скачать книгу бесплатно
– Срань Господня! Что здесь происходит?– кричал он. Мы сжались от страха перед последствиями.
Теперь – то предки точно всё узнают, – промелькнула у меня мысль,– но, если они всё узнают, то отменят вечеринку по случаю дня рождения Стейши на следующей неделе. И она не получит никакой машины в подарок. Этого нельзя допустить!
От страха мы даже не могли поднять глаза. Сейчас мы действовали по детскому принципу: "Если не вижу я, значит, и меня не видят". Но такое поведение не спасёт наше положение. Я судорожно выдохнула и уверенно обратилась к Стейше:
– Садись в машину,– ответом мне была тишина, не оборачиваясь, я повторила:
–Быстрее. У меня есть план,– соврала я, на самом деле, это был не план, мизерная надежда на то, что пострадавшая сторона не станет слишком свирепствовать, если я надавлю на жалость. Знаю, это был грязный ход, но тогда мне было всё равно. Я хотела всего лишь спасти вечеринку и Шевроле Стейши. На войне все средства хороши. Ситуация требовала таких решений, нам не нужна была пометка от шерифа в личных делах. Хлопнула дверь – Стейша повелась на мой блеф. Теперь, дело за малым, обстряпать всё так, будто мы не при делах.
– Что вы творите!– я подняла глаза на крик, и забыла, как дышать. Владельцем "жертвы" был Хэдж! Даррен, чёрт возьми, Хэдж! Пару секунд я тупо пялилась на него.
– Ты меня слышишь? – возмутился он. Я разморозилась и ответила, как могла резко:
– Конечно, я тебя слышу,– огрызнулась я и скрестила руки на груди.
Лучшая защита – это нападение.
– Что произошло? Как это всё случилось? – голос его был ровным, на лице не дрожал ни один мускул. Его злость выдавали только крепко сжатые кулаки.
– Мы, правда, не специально,– просипел мой голос, я сама себя не узнала. Меня переполнило отвращение к самой себе. Но раз уж начала, нужно довести пьесу до конца.
Он ничего не ответил. Молча развернулся и пошёл к водительской двери. Я неотрывно наблюдала за его действиями, пытаясь понять, что он собирается делать. Хэдж открыл дверцу, и, уставившись прямо на Стейшу, серьёзно произнёс:
– Выходи, – я увидела, как Стейша вжалась в сиденье и крепко сжала руль. Я хотела уже спросить, что он задумал, как вдруг, тон его голоса смягчился, и он уже спокойно спросил:
–У тебя есть фонарь в машине?– при этом он улыбнулся Стейше. Я увидела, что Стейша заметно расслабилась и неловко ответила Хэджу:
– Я…не знаю, это не моя машина…
– Не посмотришь в бардачке? – продолжал милашничать Даррен, голос его был мягким и едва ли не заботливым. Мне казалось, что я нахожусь, где угодно, только не здесь. Меня словно здесь не было.
– Ладно,– голос Стейши стал более уверенным. Она порылась в бардачке, но не нашла, того, что искала.
– Может, в багажнике…,– пробормотала я и торопливо направилась к багажнику. Открыть его не составляло труда, замок уже давно не выполнял своих функций. К счастью, или к беде, я на самом деле, нашла большой "дальнобойный" фонарь. Я схватила свою находку и решительно (как только могла, с моей-то ногой) зашагала к Даррену. Я надеялась, что он не заметит, как у меня дрожат руки и протянула ему находку. Но, моя рука с фонарём так и осталась висеть в воздухе.
Хэдж отвернулся от меня и кому-то звонил. Внутри моего горла сжался какой-то комок, я никак не могла его проглотить. Стейша уже вышла из машины и стояла рядом со мной. Она искоса посмотрела на заднее сиденье Форда – парни уже успели заснуть. Как вообще можно спокойно заснуть после того, как создал кучу проблем?
