, заливало всё вокруг. Пахло нагретой травой, цветущей черёмухой и шашлыком – тем особенным запахом летних вечеров, который запоминается на всю жизнь. На мне было лёгкое ситцевое платье в мелкий цветочек, босоножки на босу ногу. Я чувствовала себя лёгкой, почти невесомой.

Мне было тринадцать лет.

В глубине веранды, за большим столом, накрытым белой скатертью, сидели моя двоюродная сестра Лия, красивая с очень светлой кожей как молоко, студентка университета иностранных зыков, с добрыми глазами; дядя Глеб, подтянутый, с аккуратными усами и интеллигентными манерами и ещё дядя Пантелеймон, тощий, сутулый, с копной волнистых волос. Они смеялись, звон бокалов, громкие разговоры, запах коньяка. Я стояла в стороне, у окна, и смотрела на них.

– Алита, иди к нам! – крикнула Лия. – Чего стоишь? Иди, покушай шашлыка.

Я покачала головой и улыбнулась. Мне было хорошо просто стоять здесь, смотреть на них, слушать их разговоры. Я любила сестру. Она всегда была ко мне добра, дарила подарки на дни рождения, брала с собой в гости. И Глеба я любила. Он был умным, начитанным, не похожим на моего отца, который часто пил и скандалил с мамой. Глеб всегда находил для меня доброе слово, интересовался моими оценками, давал книги. Мама говорила: «Вот, бери пример с дяди Глеба. Настоящий интеллигент, такой начитанный, всегда знает ответ, на все вопросы».

Потом мне стало скучно, и я пошла в дом. На втором этаже была моя любимая комната, где я всегда спала, когда приезжала в гости. Там стояла старая деревянная кровать с панцирной сеткой, пуховые подушки и тетино лоскутное одеяло. Я легла, уставшая от жары и вкусного обеда, и закрыла глаза. За окном стрекотали кузнечики, где-то лаяла собака, и эти звуки убаюкивали.

Я проснулась от того, что кто-то трогает меня.

Сначала я подумала, что это мама пришла укрыть меня одеялом – она всегда это делала, когда я засыпала. Но рука была не маминой, ее вообще в городе не было, она была в деревне у себя дома. Рука была грубой, тяжёлой и двигалась не туда, куда надо.

Я открыла глаза и в темноте увидела силуэт. Глеб.

Он лежал на мне и смотрел на меня. В солнечном свете, проникающем через неплотно задёрнутую штору, его лицо казалось чужим, искажённым, почти зловещим. От него пахло коньяком и табаком.

– Тихо, тихо, – прошептал он, прикладывая палец к губам. – Не кричи. Всё будет хорошо.