Кровавый навет

Не обращая внимания на всегдашние замечания Теодоры о том, как он не похож на других членов семьи, со своими дьявольскими кудрями и необычно высоким ростом, Алонсо схватил шахматы, открыл дверь и, пройдя по коридору, стены которого были увешаны ценными полотнами, направился на помост для приближенных, где его ждала мать, – иначе говоря, в женские покои, куда входили только с разрешения хозяйки.

Помост представлял собой настил высотой в пядь, располагавшийся в одной из комнат, рядом с окном, так что хозяйка могла развлекаться, наблюдая за улицей из-за приспущенных жалюзи. Часто такой помост был окаймлен перилами и устлан коврами, на стены в зимнее время вешали плотные гобелены, удерживающие тепло, а летом – тисненую кожу, создающую прохладу.

Существовали помосты трех видов: для светских визитов, для чаепития и для приближенных. На первом дама принимала посетителей, на втором угощала их, а на третьем общалась с близкими. Желание женщины принимать посетителей на помосте для приближенных подразумевало особое доверие, а иногда являлось знаком расположения. Многие «светские гости» зачастую приобретали статус «близких» и оказывались в этом уголке дома, скрытом от посторонних глаз.

У богатых горожанок имелись все три помоста; у состоятельных, но не слишком – один или два; горожанки скромного достатка, проживавшие в однокомнатном домишке, ограничивались тем, что расстилали одеяло в углу у окна; нищие, у которых не было дома, а зачастую и одеяла, обходились без помостов, да и не мечтали о них. Не имея крыши над головой, они не занимались переустройством пола.

Маргарита Карвахаль, супруга Себастьяна Кастро и мать Алонсо, имела в своем распоряжении два помоста. Один располагался на первом этаже – там она принимала и угощала посетителей. Другой, предназначенный для близких, находился в ее спальне, и всходить на него дозволялось только мужу, детям и Теодоре.

Алонсо остановился перед дверью спальни, пригладил растрепанные локоны, поправил одежду и постучал:

– Можно войти, матушка?

– Входи, радость моя, – донесся изнутри нежный голос.

Мальчик вошел. Комната была невелика; здесь стояла жаровня для обогрева, в бронзовой курильнице дымился мускус, насыщая воздух благородным ароматом, двенадцатисвечный канделябр отбрасывал мерцающие тени, неторопливо и ласково побуждая человека стряхнуть остатки сна и начать новый день.

Толстые гобелены делили комнату на три части; на стене висело распятие, у подножия которого располагалась молельня Маргариты. Она состояла из алтаря, украшенного резными картинами на благочестивые сюжеты, свечами и множеством гравюр, и скамейки орехового дерева с подлокотниками и подставками для коленей, обитыми войлоком и обтянутыми красным шелком. Сбоку стоял буковый ларь, в котором хранилась одежда, чуть поодаль еще один – со скатертями, салфетками, простынями и изысканными предметами домашнего обихода.

В самом темном углу комнаты стоял стул с дырой в сиденье, предназначенный для того, чтобы справлять нужду. Подушка из дубленой кожи скрывала отверстие, а табурет, помещавшийся перед стулом, загораживал ночной сосуд.

Главным предметом в спальне была небольшая дубовая кровать под голубым бархатным балдахином, украшенным золотистой бахромой и такими же гардинами. Четыре матраса из тиковой ткани, уложенные друг на друга, делали ложе мягким, одеяла из овечьей шерсти согревали в осенние и зимние ночи, а многочисленные подушки в льняных наволочках позволяли отдыхать сидя. Отсюда и скромные размеры кровати: чтобы спать сидя, не требовалось много места. Эскулапы не советовали спать лежа, утверждая, что во время такого сна нарушается кровообращение, а также увеличивается риск проглотить язык и задохнуться. Кроме того, лежачий человек чересчур напоминает покойника, а тот, кто подражает мертвецам, может раньше времени оказаться на их месте.

Напротив кровати, на столе черного дерева, стояло венецианское зеркало в серебряной оправе, а вокруг располагался целый арсенал всевозможных дамских штучек: флаконы с апельсиновой водой, баночки с фиалковым маслом, стираксом и росным ладаном, миндальная паста, самшитовые гребни, иглы для прически, пастилки, выводящие неприятный запах изо рта, атласные ленты и щипчики для удаления лишних волос. На видном месте красовались два косметических средства, которые использовала каждая дама: сулемовая мазь из ртутного порошка для отбеливания кожи и румяна, которыми красили щеки, шею, верхнюю часть груди и все, что угодно, – некоторые сеньоры румянили даже уши.

