Немая сделка

Самуил Нэдсон

Немая сделка

Глава 1.

Дежурство длилось восемнадцать часов, но ощущалось как вечность, вывернутая наизнанку. Максим Орлов, привалившись к холодному стеклу «газели», смотрел, как за окном плывут вереницы фонарей. Город в четыре утра – это склеп с неоновыми подсвечниками. В ушах ещё стоял вой сирены, смешанный с хриплым плачем женщины из той самой квартиры на Ленинградском шоссе, где они только что констатировали смерть от инфаркта. Мужчина лет шестидесяти, одинокий, лежал на кухне три дня. Запах.

– Макс, давай, пока тихо, прикорнём у парка, – пробурчал Саня, водитель, крутя руль потными ладонями.

– Угу, – выдавил Максим. Он достал телефон. Одна пропущенная от Ани. Сообщение: «Пап, всё ок. Спокойной ночи». Шаблонно, без сердца. Ей четырнадцать, и свет её жизни теперь горел в экране смартфона, а не в разговорах с отцом. Этот разрыв, шириной в несколько пропущенных звонков и односложных смс, казался ему глубже, чем любая пропасть под колёсами его «газели». Он чувствовал, как теряет её – не разом, а по миллиметру, с каждым своим дежурством, каждой ночью, которую она проводила без него. И бессилие что-либо изменить было горше самой страшной усталости. Он хотел позвонить, но посмотрел на время – 4:17. Разбудит.

Внезапно рация хрипло ожила.

–Всем 57-й, вызов в посёлок «Полянка», улица Садовая, 12. Падение с лестницы. Состояние средней тяжести. Конфиденциальный вызов.

Саня фыркнул.

–«Полянка». Ну конечно. Там у них лестницы из мрамора, скользко, бедняги. Поехали, доктор, к сильным мира сего.

Дорога заняла двадцать минут. Посёлок за высоким забором с колючкой, камеры на каждом столбе. У ворот их уже ждал охранник, молча кивнул, пропустил. Дом на Садовой, 12 – не дом, а крепость в стиле «новорусского классицизма». Свет горел только в одном окне.

Их встретил мужчина в идеально сидящих очках и строгом костюме, несмотря на ночной час.

–Доктор, прошу. Осторожно, пожалуйста. – Его голос был ровным, без эмоций.

В холоде мраморной прихожей, у подножия широкой лестницы, лежала она. Женщина лет двадцати пяти, в разорванном красном вечернем платье. Шёлк, дорогой, теперь испачканный. Волосы тёмным ореолом раскинулись по светлому камню. Лицо бледное, рот приоткрыт. Глаза закрыты.

Максим, не теряя ни секунды, опустился рядом, начал диагностику. Сердцебиение слабое, нитевидный пульс. Зрачки не реагируют. Перелом основания черепа, вероятно, повреждение шейных позвонков. При падении с лестницы такое возможно, но… Он скользнул взглядом по телу. Ссадины на запястьях, как от сильных захватов. На ногтях – микрочастицы чего-то тёмного, не дерева и не камня. Кожа. За годы работы он научился читать невысказанные истории тел. Этот язык ссадин, переломов и пятен никогда не лгал. А сейчас тело кричало о ярости, о борьбе, о грубой силе, приложенной сверху вниз. Язык медицины вступал в чудовищное противоречие с тихой фразой о «падении». Его собственный разум разделился: врач фиксировал улики, а человек отчаянно пытался найти им нестрашное объяснение.

И тогда он поднял глаза и увидел его. Мужчина стоял на несколько ступеней выше, опёршись о перила. Высокий, плотный, в тёмном шелковом халате. На его костяшках – свежие, неглубокие царапины. Взгляд этого человека был тяжёлым, как свинец. Он не выражал ни страха, ни паники. Только холодную, оценивающую ясность. Он знает, что я вижу, – промелькнуло в голове у Максима.

– Она поскользнулась, – тихо сказал мужчина в халате. – Упала. Сделайте что-нибудь.

Максим кивнул, вернулся к работе. Но внутри уже кричало. Это не падение. Это было что-то другое. Инъекции, искусственное дыхание – всё было тщетно. Через семь минут он констатировал смерть. Молча поднялся, встретился взглядом с тем, кого теперь для себя назвал Хозяином.

– Ничего нельзя было сделать, – сказал Максим, и его собственный голос прозвучал чужим.