– Это я,– произнёс Хэдж в трубку,– мне нужен трезвый водитель. Понял. Жду на парковке, – он нажал отбой. Но, ко мне Даррен так и не повернулся. Он высматривал того, с кем говорил по телефону, а я всё ещё держала фонарь в руке, готовая в любую минуту вручить его ему. Я удивлялась своим ощущениям и чувствам, я совсем не знала этого человека, но чувства мои утверждали обратное. Мои глаза сами следили за каждым его движением, жестом. Мои ощущения чувствовались такими естественными, как дыхание. Будто бы я жила с ними все свои семнадцать лет. Они были как что-то само собой разумеющееся. Настолько привычное, что не вызывало видимого трепета, оно скрывало его внутри. Те чувства, которые я испытывала ранее, к своей первой любви были как на ладони, на поверхности, очевидны для всех. Сейчас же, мне казалось, что чувства стали глубже, обострились на столько, что их невозможно было распознать, они затаились в глубине моей души, моего существа. Покончив с самоанализом, я повернулась к Стейше, она во все глаза смотрела куда-то. Ещё до того, как проследить за её взглядом, я почуяла неладное. Медленно, стараясь отдалить момент истины, я повернула голову, туда, куда уставилась Стейша. Если бы я могла быть грубой в тот момент, я бы издала стон разочарования, но я уже поняла, что это мне не поможет.
– Привет, Джин!– улыбаясь своей слащавой (и почему я этого не видела раньше?) улыбочкой, перед нами стоял Фил. Да, тот самый Фил.
Не нужно было быть гением, чтобы понять: Фил поведёт Форд.
Всё ещё держа фонарь в руке, я поплелась на сиденье пассажира. Не глядя ни на кого, я открыла дверцу и уселась на сиденье, я даже подвинулась, освобождая место для Стейши. Я услышала, как открылась и закрылась дверца водителя. Слышала, как кто-то, вероятнее всего, Хэдж, возится с "жертвой" сегодняшнего происшествия.
– Возьми у неё фонарь, и поехали,– услышала я. Даже сейчас я плохо помню, как Стейша виновато взяла фонарь из моих рук. Спустя несколько мгновений зарычал мотоцикл, отдаляясь всё дальше и дальше. Я не слышала ничего, кроме этого рычания. Ни как завёлся Форд, ни что мне говорил Фил, если он вообще что-то говорил. Я только помню, что всё смотрела и смотрела на свои опустевшие ладони и понимала, что не смогу забыть эту ночь.
Конец пьесе.
Занавес.
Я проснулась утром, в машине, сидя на пассажирском сиденье. Парни ещё сопели на заднем, когда я вышла и побрела по тротуару домой. Форд был аккуратно припаркован на автостоянке в моём районе. Ещё на прошлой неделе я бы восхищалась, тем, как мило поступил Фил, припарковав машину недалеко от моего дома. Ещё неделю назад. Ещё сорок восемь часов назад. Но не этим утром. Потому что сейчас в моей голове эхом звучал рёв мотоцикла с разбитой фарой. А ладони горели от отсутствия фонаря в моих руках.
Глава 3.
– Земля вызывает!– кричала Стейша, её ладонь мелькала перед моим лицом. Не в силах терпеть этот цирк ещё хоть секунду, я ответила:
– Прости, но я не хиромант, и даже не гадалка, неа, вообще не близко. Я не могу предсказать, когда ты встретишь Киану Ривза наяву. И к сведению, если бы знала, то встала бы за тобой в очередь. Не уверена, насчёт Нео[2 - Нео – персонаж Киану Ривза из фильма «Матрица» и других последующих частей.], но в роли Джона Константина[3 - Джон Константин – персонаж Киану Ривза из фильма «Константин: Повелитель тьмы»] он был горяч, а про Джона Уика[4 - Джон Уик – персонаж Киану Ривза из одноимённой трилогии фильмов «Джон Уик».] и говорить не стоит, выше всяких похвал!– пока я говорила это, Стейша молча кивала в знак одобрения. Но уйти от главной темы мне так и не удалось, потому что стоило мне замолчать Стейша "взяла быка за рога":
– Если ты, как ты сама сказала, не хиромант и не гадалка, значит, ты не в силах предсказать, что будет там, на судне, которое повезёт тебя в тур по Аурелии, а значит, ты не можешь с уверенностью сказать, что тебе потребуются твои несуществующие навыки пловца, вывод: ты согласна на тур!