Слева от туалетного столика, на тумбочке, располагались умывальный таз и зелено-белый глиняный кувшин талаверской работы, полотенце из голландского льна и фаянсовая мыльница, где лежали три наполовину смыленных куска венецианского мыла, благоухавшие лавандой.

Окно с жалюзи выходило на улицу, а перед ним возвышался помост для приближенных, на котором сидела Маргарита.

На двух стенах, примыкавших к нему, висели плотные холсты с изображением пасторальных сцен, сам же помост был устлан голубым ковром из Куэнки, на котором лежала россыпь подушек из красной парчи. Рядом стояли два обитых бархатом стула, столик орехового дерева и тумбочка, где Маргарита хранила четки, Библию и другие предметы повседневного обихода.

Поскольку помост был, по сути, небольшой комнатой, предметы вокруг него также были невелики, и их названия снабжались уменьшительными суффиксами. Изготавливать их было труднее, чем обычные, что повышало стоимость, а потому их называли «сокровищами для помоста».

Ведя себя подобно любой порядочной даме, Маргарита почти не выходила из дома и пребывала в уединении своих покоев. Там она читала, молилась, шила, ухаживала за Диего или развлекалась, наблюдая в окно за уличной суетой. Излишне говорить о том, что саму ее скрывали жалюзи: правила скромности предписывали закрывать окна решетчатой ставней, чтобы не заслужить презрительное прозвище «оконщицы». Известная песенка гласила: «Если красотка торчит у окна, хочет продать свои прелести она».

Несмотря на наличие двух стульев, Маргарита, в соответствии с давней мавританской традицией, сидела на полу, обложившись подушками и подобрав под себя ноги. Женщины Града были крайне привержены этому обычаю; вместе с запретом появляться на публике он породил выражение «домохозяйка с подвернутой ногой», которое широко распространилось и способствовало укоренению традиции.

Такой Алонсо и обнаружил Маргариту: правительница его королевства восседала среди подушек, скрестив ноги.

Она кормила Диего грудью, напевая галисийскую песенку Теодоры, которая очень нравилась малышу. Несмотря на то что матери младенцев, стремившиеся обойтись без кормилицы, становились жертвами многочисленных сплетен, Маргарита отказывалась передавать другим эту важную обязанность и стойко выдерживала нападки. В свое время она сама выкормила Алонсо, а теперь не желала отказываться от кормления Диего.

Она только что встала и была в исподнем: руанская рубашка, юбка по щиколотку, теплые шерстяные чулки, доходившие до бедер. На ногах у нее были совсем легкие домашние туфли, а поверх них – другие, более солидные, с прочной кожаной подошвой, защищавшей от холодных плит пола. Скромный наряд довершала фланелевая накидка, которая не только согревала кормилицу, но и предохраняла ее от посторонних глаз.

Алонсо завороженно смотрел на мать. И в роскошных нарядах, и в простом домашнем одеянии она казалась ему ангелом.

Из-под белоснежной токи[9], под которую были убраны золотистые волосы, длинные и гладкие, выбилось несколько прядей, подчеркивавших прелестный овал лица. У Маргариты были высокий лоб и точеный нос; выпуклые скулы не нуждались в румянах, глаза медового цвета излучали нежность, Когда она улыбалась, на правой щеке появлялась очаровательная ямочка, унаследованная обоими сыновьями.

– Что-то случилось, радость моя? – встревожилась она. – Почему ты на меня так смотришь?

– Ничего, матушка, – отозвался Алонсо, поднялся на помост и поцеловал ее. – Просто задумался. Доброе утро.

Маргарита вытащила руку из-под накидки и погладила его по лицу:

– Доброе утро, сокровище мое. Чем ты расстроил Теодору на этот раз? Ее крики были слышны даже здесь.

– Ничем, просто она привыкла так разговаривать, – пошутил Алонсо. – Должно быть, при рождении она проглотила горн, и, когда он звучит, весь мир затыкает уши.