Хозяин медленно кивнул. Мужчина в очках шагнул вперед.

–Благодарим за оперативность. Просим соблюдать врачебную тайну. Для семьи это будет тяжёлым ударом. – Он скользнул рукой во внутренний карман пиджака и извлёк тонкую белую визитку. – Если будут вопросы от официальных лиц… лучше связаться сначала с нами. Мы проясним.

Максим взял карточку, не глядя. На ней было только имя: «Артем Валерьевич», номер телефона и логотип какого-то фонда.

Они вышли в предрассветную сырость. Саня, уже сидя за рулем, выдохнул:

–Ну как?

– Не спасли, – коротко бросил Максим, уставившись в окно. В зеркале заднего вида он видел, как дверь в ту крепость тихо закрылась, поглотив свет и тайну.

В кармане его брюк визитка жгла кожу, как раскалённый уголёк. Он не знал тогда, что это жжение – не метафора. Это был первый симптом болезни под названием «молчание». Болезни, которая будет медленно разъедать его изнутри, заменяя привычные страхи на новые, куда более чудовищные.

Глава 2.

 Два дня Максим жил как во сне. Вернее, в кошмаре наяву. Изображение женщины в красном всплывало перед глазами в самые неожиданные моменты: когда он мыл руки, когда пытался есть. Царапины на костяшках. Взгляд.

Он включил телевизор. На местном канале шла прямая трансляция: открытие нового детского реабилитационного центра. На красной ленточке с ножницами стоял он – Виктор Сергеевич Круглов, депутат, известный благотворитель. Улыбка широкая, уверенная. Рядом с ним – дети в инвалидных колясках, сияющие лица родителей. Максим выключил звук. Он смотрел на лицо Круглова и чувствовал, как его собственное нутро сжимается в ледяной комок. В этом лице не было ни капли сожаления. Была лишь уверенность в своей неуязвимости, отполированная годами власти. Максим вдруг с болезненной ясностью осознал, что для этого человека он – не врач, не личность, а досадное пятнышко на идеальном глянцевом фасаде, которое нужно стереть или купить. И второй вариант, видимо, считался проявлением милосердия.

Телефон в руке был липким от пота. Визитка лежала на столе. Он поднял трубку и набрал номер.

– Здравствуйте, это доктор Орлов. Мне дали эту карточку…

– Да, доктор, ждём вас. Можете подъехать сегодня в четыре? – Голос Артема Валерьевича был таким же ровным, как и при личной встрече.

Офис фонда располагался в центре, в стеклянной башне. Все дышало дорогой сдержанностью: тишина, запах дорогой кожи, беззвучно скользящие лифты.

Артем Валерьевич встретил его в кабинете с панорамным видом на город. На столе не было бумаг, только ноутбук и два стакана с водой.

–Спасибо, что пришли, Максим… можно по имени? Прошу, садитесь.

Максим сел, чувствуя себя школьником на ковре у директора.

– Я буду краток, – начал Артем. – Вы оказали услугу. Пусть и с печальным исходом. Наш благотворительный фонд ценит труд медиков. Мы хотим выразить вам материальную благодарность.

Он открыл нижний ящик стола и поставил на стол простой коричневый кейс. Щёлкнул застёжками. Внутри, аккуратными пачками, лежали деньги. Много денег.

– Три миллиона рублей, – сказал Артем. – Наличными. Без налогообложения. На развитие частной практики, например. Вы же мечтаете о своём кабинете?

Максим онемел. Он смотрел на деньги, потом на лицо помощника. Ни тени улыбки, только деловой интерес.

– Это… взятка, – хрипло выдохнул Максим.

– Это благотворительное пожертвование, – поправил Артем.

Слово «благотворительность» прозвучало как плевок в душу. Максим вспомнил, как настоящая благотворительность выглядела в его мире: сестра, делившаяся бутербродом с нищим у метро, он сам, покупавший лекарства одинокой соседке. Это было нечто тёплое, человеческое. То, что происходило сейчас, было стерильной финансовой операцией по удалению совести. Ему не предлагали помощь. Ему выставляли счёт за соучастие.

– С абсолютно необусловленным характером. Единственное пожелание – чтобы эта печальная история осталась между нами. Для репутации фонда и семьи покойной. Вы понимаете.

В этот момент на большом телеэкране, вмонтированном в стену, беззвучно начался сюжет. Известный хирург, обвинённый в халатности после смерти пациента. Крупным планом – его растерянное лицо, кричащие заголовки в газетах. Артем мягко вздохнул.