– Нет. Мы так не договаривались! И вообще, зачем мне ехать в тур, если можно отметить мой день рождения на суше? – я надеялась, я правда, молилась, что Стейша выкинет этот бред из головы.
– Нет в тебе ни капли романтики, Реджин Уайт, ну, ни капли! – Стейша разочарованно всплеснула руками. Раз она назвала меня полным именем, вместо привычного "Джин", дело плохо. Я почти могла видеть на её лице торжествующую улыбку, она знала, что у меня заканчиваются весомые аргументы для отказа. Я не собиралась сдаваться без боя и поэтому решила использовать свою последнюю карту. Моих предков.
– Ну, ладно, – я сделала вид, что сдалась. Стейша подозрительно сузила глаза:
– Не верю, – сказала она после того, как несколько секунд вглядывалась в моё лицо,– что-то тут нечисто, с чего бы тебе так быстро сдаваться? Признавайся, живо!– с этими словами она накинулась на меня, и стала щекотать, как безумная. Я до ужаса боялась щекотки. Это был грязный, запрещённый приём, но, в конце концов, не я одна умела грязно играть. Честно говоря, в этом Стейша меня обскакала. Она называла меня "Святая Троица", имея в виду, что у меня три личности. На одном плече сидит святой, на другом чёртов грешник, а посередине, собственно, я сама. Стейша утверждала, что хоть я и грешница ещё та, иногда, святому, сидящему на моём плече, всё-таки удаётся "перетянуть одеяло" на себя, именно поэтому даже если я злюсь, то быстро всё прощаю. И это по её словам вовсе не плохо, но цитирую: "На свете есть вещи, прощать, которые уже смертный грех".
Нет, Стейша не была жестоким человеком, она была категоричным и упрямым. Если ей что-то или кто-то не нравилось – это навсегда. Она никогда не меняла своего мнения. Поэтому, будь то люди, или вещи, если дело касалось Стейши Джексон, они всегда находились в "группе риска", малейший промах и это оказывалось в "чёрном списке" Стейши, навсегда.
И потому, что Стейша не была жестокой, она прекратила щекотать меня только тогда, когда я вскричала от боли в копчике. На самом деле, мне не было больно, но я больше не могла смеяться, иначе рисковала умереть от нехватки воздуха.
– Значит, решено, ты согласна отправиться в тур! – подытожила подруга. Устав говорить, я молча помотала головой. Подражая моей манере коммуникации, Стейша молча вопросительно вздёрнула бровь.
– На какую дату назначен тур? – особо ни на что не надеясь, спросила я. Стейша нахмурила лоб, подсчитывая что-то в уме.
– Если сегодня пятнадцатое сентября, значит, ровно через две недели, – уверенно ответила подруга. Я быстро подсчитала в уме, и в сердце зажглась искорка надежды, на то, что мне, всё-таки, удастся избежать плаванья по воде в течение нескольких дней. Могу поспорить, большинство людей, никогда не поймёт мой страх перед водой, они могут подумать, что я делаю из мухи слона, но, поверьте это не так. Дело даже не в том, что я не умею плавать и боюсь утонуть, нет. Дело в том, что в совокупности с моей хромотой и балансным кретинизмом, при появлении на свет, я получила ещё один подарочек. Эпилепсия. Иногда, когда я вижу яркие вспышки света, рябь, слышу резкие звуки, ультразвук, или ещё что-то от чего мой мозг способен получить стресс, перед глазами начинают плясать "чёрные точки" и я проваливаюсь в густую темноту, из которой могу и не выплыть вовсе. А, как известно, водная гладь, по своему обыкновению, имеет привычку рябить. Конечно, вода в этом ничуть не виновата, такой уж она создана, но от этого я не стану любить её больше, чем сейчас. Не в этот раз. Поэтому я предприняла последнюю попытку избавить себя от удовольствия рухнуть в обморок прямо на судне, и использовала своих предков как повод остаться в относительной безопасности, на суше.