– Такие дерзости не приличествуют воспитанному юноше, сынок, – строго сказала Маргарита. – Прежде чем идти в школу, извинись перед ней.

– За что? Уверяю вас, я ничем ее не обеспокоил.

– Насколько я понимаю, она ежедневно вопит до хрипоты, пока не вытащит тебя из постели. Чем объясняется твоя утренняя усталость? Если я узнаю, что ты посвящаешь свои ночи глупым шахматам, я тоже не стану молчать. И не вздумай морочить мне голову, как бедной Теодоре, ясно?

– Да, матушка, – пробормотал Алонсо, мысленно возблагодарив Диего, чье хныканье смягчило отповедь.

– Подай мне, пожалуйста, мантилью. Не знаю, в чем причина, но в детстве эта старая тряпка тебя успокаивала, и твой братишка с ней тоже ведет себя тише.

Алонсо спустился с помоста и взял кусок алой ткани. На мгновение он машинально уткнулся в нее лицом и вдохнул аромат. Затем протянул Маргарите:

– Он успокаивает, потому что его напитал ваш аромат.

– Экий ты льстец, – засмеялась Маргарита, потом завернула Диего в мантилью и удовлетворенно кивнула, когда его недовольное хныканье сменилось веселым лепетом. – Трудно на тебя сердиться. Ступай к Теодоре и извинись. И не забудь навестить отца. Он в кабинете.

– Незачем меня навещать, – отозвался Себастьян, заглядывая в спальню. – Как видишь, я здесь. Доброе утро, семья.

Себастьян Кастро был заметно старше Маргариты: худощавый мужчина среднего роста, с каштановыми волосами, густыми и прямыми, умным взглядом, ухоженными усами, кончики которых были закручены при помощи трагакантового порошка, благородной осанкой и учтивыми манерами. На нем были серый камзол и модная в те времена фреза, которую Алонсо намеревался носить в будущем: белая и накрахмаленная, она плотно облегала шею. На ногах – гранатовые бархатные сапожки на шнуровке, плотно облегавшие икры, весьма элегантные, но непрочные: для сохранности сверху на них были надеты эспадрильи того же цвета с шелковым верхом, представлявшие собой нечто вроде сандалий с тупым носком и без каблука: их пробковая подошва отлично защищала от дождя и снега.

– Доброе утро, супруг, хотя для вас уже наступил день: вы наверняка проснулись на рассвете. Что за срочное дело побудило вас подняться так рано?

– Ничего особенного. В конторе скопилось много работы, и я использую свою неизлечимую бессонницу, чтобы побыстрее с ней разделаться.

Отвечая на этот вопрос, он рассеянно наблюдал за тем, как Маргарита укладывает Диего после завтрака. Она завернула ребенка в несколько одеял, превратив его в кокон с глазками. Затем положила в узкую колыбель орехового дерева, туго перевязала и накинула сверху красную мантилью.

Зная, что Маргарита ненавидит любое вмешательство в свой материнский труд и не приветствует замечания, а тем более критику, Себастьян все-таки не удержался и высказался по поводу чрезмерного пеленания:

– Не слишком ли сильно вы его кутаете, дорогая? Не ровен час, задохнется.

Маргарита повела себя так, как и предполагал ее опрометчивый порицатель: презрительно заворчала.

– Вы намерены учить меня заботиться о сыне? Разве не так же поступают остальные матери? Нужно крепко пеленать сосунков, чтобы они не двигались, не сбрасывали одеяло и не повредили себе что-нибудь.

– Но вы не запеленали его, а связали!

– Сделайте милость, взгляните на своего первенца и скажите, задушила я его или, наоборот, великолепно справилась со своими обязанностями?

– Насчет «великолепно» готов поспорить, матушка, – буркнул Алонсо. – Иногда мне снится, что я похоронен под горой одеял и не могу вздохнуть. Кажется, теперь я понимаю, откуда взялся этот кошмар.

– В детстве ты не жаловался, плутишка: стоило мне отвлечься, и ты разражался таким плачем, будто я исчезла навсегда, – отозвалась Маргарита, а Себастьян захохотал. – Супруг, вы подаете ребенку дурной пример, смеясь в ответ на его бесцеремонные замечания.

Себастьян улыбнулся, поочередно глядя на возмущенного Алонсо, бранящуюся Маргариту и задремавшего Диего.