– Ужас, не правда ли? Одна ошибка в документах, один недовольный пациент или коллега, готовый дать показания… Медицинская лицензия – такая хрупкая вещь. А у вас, я слышал, дочка-подросток? Четырнадцать лет – непростой возраст. Им нужна стабильность. Уверенность в завтрашнем дне.

Это не было сказано как угроза. Это было произнесено как забота. И от этого стало ещё страшнее. Максим представил Аню. Её отстранённый взгляд. Мечту о кабинете, где он мог бы работать спокойно, видеть её чаще…

Он почувствовал, как что-то внутри него ломается с тихим, беззвучным хрустом. Совесть? Принципы? Он не знал. Он знал только, что устал. Устал бороться, устал от бедности, от чувства собственного бессилия.

Молча, не глядя в глаза Артему, он кивнул. Кивнул раз, коротко и жёстко.

– Я рад, что мы поняли друг друга, – сказал Артем, закрывая кейс. – Рекомендую не совершать крупных покупок сразу. Постепенно. И, конечно, никаких разговоров.

Максим взял тяжелый кейс. Ручка врезалась в ладонь. Он вышел из кабинета, прошёл через весь шикарный холл, чувствуя, как на него смотрят. Но когда он вышел на улицу, в поток людей, его не покидало ощущение, что он только что продал что-то, что уже никогда не вернуть. Он шёл по улице, и тяжёлый кейс оттягивал не только руку, а будто всю его жизнь, клонил её к земле. В кармане жгла визитка, в руке пылали деньги. Он пересёк некую черту. Не ту, что нарисована законом – её он пересёк ещё в «Полянке». А ту, невидимую, что отделяет человека, который может поступить подло, от человека, который уже поступил. Обратного пути за эту черту не было.

Глава 3.

Деньги лежали на антресоли в старой спортивной сумке, закинутые за чемодан. Максим не прикасался к ним. Они были как труп в его доме – невидимый, но отравляющий воздух.

Он пытался жить как прежде. Работа, дом, редкие встречи с Аней. Однажды он повёл её в новое кафе, модное, с крафтовыми лимонадами. Сидел, смотрел, как она увлечённо строчит сообщения, и думал: на эти три миллиона можно было бы оплатить ей десять лет учёбы в лучшем вузе. Или купить ту самую квартиру с комнатой для неё.

– Пап, ты чего такой задумчивый? – спросила она, наконец оторвавшись от экрана.

– Да так, устал. Как школа?

– Нормально. – Она отхлебнула из стакана. – Мама говорит, ты что-то скрываешь. Что у тебя дела пошли в гору.

Максим вздрогнул.

–Что? Нет, что ты… Какие дела?

– Ну, ты стал спокойнее как-то. Не жалуешься на деньги. Говоришь, что скоро все наладится.

Ольга. Она всегда была проницательной. И прагматичной. Для неё его мечта о кабинете была просто очередной несбыточной фантазией. А теперь она чувствовала перемену.

Он поссорился с Ольгой вечером по телефону.

–Ты что, в долги влез? Играешь в казино? Откуда у тебя эта уверенность? – наступала она.

– Да оставь ты меня в покое! Просто работа есть работа! – рявкнул он и бросил трубку. Сразу пожалел. Паранойя начинала точить его изнутри. Все знают. Все догадываются.

Однажды на станции скорой он услышал, как две медсестры обсуждали какое-то громкое дело о взятке в горздраве. Он прошёл мимо, не дыша, ожидая, что разговор замолкнет, что пальцы укажут на него. Но они даже не посмотрели в его сторону. Раньше тишина в квартире была для него долгожданным отдыхом. Теперь она стала соучастницей. Каждый скрип дома, каждый гул лифта в шахте заставлял его вздрагивать и замирать, прислушиваясь к шагам на площадке. Он ловил себя на том, что стоит посреди комнаты, бессмысленно уставившись в стену, и ловит в воздухе несуществующий запах дорогих духов и луж крови. Его собственный дом превратился в клетку с прозрачными стенами.

Вернувшись домой, он выпил. Впервые за долгое время. Пил дешевый виски, стоя у окна, глядя на темные квадраты соседних домов. Потом пошёл проверять почтовый ящик. Обычная скука: счета, реклама. И один простой белый конверт. Без марки. Без адреса. Только его фамилия, напечатанная ровным шрифтом.