– Если ты говоришь, что тур ровно через две недели, значит, это тридцатое, – Стейша уверенно кивнула.
– Тур продлиться ровно шесть дней, и шестого октября ты уже будешь дома, и мы отметим твоё день рождение. За время твоего отсутствия Стив и Нэйт организуют классную атмосферу, чтобы, когда ты вернёшься, мы смогли сполна насладиться твоим праздником, – после этих слов мне почти понравилась идея с туром. Почти.
– Но если тур начинается тридцатого, я не смогу,– мой голос стал тише,– ты ведь знаешь, тридцатого я всегда занята.
– Я знаю. Но это будет последний тур по Аурелии в этом сезоне! Ведь вероятность того, что навигация водного транспорта продолжиться ещё дольше, крайне мала,– грустно сказала Стейша,– в прошлом году в это время, в середине сентября, река уже покрылась корочкой льда. В этом году мне нереально повезло, что туры ещё продолжаются. Я смогла сделать тебе такой подарок. Все, кто участвовал в этих турах, были в восторге! Там подают морепродукты каждый ужин, а ещё, говорят, там живая музыка: скрипки и пианино! Я знаю, ты без ума от всего этого, – пыталась завлечь меня подруга,– я в курсе про твои крайне непростые отношения с водой, но ты ведь можешь просто реже на неё глядеть, а то и не смотреть вовсе, правда ведь?– в голосе Стейши слышалась мольба, сердце моё сжалось.
Она ведь просто хочет сделать мне хороший подарок. Один раз, могу и потерпеть близость воды. Всего один раз.
– Ладно. Возможно, ты права. Возможно, – я ласково улыбнулась самому чуткому человечку на Земле. Её лицо озарилось счастливой улыбкой.
Только ради этого и стоит согласиться.
– Но как быть с Далюэроной? Я не могу пропустить её. Мои бабушки и дедушки никогда мне не простят, если я не приду. Как я потом буду смотреть им в глаза,– теперь я даже расстроилась, что не смогу отправиться в тур. Я не могла пропустить Далюэрону. После того, как мой старший брат Макс, обзавёлся собственной семьёй и переехал в другой более крупный город, я каждый год участвовала в Далюэроне. Я заняла место брата. Не то, чтобы Макс был ярым любителем городов, но ему нужно было кормить и обеспечивать свою семью, а рабочих мест в нашем городке было не в избытке. Поэтому, когда брат сказал родителям, что он с его женой Тоней решил переехать в город побольше, родители не особо возражали. Позже этой же причиной свой переезд мотивировали остальные бывшие обитатели "Чердака": сестра Зои, у которой в её двадцать семь двое детей; средний старший брат Джон, который в двадцать четыре уже был отцом четырёхлетней дочери. Как бы то ни было, но уже много лет подряд Далюэрона без меня не обходилась.
Раньше, я никогда не задумывалась над тем, что моя семья может чем-то отличаться от других, пока во втором классе средней школы, Стив не спросил меня: " А что это такое – Далюэрона?" Тогда-то я и осознала, что не все знают, что это такое.
Далюэрона – это своего рода традиция в нашей семье, день, когда мы чтим память наших предков. В этот день мы посещаем места их упокоения и приносим им их любимую еду и напитки, вещи, которые им нравились; ухаживаем за могилами, можем говорить с ними и поклониться в знак почтения. Обязательным условием Далюэроны является, то, что число пришедших обязательно должно быть нечётным. В противном случае, предки разгневаются, и всех пришедших ждёт несчастье.