Домашний очаг наполнял его блаженством. Ему стоило огромных усилий создать его – пришлось как следует потрудиться. И по правде сказать, он не мог представить себе более удачного исхода.

Погруженный в воспоминания о прошлом, он вернулся к началу всего.

5

Начало всего

Счастье досталось Себастьяну нелегко: пришлось пролить много слез, прежде чем он начал пожинать драгоценные плоды.

Сто тридцать лет назад, в 1492 году, Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский изгнали с полуострова евреев, в числе которых были и Кастро. Не имея ни родины, ни дома, ни средств к существованию, многие из тех, кого объявили вне закона, отправились в лузитанские земли, но и там не обрели покоя. Приняв ряд безжалостных законов, португальская Корона предложила евреям выбор: либо они примут крещение, либо будут высланы из страны. Некоторые уступили, однако многие остались верны Закону Моисея и смирились с предстоящим изгнанием. И тут монархия нанесла последний удар: уехать должны были только взрослые, дети же передавались в христианские семьи и оставались в стране. Это требование подточило их веру. Кровь значила больше, и большинство евреев, не в силах отказаться от детей, согласились принять крещение.

Кастро также подчинились и приняли чуждую им религию. Однако через несколько поколений слово Божье овладело их сердцами и они превратились в правоверных католиков, осевших в городе Эштремош.

К сожалению, спокойствие длилось недолго. В 1536 году инквизиция начала действовать в Португалии, и, хотя многие потомки первых евреев, изгнанных Фердинандом и Изабеллой, к тому времени стали глубоко верующими христианами, они испугались неприятностей и решили вернуться в Испанию.

Кастро поселились в Тендилье, что гарантировало им благополучную жизнь, поскольку дон Луис Уртадо де Мендоса, маркиз де Мондехар, граф Тендильи и тогдашний хозяин этого места, не проявлял большого интереса к вероисповеданию своих данников. Там и родился Себастьян, единственный отпрыск уважаемого торговца тканями и старшей дочери винодела.

Его детство было безбедным, затем он получил степень бакалавра в университете Сигуэнсы и поступил в нотариальную контору дона Северо Монтильи, близкого друга отца Себастьяна, который овдовел и воспитывал дочь. Под его руководством он четыре года усердно постигал тайны ремесла и после сдачи обязательного экзамена в Королевском совете был назначен присяжным нотариусом.

Существовало много разновидностей нотариусов, но среди них преобладали так называемые «номерные», или присяжные. Присяжные нотариусы имели право работать в конкретном городе или селении, причем их число было ограничено: новичок не мог открыть свою контору – лишь занять уже существующее место, то есть купить или взять в аренду чью-нибудь практику, чтобы работать под указанным номером.

Когда Королевский совет потребовал от Себастьяна поставить нотариальную подпись, неотчуждаемую и неизменяемую пометку, с помощью которой нотариус заверяет документы, он выбрал самое простое. Себастьян начертил крест, слева поставил букву «S», справа – «C», а в нижней части приписал латинскую пословицу, которая, по его мнению, воплощала саму суть его ремесла: Verba volant, scripta manent – «Слова улетают, написанное остается».

Из-за нехватки свободных мест в Тендилье он продолжал работать в конторе дона Северо, со временем влюбился в Инес, его единственную дочь, и попросил ее руки. Обрадованный дон Северо не только дал согласие на брак, но и, выразив непреодолимое желание уйти на покой, дал ему право занять свою должность. Не довольствуясь передачей дочери и дела, он оказал Себастьяну еще одну неоценимую услугу: подыскал «свидетелей», которые в обмен на щедрое вознаграждение подтвердили католическое прошлое семейства Кастро, и на основе их показаний составил генеалогическое древо без единого признака семитского происхождения. Затем состряпал справку о чистоте крови и удостоверил ее подлинность.

Себастьян обрадовался. Хотя он родился католиком и был верным сыном церкви, еврейское происхождение семьи не давало ему доступа ко множеству привилегий, полагавшихся лишь старым христианам, но не новообращенным и их потомкам. Справка о чистоте крови избавила его от этого бремени и подарила будущее, полное возможностей, о которых до этого он мог только мечтать.