Сердце упало куда-то в пятки. Он заперся в ванной, под светом лампы, дрожащими пальцами вскрыл конверт. Внутри – один листок А4, сложенный пополам. На нем, посреди белого пространства, всего несколько строчек:

«Доктор Орлов. Вы взяли 3 миллиона за молчание о женщине в красном платье. А что вы возьмёте за правду о том, куда делось её тело?»

Мир поплыл. Максим прислонился к холодной кафельной плитке, чтобы не упасть. Воздух перестал поступать в лёгкие. Это не Круглов. Круглову не нужно писать записки. И тело… Куда делось тело? Он не думал об этом. Предполагал, что его тихо похоронили, оформив как несчастный случай.

Значит, есть кто-то третий. Кто-то, кто все видел. Все знает. И теперь играет с ним.

Он поднёс листок к пламени газовой горелки на кухне, смотрел, как чёрные буквы корчатся и превращаются в пепел. Потом смыл этот пепел в раковину. Но слова уже выжглись в его мозгу.

Он поднял глаза и увидел в дверном проёме отражение в зеркале – испуганное, осунувшееся лицо незнакомца. Себя.

Он стоял и смотрел в глаза этому незнакомцу, пытаясь узнать в нём того Максима Орлова, который неделю назад ещё верил, что мир, в целом, справедлив, а зло – это просто невезение или болезнь, которые можно диагностировать и лечить. Тот человек исчез. В зеркале застыл кто-то другой – житель иной реальности, где правда – это товар, а молчание – валюта. Дверь между этими мирами захлопнулась у него за спиной беззвучно, и ключ был брошен.

Глава 4.

Паранойя стала его второй кожей. Он начал замечать машины. Серую «Тойоту», дважды мелькавшую у его подъезда. Чёрный внедорожник у станции скорой. Он рыскал в интернете, искал новости о пропавших женщинах, о несчастных случаях в посёлке «Полянка». Тишина. Как будто той ночи вовсе не существовало.

На работе он стал раздражительным. Саня заметил:

–Макс, ты на батарейках сидишь? Трясёшься весь. Выпей валерьянки.

– Не выспался, – бурчал Максим.

Он начал проверять свою квартиру. Смешно, по-дилетантски: выключил свет, прошёлся с фонариком телефона, ища блики от возможных объективов. Заглянул за розетки. Ничего, конечно, не нашёл, только ощутил всю глубину своего безумия. Безумие, осознал он, было не в том, что он искал камеры. Безумие было в том, что он ожидал их найти. Его мир перевернулся: то, что раньше было абсурдной фобией, теперь стало единственно разумной предосторожностью. Он больше не боялся вымышленного. Он боялся реального, и это делало каждый его подозрительный взгляд логичным, а каждое усилие увидеть угрозу – оправданным. Так паранойя из болезни превращалась в новый, извращённый способ зрения.

Вторая записка пришла через неделю. Он нашел ее у себя в кармане рабочего халата, когда собирался на вызов. Холодный укол страха пронзил его, когда пальцы наткнулись на жёсткий уголок бумаги. В туалете, запершись, он развернул её.

«Тело не нашли. Но нашли свидетеля. Он видел машину скорой в ту ночь в поселке. Интересно, что он запомнил?»

Свидетель. Кто? Саня? Нет, Саня был с ним в машине, не выходил. Охранник на воротах? Кто-то из соседей? Мысли неслись вихрем. Каждый коллега теперь выглядел потенциальным предателем. Каждый взгляд – испытующим.

На следующую ночь, когда его не было в дежурстве, он совершил нечто безумное. Сел в свою старенькую «Шкоду» и поехал в сторону «Полянки». Он не спал уже больше суток, глаза горели, но адреналин бил в виски чётким, холодным ритмом.

Он припарковался в полукилометре от посёлка, в лесополосе. Пробрался через мокрый кустарник к забору. Камеры. Их было видно. Он прижался к стволу толстой сосны, наблюдая. Ничего. Тишина, прерываемая только шелестом листьев.

И тут его взгляд упал на землю у самого забора, в двух метрах от него. Что-то болталось на колючей проволоке. Клочок ткани. Ярко-красный, шелковый.

Максим замер. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат за сто метров. Он огляделся, потом, сделав рывок, сорвал ткань с колючек. Она была грязной, порванной, но он узнал этот оттенок. Платье.