Я раньше не могла правильно выговаривать это слово, за что мама жутко на меня злилась и даже наказывала.
"Далюэрона",– говорила она,– "значит "Я служу" и состоит из двух слов " Daluero" – "служить" и " Na "– "первого слога от слова "я"". Когда я спрашивала маму о том, что это за язык такой, она неизменно отвечала "Тебе знать необязательно, но чтить и уважать предков ты обязана, так что, смотри, не ошибись впредь". И на этом её объяснения заканчивались.
По сей день, вспоминаю эти её слова, а потому, я была абсолютно уверена, что и в этом году я обязана присутствовать тридцатого сентября на обряде поклонения предкам.
– А разве ты ещё не знаешь?! – удивилась Стейша. Неприятное предчувствие заползло ко мне в душу.
– Не знаю чего? – насторожилась я.
– Ну…,– нерешительно начала Стейша,– перед тем, как купить тур, я спросила твою маму, о том, не переносится ли Далюэрона в этом году на день, високосный же год. Она спросила, с какой целью я интересуюсь, я рассказала ей про тур. Миссис Уайт успокоила меня, сказав, что в этом году ты не будешь участвовать в обряде, потому что в этом году Макс собирается совершить его сам…,– я была возмущена такими новостями, и это ещё мягко сказано.
Я была в бешенстве!
Я понимаю, что Макса давно не было на земле предков, что он хочет выказать своё почтение бабушкам и дедушкам, всем, кто безвременно покинул этот бренный мир. НО! Разве никто не мог спросить меня, а согласна ли я НЕ совершать обряд в этом году? Хочу ли я уступать это место? Никто. Абсолютно никто не спросил меня, и даже не предупредил. Меня поставили перед фактом. Всё снова повторялось, всё было точно так же, как и в тот день, когда я впервые узнала, что честь и ответственность проводить обряд поклонения теперь лежит на мне. И тогда никто не мог даже подумать о том, что десятилетняя Джин может бояться кладбищ. А наше кладбище действительно пугало. Оно отличалось от обычных мест упокоения.
Городское кладбище располагалось на окраине, могилы представляли собой белые мраморные надгробия. Они были разные, некоторые были плоскими и едва выпирали из-под земли, другие возвышались монолитами над поверхностью травы. Оно было обыденным и пугало не так сильно. Место упокоения же моих предков было в глубоком тёмном лесу, лучи солнца лишь изредка пробивались сквозь густые кроны деревьев. Помимо всего прочего, вокруг самого захоронения возводилась металлическая ограда, от чего у маленькой Джин создавалось впечатление, что ограда эта каким-то образом сдерживает души тех, кто покоится в земле. Но, когда я стала старше, я поняла, что в этом обряде нет ничего страшного, даже наоборот.
Я не застала своих бабушек и дедушек при жизни, на момент моего рождения все они уже ушли в мир иной. Так что, я никогда не ходила к бабушкам на чай, и у меня не было нелепых свитеров с оленями, связанных бабушками на Рождество. Не было у меня и дедушек, рассказывающих сказки на ночь о дальних странствиях. Конечно, всё это для меня делали родители, но всё равно, я сильно тосковала по бабушкам и дедушкам, хотя и не знала их при жизни. Каждый раз, когда родители или Макс делились своими воспоминаниями о них, я жадно вслушивалась, стараясь не пропустить ни словечка. У меня была одна мечта, соткать огромный гобелен, на котором было бы изображено родовое древо, с обеих линий, материнской и отцовской. Эти гобелены стали бы нашей семейной реликвией и передавались бы из поколения в поколения нашими потомками.