Будучи мужем Инес, присяжным нотариусом Тендильи и обладателем благословенной справки о чистоте крови, он пустился по новому, многообещающему пути. Безусловная честность помогла ему обзавестись важными связями, доставив в том числе расположение Рамона Кортеса, принадлежавшего к одному из самых влиятельных местных семейств. Некоторое время спустя его благодетель получил должность рехидора в Мадридском совете и, прощаясь с Себастьяном, просил обращаться к нему за помощью.

Вскоре Инес понесла, и сердце Себастьяна наполнилось ликованием. Однако счастье с его переменчивым нравом, которое не живет нигде подолгу, не пожелало задерживаться под его кровом и после девяти месяцев благополучной беременности упорхнуло: ни мать, ни ребенок не пережили тяжелых родов. Себастьян и дон Северо погрузились в глубочайшую скорбь, но если первому удалось вырулить под парусами юности, то второй, будучи уже в годах, не справился с рулем корабля разбитых надежд, который потерпел крушение и в конце концов пошел ко дну.

Себастьяну удалось пережить третью утрату, найдя приют в родительской любви, однако и эта опора рухнула: эпидемия чумы опустошила их края и отправила его родителей в мир воспоминаний, где совсем недавно оказались дон Северо, младенец и Инес. Сломленный горем, опасавшийся того, что, несмотря на паруса юности, его утлая посудина затонет, Себастьян рассудил так: либо он выберется из беспросветного мрака, либо тот рано или поздно поглотит последние искры света. Он продал семейное имущество, нанял повозку и уехал в Мадрид.

Благодаря своему другу Рамону Кортесу, ныне рехидору Совета, он приобрел по выгодной цене должность, освободившуюся после смерти нотариуса. Его контора располагалась на улице Сан-Сальвадор рядом с одноименным приходом, прямо напротив площади Сан-Сальвадор, или Городской площади – так некоторые называли ее в память о титуле «Благородный и верный Град», который Генрих Четвертый Кастильский присвоил Мадриду в 1465 году.

Лучшего места для нотариальной конторы было не найти: на площади стояло здание Совета, а совсем рядом, во дворце Санта-Крус, располагалась Палата алькальдов Дома и Двора.

Осенью 1606 года Себастьян познакомился с дочерью ювелира по имени Маргарита Карвахаль, которая не была замужем и не имела ни поклонника, ни жениха. Очарованный Себастьян принялся оказывать ей знаки внимания, и, хотя поведение девицы сбивало его с толку, поскольку она не принимала его ухаживаний и не отвергала их, он не уступал и ежедневно наносил ей визиты. Всего месяц спустя он понял, что серьезно увлекся, и, желая ускорить события, прохладным октябрьским вечером сделал ей предложение.

– Замуж?! – воскликнула Маргарита. – Что за безрассудство! Мы знакомы всего шесть недель.

– Мне достаточно было пяти, чтобы понять: я буду любить вас до последнего вздоха. Если вы отвечаете мне взаимностью, зачем ждать?

– Мне очень жаль, Себастьян, но я вынуждена вам отказать.

– Ничего не понимаю, сеньора. Поначалу вы будто бы колебались, но потом… видите ли… я подумал, что вы проявляете ко мне благосклонность.

– И вы не ошиблись, но я недостойна вас! – печально воскликнула Маргарита. – Поверьте, если бы вы знали об обстоятельствах моей жизни, вы бы не раздумывая отозвали свое предложение.

– Попробуйте рассказать о них, и посмотрим, передумаю я или соглашусь.

Маргарита колебалась, но, поскольку Себастьян ей действительно нравился, она пошла на риск и, сгорая от стыда, доверила ему свою тайну.

* * *

Несколько месяцев назад она познакомилась с аристократом: помолвленный с дамой благородных кровей, он должен был скоро жениться, но не по любви, а по желанию отца, который вознамерился соединить два прославленных рода. Несмотря на очевидные препятствия, они воспылали страстью друг к другу, и, не в силах совладать с сердечным пылом, Маргарита пожертвовала своей честью. Завеса невинности пала, никакие преграды более не сдерживали их страсть, и оба так увлеклись, что в конце концов она понесла.

Когда молодой человек узнал о ее беременности, он попытался отменить назначенную свадьбу, сославшись на угасание чувств к невесте, однако родители не вняли его просьбе, подчеркивая, что предстоящий брак покоится на денежных, а не чувственных основаниях, и предупредили, что, если он будет упорствовать, его лишат наследства.