Его стошнило. Прямо там, в кустах, он согнулся пополам, и желудок вывернуло пустотой и жёлчью. Его вырвало не от вида крови или гнили. Его вырвало от осязаемой, материальной реальности зла. Этот лоскут был мостом между той ночью и этим рассветом, между тем, что он видел, и тем, во что ему теперь приходилось верить. В горьком привкусе жёлчи был вкус его собственного молчания, его страха, его трёх миллионов. Он понимал теперь, что купил не просто покой. Он купил себе место в этой истории – не на стороне жертвы, и даже не на стороне наблюдателя, а где-то в тени, рядом с теми, кто выносил свёртки в коврах. Он стоял, опершись о забор, сжимая в кулаке шелковый лоскут. Это было доказательство. Доказательство того, что тело выносили. И что кто-то – возможно, тот самый свидетель – тоже это знал и теперь вёл с ним свою игру.

Он вернулся в машину, положил тряпку в бардачок. Руки тряслись так, что он не мог попасть ключом в замок зажигания. Он больше не был просто врачом, взявшим деньги. Теперь он был соучастником в сокрытии трупа. И кто-то дёргал за ниточки, заставляя его это осознать. Он сидел в машине, сжав в кулаке лоскут, и смотрел, как первые фонари зажигаются в окнах «Полянки». Там, за высоким забором, жизнь текла в привычной, дорогой упорядоченности. А здесь, в темноте, сидел он – человек, который когда-то лечил людей, а теперь прятал в бардачке улику к убийству, как вор. Граница между этими двумя мирами оказалась тоньше листа бумаги, и он переступил через неё, даже не заметив. Теперь он принадлежал обоим и ни одному из них. Он был призраком на границе, а призраками, как известно, легко управлять с помощью страха.

Глава 5.

Лоскут красного шелка в бардачке стал для него наваждением. Иногда он уезжал в безлюдное место, открывал бардачок и просто смотрел на него, как на трофей безумия.

Он пытался вычислить свидетеля. Допрашивал Саню окольными путями.

–Сань, ты в ту ночь, в «Полянке», никого не видел вокруг? Машины какие?

– Да что ты запарил с той «Полянкой»? – отмахивался водитель. – Темно было, как в жопе. Никого. Только этот лакей в очках.

Саня не лгал, Максим чувствовал. Значит, кто-то другой. Может, тот, кто выносил тело? Или сам Круглов подослал кого-то проверять его? Но зачем тогда записки?

Он пытался наладить контакт с Аней, как обречённый. Водил её в кино, покупал дорогую косметику, о которой она упоминала. Она радовалась, но в её глазах читалась настороженность: «Пап, с тобой всё в порядке?»

– Все отлично, солнышко. Просто… ценю каждую минуту с тобой, – говорил он, и голос давал трещину.

Он видел, как она осторожно принимала его подарки, как в её взгляде мелькало сомнение. Она чувствовала фальшь, исходившую от него волнами. Он пытался быть прежним отцом, но прежний отец не прятал в бардачке окровавленные лоскуты и не вздрагивал от каждого звонка. Между ними росла невидимая стена, и он сам был её архитектором. Каждая его ложь, каждый скрытый страх клали по кирпичу. Он боялся, что скоро она перестанет узнавать в этом нервном, заторможенном человеке своего папу.

Третье сообщение пришло не на бумаге. Оно пришло в виде СМС на его личный номер, в разгар его дежурства, когда он только что вынес носилки с больным инфарктом в приёмное отделение больницы. Телефон завибрировал. Незнакомый номер.

Максим открыл сообщение. Фотография. Хорошего качества, чёткая, сделанная длиннофокусным объективом.

На фотографии была Аня. Она выходила из школьных дверей, накинув на плечи розовый рюкзак. На лице – привычная лёгкая недовольная гримаса, которую она делала, думая, что её никто не видит. Снимок был сделан сегодня. Часа два назад.

Мир сузился до размеров экрана телефона. Весь шум больничного приёмного покоя – крики, стоны, гул голосов – отступил, превратился в глухой гул. Максим видел только лицо дочери. И понимал: это уже не игра. Это прямая угроза. Красная линия, которую перешли. Это было вторжение. Не в его жизнь – в жизнь Ани. Школа, розовый рюкзак, её привычная гримаса – это был последний, неприкосновенный заповедник нормальности. И теперь на него легла тень. Чья-то чужая, холодная рука дотронулась до самого дорогого, не оставив даже отпечатка пальца, только цифровой снимок. Ярость, которая поднялась в нём, была слепа, потому что её объект был невидим. Но она была ещё и беспомощна, потому что исходила из самого примитивного инстинкта – защитить детёныша, когда хищник уже наметил цель в прицел.