Тогда, через много-много лет, когда нас всех уже не станет, наши потомки смогли бы узнать свои корни, ведь знать своих предков – очень важно. Без прошлого нет настоящего, а без настоящего нет будущего. Потому что, только зная своё прошлое, можно счастливо жить настоящим, зная свои корни, так мы познаём своё место в мире, и только живя настоящим, можно построить светлое будущее.
Когда мои бабушки и дедушки были живы, меня ещё не было на этом свете. Они не узнали меня, не почувствовали, как сильно я их люблю. Поэтому мне оставалось только чтить их память и совершать Далюэрону из года в год. Это был мой единственный способ общения с предками. Во время обряда, я чувствовала духовное единение с ними и близость, которую не могла ощутить в обычные дни. Это может прозвучать грубо и даже кощунственно, но когда проводила обряд поклонения – это было то же самое, что сходить на чай к бабушкам тысячу раз, получить тысячу свитеров на Рождество и услышать миллион историй от дедушек. Вот чем был для меня этот обряд. Во время обряда тоска по утраченному уходила, потому что мои предки были со мной. А ещё именно в этот день, всего на несколько часов, я переставала хромать. Во время обряда все мои увечья будто бы исчезали, и я была такой же, как все. Я чувствовала себя сильной, во мне просыпалась давно заснувшая надежда…
Как кто-то может отнять у меня это?
– Ты уверена, что поняла всё правильно?– спросила я, прекрасно понимая, что зря задаю этот вопрос. Стейша молча кивнула. Я встала с кровати. Размяла спину, мой ушибленный кобчик уже не болел.
– Пойдём!– сказала я, улыбнувшись,– я и так сидела дома целую неделю. Пора размять косточки! Звони Нэйту, настало время для проказ! – я почувствовала, как по лицу расплылась хитрая улыбочка, которая отразилась в глазах Стейши, как в зеркале и больше напомнила мне звериный оскал.
Настало время для шоу!
Грешник вышел на тропу!
***
Это был едва ли не лучший день из череды серых, одинаковых и неудачных. Лучшим он был, по крайней мере, уже потому, что сегодня мне не святило упасть хотя бы разок, сегодня я была на колёсах, и, увы, не совсем на тех, на которых хотелось бы быть.
Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, когда мама катила коляску вдоль аллеи, и мне в кои-то веке не было стыдно за то, что я не на ногах. Сегодня был мой день, один из немногих, когда мама решила уделить мне все свои двадцать четыре часа. Такое редко случалось, после того, как мне исполнилось двенадцать и меня стали интересовать мальчики. Ну, не получилось из меня идеальной дочери-подружки, какой мама, наверное, хотела меня видеть. Мы были слишком разными, смотрели на жизнь под разными углами и если я открывала рот, мы почти всегда спорили и, в конечном счёте, я чувствовала себя полным дерьмом.
Но если у мамы была отдушина в лице моей старшей сестры, более послушной, покладистой и солидарной с мамой чуть ли не во всех вопросах (иногда до тошноты) то, у меня не было такой гавани, места, человека, куда бы я могла податься в случае кризиса. Была, конечно, Стейша, но некоторые вещи не раскроешь даже родственной душе, начнём с того, что в некоторых вещах трудно признаться даже себе. Нужен человек, который любит и принимает тебя просто потому что ты – это ты, безусловно. У меня не было. Во всяком случае, я этого не чувствовала.
Но сегодня был этот день. День, когда я и мама провели вместе больше двух часов и ни разу не поспорили. Возможно, потому что я по большей части молчала, но иногда даже молчание говорит многое.
Когда я уже подумывала причислить этот день к списку лучших, случилось это.
Мы уже собирались повернуть к дому, когда мой взгляд зацепился за ядовито оранжевую блузку нашего директора, слов я не слышала, но зато видела лицо: тонкие губы изогнулись в презрительной усмешке, и не оставляли простора для фантазий.