Равнодушный к богатствам, юный аристократ готов был отказаться от всего, чтобы бежать с Маргаритой, но обязанности перед семейством сковывали его по рукам и ногам; в конце концов он был вынужден согласиться на свадьбу и пообещать, что не нарушит данного слова, хотя бы для этого пришлось попрощаться с любовью и навсегда связать себя узами со знатной, но нелюбимой сеньоритой.

Августовской ночью 1606 года Маргарита и ее кавалер встретились в укромном уголке на берегу Мансанареса. Усевшись под одним из тополей, росших вдоль реки, они попытались найти решение. Однако ничего придумать не удалось; юноша в отчаянии вскочил и принялся расхаживать взад-вперед.

Чрезвычайно рослый, поджарый и мускулистый, он излучал достоинство и властность, как истинный аристократ. Непослушные темно-каштановые локоны, противившиеся любой укладке, свободно ниспадали на высокий породистый лоб. Столь же выразительны были и черты лица. Орлиный нос, мощная нижняя челюсть и раздвоенный подбородок очаровывали женщин, а пронзительный взгляд серых глаз покорял даже самых неприступных.

– Мое имя обязывает меня вступить в этот злосчастный брак, Маргарита, – сетовал он, не прекращая своих мучительных метаний.

– Скорее, его навязывают вам родители.

– Вы ошибаетесь, моя госпожа. Ради вас я отрекся бы от родителей и от самого Всевышнего, но отсутствие братьев мне не позволяет. Мой титул имеет многовековую историю, и, если я от него откажусь, он перейдет к вдовцу дальней родственницы, с которым я не связан по крови.

– Ваш отец никогда этого не допустит. Женитесь вы или нет, он не доверит столь блестящее имя тому, кто его недостоин.

– Если я отменю свадьбу, он без колебаний доверит его хоть самому Люциферу, только не мне. По его мнению, тот, кто разбавляет кровь, недостоин принадлежать к роду, а тем более возглавлять его.

– Но если он готов назначить преемником самого Люцифера, стоит ли вам переживать?

– Речь идет о моих корнях. Будущее рода зависит от меня, я не могу от него отречься. В противном случае угрызения совести не дадут мне покоя.

– Дитя в моем чреве также происходит от ваших корней и также зависит от вас, – не удержалась Маргарита. – Неужели вы способны им пожертвовать? Избежите ли вы угрызений совести, если сделаете его бастардом? И обречете его мать на вечное поругание? Незамужняя и беременная, подумать только! Представьте себе, что мне придется вынести!

– Я никогда не обманывал вас, – удрученно ответил молодой человек. – Я признался во всем с самого начала.

– Я ни в чем вас не виню, – согласилась Маргарита. – Простите мою резкость, но все происходящее меня ужасает, и я не нахожу в себе сил, чтобы справиться с этим без вас.

Охваченная жутким страхом перед будущим, она расплакалась. Он опустился на колени и взял ее руки в свои:

– Уверяю вас, если бы я нашел способ разорвать эти цепи и самостоятельно определять свое будущее, мы бы незамедлительно обвенчались.

– Я знаю, и это меня утешает. Несмотря на все случившееся, я не жалею о том, что была верна своему сердцу.

– Я никого не смогу любить так, как люблю вас, Маргарита. Ни одна женщина не сотрет отпечатка, который вы оставили в моей душе.

Поцеловав убывающую луну в окружении шоколадных крапинок на ее левом предплечье, он печально улыбнулся.

– Я бы хотел, чтобы ребенок унаследовал вашу отметину.

– К чему? – вздохнула Маргарита.

– Когда-нибудь, моя прекрасная дама, я стану хозяином своей жизни, добрые ангелы приведут наше дитя ко мне, и я узнаю его по вашей сладчайшей отметине. Дам ему свое имя и предложу все, что не смог предложить вам.

– Боюсь, мне не удастся снарядить его должным образом в столь важный и ответственный путь. Возможно, он и вовсе не увидит ни единого рассвета. Я могу избавиться от плода. Моей беременности едва исполнился месяц. Пойду к знахарке и попрошу у нее травы, которые изгонят бесчестье из моего тела.