Ярость. Беспомощная, слепая, животная ярость поднялась из самого нутра, сжигая страх и осторожность. Он не думал. Он действовал на чистом адреналине. Выбежал на улицу, в холодный воздух, и набрал номер Артема Валерьевича. Тот ответил почти сразу.

– Это доктор Орлов, – голос Максима был хриплым, срывающимся. – Хватит! Хватит меня преследовать! Вы слышите? Оставьте в покое мою дочь! Я все сделал, как вы сказали! Что вам ещё нужно?!

В трубке повисла долгая, давящая пауза. Такой тишины Максим еще не слышал.

– Доктор Орлов, – наконец произнёс Артем. Его голос был ледяным, но по-прежнему вежливым. – Я не понимаю, о чем вы. И, если позволите дать совет, вам следует взять себя в руки. Любое неадекватное поведение, особенно публичные обвинения, привлекут самое ненужное внимание. В первую очередь – к неофициальным источникам вашего… внезапного финансового благополучия. Что касается вашей дочери, то господин Круглов даже не знает о её существовании. И, поверьте, ему нет до неё никакого дела.

Щелчок. Линия оборвалась.

Максим стоял после больничной парковки, сжимая телефон в руке так, что трещал пластик. Холодный пот стекал по спине.

«…господин Круглов даже не знает о её существовании…»

Значит, это не Круглов. Фотографию прислал кто-то другой. Тот, кто пишет записки. Тот, кто знает всё.

Он медленно соскользнул по стене, опустился на корточки. Его трясло мелкой дрожью. Он оказался в ловушке между молотом и наковальней. Между всемогущим политиком, которому он продал молчание, и таинственным мстителем, для которого он стал мишенью. Страх перед Кругловым был огромным, но понятным – страх перед системой, грубой силой, раздавливающей мощью. Страх перед «Тенью» был иным – парализующим, бесформенным, как удушье во сне. Это был страх перед тем, кто видел его насквозь, кто играл с ним, не раскрывая лица. И именно этот второй страх, смешавшись с яростью за Аню, совершил в нём химическую реакцию. Отчаяние выпало в осадок. В растворе осталась холодная, кристально чистая решимость. Чтобы спасти дочь, ему нужно было перестать быть дичью. Даже если для этого придётся самому стать хищником.

Пассивность кончилась. Теперь ему предстояло сделать выбор: стать охотником или остаться дичью. Но он уже знал, что обратного пути нет. Он в игре. До самого конца.

Глава 6.

Паника была слепой и бесполезной. Максим это понял, стоя в пятый раз за день у окна своей квартиры и вглядываясь в припаркованные внизу машины. Нужно было действовать. Системно.

Первым делом он нанял частного охранника – бывшего сотрудника СОБРа по имени Глеб – чтобы тот три недели сопровождал Аню в школу и обратно. Это стоило бешеных денег, но теперь он мог их брать из той самой сумки, не задумываясь. Раньше они были абстрактным грузом вины. Теперь, пересчитанные и переданные грузному мужчине с бычьей шеей, они обрели утилитарную, почти святую функцию – защиту. И это было хуже. Теперь он не просто хранил украденное спокойствие. Он инвестировал его. Превращал кровь и молчание в профессиональные часы бдительности. Деньги окончательно перестали быть деньгами. Они стали валютой чудовищной сделки, растянутой во времени.

Ольга взбесилась.

–Ты совсем спятил?! Какой охранник? Что происходит, Максим? Ты вляпался во что-то? Говори!—она кричала в трубку.

–Это профилактика!– лгал он, сжимая телефон.—В городе участились нападения на подростков. Я просто перестраховываюсь.

–Ты врёшь. Я вижу, как ты врёшь. Если это как-то коснётся Ани, я тебя убью. Сама.

В её голосе не было истерики. Была холодная, отточенная годами разочарований решимость. Он понял: она сказала это не для устрашения. Она констатировала факт. Это был её последний рубеж обороны. Она отступала от него, Максима, вместе с их дочерью, возводя между ними стену из его же лжи. И на этой стене уже висел предварительный приговор.