Правое запястье, сверкая множеством браслетов, переливалось на солнце, как кожа рептилии, массивные кольца на толстых пальцах-сосисках выглядели безвкусно, и даже с приличного расстояния больше уродовали руки женщины, чем украшали. Она тыкала маленькому мальчику в грудь, с такой силой, что тот пошатывался от каждого тычка. Её необъятная фигура наступала на малыша, вынуждая ребёнка отступать назад, с тротуара на проезжую часть. Наблюдая за всем этим, я не могла понять, почему в мире существуют такие люди, энергетические вампиры, люди настолько токсичные, что их яд воспринимается как что-то естественное.
– Как думаешь, зачем нужны такие как она? – вопрос вырвался из меня особо ни к кому не обращённый, но с моим везением, не нужно быть гадалкой, чтобы узнать, что мама приняла это на свой счёт.
– Нельзя говорить такое о взрослых! – в голосе явно был укор. Мама завела свою шарманку. Опять двадцать пять. Споры на эту тему не имели конца, маме претило, что я всегда высказывала то, что думаю, и неважно, что я могу быть права, "взрослые"– не предмет осуждения, а только лишь послушания и никак иначе. Такой была философия моей мамы.
Я тяжело вздохнула и закатила глаза. Настроение испортилось, мир потускнел. Не говоря ни слова, мама развернула коляску, мы направились к дому. Вкус горечи заполнил мой рот. Неверие и возмущение вспыхнули где-то внутри меня и угрожали вот-вот разорвать.
– Неужели мы просто уйдём?! – голос мой ослаб и дал петуха. Я повернула голову к маминому лицу и встретилась с поджатыми губами и тяжёлым взглядом.
–Мам!– возмутилась я, но мама не ответила, только сильнее сжала губы, так сильно, что они потеряли свой цвет. Разочарование тисками сдавило мне горло, хотелось убежать отсюда куда-то, где никого нет. Не отдавая себе отчёта, я вскочила с коляски, ноющая боль в копчике приветливо поздоровалась, но сейчас мне было не до неё, я тупо отмахнулась от неё. Не зная до конца, что предприму, я поковыляла в направлении мальчика. Мама не сдвинулась с места. Каждый шаг отдавался тупой, свербящей болью в копчике, о том, как я выгляжу, старалась не думать, главной задачей сейчас было – добраться до мальчика, хотя я не очень понимала, что скажу или что сделаю, я знала лишь одно: неважно что, нужно было сделать хоть что-нибудь.
Пока я размышляла, что скажу или сделаю, следы виновника уже успели стать ветром, а мальчик пялился на меня во все глаза, сначала я не поняла, что с ним, но когда я почти доковыляла до него, протянула руку, глаза ребёнка наполнились слезами, нижняя губа задрожала, парень бросился наутёк с криками: МООООНСТР!!!
Рука моя так и осталась висеть в воздухе, вкус горечи во рту стал острее, где-то внутри образовался вакуум. Я всё ждала, прислушивалась, может, услышу позади шаги мамы. Стояла я долго. Но ничего не случилось. Уши, вдруг, заложило, как после взрыва, так словно я под толщей воды. Я не слышала ничего, кроме белого шума в голове.
Постепенно белый шум сформировался в мысль: всё равно ты одинок, как ни крути.
Что-то во мне тогда дало трещину, но осознала я это гораздо позже…
А пока у меня созрел план…
Глава 4.
– Сколько сейчас времени? – шёпотом спросила я, плетясь позади высоченного Стива, для моих ста пятидесяти семи сантиметров роста, его сто восемьдесят были как высоченная сосна для только что проросшего расточка. Короче, недостижимой высотой. Впереди всей нашей процессии, стараясь не шуметь, шла Стейша. За ней вереницей неуклюжих тел, как утята за мамой-уткой, шли мы трое, неизменные члены нашей команды. На улице сейчас темнело раньше обычного, такой расклад был нам только на руку. Дело мы затеяли недоброе, такое, которое нужно совершать только под надёжным покровом темноты. Орудия преступления тоже были при нас. Стейша сегодня была осветителем, она подсвечивала нам путь фонариком, чтобы, кто-нибудь из нас, горе преступников, не запорол всё дело, из-за того, что ноги завязались узлом. Следующий сразу за кузиной, Нэйт был ответственным за то, чтобы я вознеслась на непостижимую высоту, он нёс тросы и снаряжение альпиниста, которое я логично и просто называю "упряжь". Стив стал бы самым главным подозреваемым, в случае провала операции, он нёс в рюкзаке, собственно, само орудие преступления – баллончики с краской. Дело было в том, что я замыслила вендетту, страшную, но справедливую месть. И мстить я собралась не просто кому-то, а директору нашей горячо любимой школы, Миссис Тэуд. "Миссис Жаба", как называли её все без исключения, в том числе и учителя, разумеется, не в лицо, имела гаденькую привычку оскорблять и терроризировать слабых. Она не гнушалась ничем, давила на самое больное и любила использовать слабости других в своих целях.
Конечно же, в комитете, которому подвластны власть имущие, директора школ и преподаватели, все считали Жабу просто образцовым педагогом и профессионалом всея директоров. Ну, естественно, она, небось, не брызгала в них своей желчью.
– Сейчас половина десятого,– запоздало ответил мне Нэйт, он пыхтел от усталости, и, вероятно, его руки уже затекли от тяжести его ноши.
– Потерпи, осталось ещё чуть-чуть,– прошипела я в тишине,– мы почти уже на месте.
Мы, и в самом деле, были почти на месте, оставалось только повернуть за поворот и мы окажемся у стен территории школы. Оттуда рукой подать до прекрасной белой как холст, стены здания. Обычно, на ней висят транспаранты и таблоиды, но так как, шла всего лишь вторая неделя учебного года, стена пока была девственно белой. Я собиралась это исправить.
– Ровно в десять, Хести отключит все камеры наблюдения, в том числе, наружные, пусть все думают, что произошёл сбой, в нашем захолустье – не редкость. Засекай время, Нэйт. Мы начнём, как только, так сразу, нельзя терять ни секунды,– прошептала я.
Мы сидели тихо, как в засаде. Когда Нэйт дал отмашку, я так ловко перелезла через забор, что сама от себя была в шоке. Ещё одна вещь, о которой, нужно знать, чтобы понять все мои поступки и действия: я адреналиновый маньяк, я зависима от этого чувства, когда энергия переполняет тело, когда, кажется, что ты можешь невозможное.
В тот момент, когда я получила сигнал к действию, я забыла обо всём. Предвкушение накрыло меня с головой, я не замечала больше никаких помех. Было только моё стремление и цель, которая с каждой секундой становилась всё ближе. Это окрылило меня, дало чувство эйфории.
Я как будто под наркотой
Могу представить, я выглядела именно такой, потому что, в следующую секунду Стив спросил меня:
– У тебя ещё осталось?
– Что? – растерянно спросила я, только что, заметив, что ребята уже перебрались на территорию школы, и ждут совещания на тему дальнейших действий. Стив всё ещё смотрел на меня с высоты своего роста, с немым вопросом на лице.
– Успокойся,– махнул рукой Нэйт,– разве не видишь, что у неё не от "колёс" башню сорвало? Она просто безумная,– Нэйт поцокал на меня и покачал головой.
– Не, а что?!– возмутилась я, делая вид, что замечание Нэйта меня оскорбило. Те, кто плохо нас знает, могут подумать, что я и Нэйт постоянно собачимся друг с другом, но, на самом деле, это наша обычная манера общения. Хотя признаюсь, когда мы были помладше и учились в начальной школе, я терпеть не могла Нэйта и его грязные, пошлые шуточки, тогда я считала его говнюком. Я и сейчас считаю его говнюком, но, великолепным говнюком, нашим говнюком, без которого жизнь тусклое дерьмо.