Когда распахиваются крылья

Но я точно знал – если это воскресенье стало таким неудачным, то завтра, в понедельник, в школе все будет хорошо. А вдруг рубильник переключился на всю неделю? Ну или хотя бы до пятницы? Вот было бы круто всю неделю не переживать о собственном невезении!

Ладно, что-то я размечтался. Так можно и удачу спугнуть. Лучше чем-нибудь полезным заняться.

Я взял тряпку и начал протирать полки в бане от грязи и пыли. Вдруг с улицы раздался резкий крик и сразу кто-то громко заплакал. Женька? Блин, ну я же сказал не играть на дороге! Тут же побросал все и выскочил во двор, даже дверь в баню не прикрыл. Пробежал мимо старого Жулика, распахнул ворота и вылетел на улицу. Остановился, огляделся: вроде ничего страшного, только соседская мелкота почему-то сгрудилась около нашего двора и закрыла от меня скамейку рядом с забором. Я растолкал детей и увидел брата. Женька сидел тихо скулил, размазывая слёзы по грязным щекам. Его рваная куртка и старые штаны были в грязи, ладони поцарапаны.

Я тут же подошел к мелкому.

– Ты чего плачешь?

– Я упа-а-ал! Прямо в гря-я-язь! – проревел он. – А они смеются!

Женька поднял свою коротенькую руку и показал куда-то в сторону. Оттуда как раз раздался гнусавый гогот. Я посмотрел туда, и моё сердце резко подпрыгнуло к самому горлу. Там толпились пять парней чуть старше меня. Что ж, следовало ожидать. А я уже размечтался. Уже несколько дней Ходырь и его рыбы-прихлебалы не цеплялись ко мне. Видимо, сегодня я огребу за все это время в тройном размере.

Тёма Ходырев жил на соседней улице. Это был коренастый и широкоплечий парень с коротко стриженными ёжиком белобрысыми волосами и крупным курносым лицом. Когда-то давно, когда я был совсем маленьким, мы с ним часто играли вместе. Но со временем перестали общаться и даже здороваться – а я вообще усиленно делал вид, что его не знаю. По-другому нельзя. Мы все прекрасно знаем хорошую деревенскую примету: привлечешь внимание Ходыря – стопудняк нарвешься на проблемы. Так что лучше затихнуть и не отсвечивать. Конечно, кроме тех моментов, когда он вместе со своей компанией не задирает меня и моих друзей. Тёму и его компанию не очень любят в нашей деревне и соседних и в школе. Когда он окончил девятый класс, учителя с облегчением выдохнули. Но не тут-то было: осенью, так и не забрав документы, он пришёл в десятый. Никто не знает, почему – ведь Тёма никогда особенно не рвался получать знания и поступать в университет. Поговаривают, что его папаша не разрешил ему уходить в техникум. Но мы-то, старшеклассники, хорошо знаем, что Ходырю никто не указ. Наверняка собственный отец тоже. Как бы то ни было, сейчас он учится в одиннадцатом классе – на класс старше меня.

Тёма – самый крутой парень в школе. Да и тупым его назвать нельзя – не то что его банду. Он собрал вокруг себя несколько парней и девчонок, которые любят задираться и издеваться над другими, а сам стал их местным авторитетом. Они на всю бошку отбитые: могут толпой напасть на одного, отобрать школьный рюкзак и выбросить в речку. Мой ранец они пока, правда, не трогали, но я слышал, как около школьного забора плакала окружённая одноклассницами девочка из младшего класса, сидя на бордюре и баюкая насквозь сырую сумку. Тёму слушаются даже пацаны постарше, кто уже не учится в школе. И все мы, школьники от самых младших до одиннадцатого класса, знаем, почему.

Семья у Тёмы обычная – братьев и сестёр нет. Только мать, высокая и худая женщина с некрасивым сморщенным лицом, как будто только что сожрала целый лимон и запила свежевыжатым луковым соком, и отец, жилистый и невысокий мужик с огромными кулаками, выпивающий по праздникам и выходным. Иногда из их дома слышны глухие удары и приглушенные крики, но что там происходит, никто разбираться не хочет. Только местные бабки, смотря на Темину мать, иногда приговаривают: «Бьёт – значит любит». Ну а что, волосы в зеленый не красят, мобильные вышки с богопротивным интернетом не ставят, и на том спасибо.

Одно мы, деревенские, знаем точно, ведь Ходырь-старший растрепал это всем вокруг. Ходыревский прадед – известный на весь район человек: был под Сталинградом и в сорок пятом брал Берлин. Его медали, нож и портсигар хранятся как семейная реликвия. Особенно Темин отец гордится перочинным ножиком, который, как он рассказывал, помог деду бежать из плена. И поэтому, когда Тёма два года назад как бы невзначай достал нож и показал всем нам, даже я начал завидовать. С тех пор среди всей деревенской мелкоты и старшаков установилось правило: у кого нож – тот и главный.

Этот самый Тема сейчас стоял на дороге и ржал вместе со своими подлизами Гендосом, Гуней и Вовкой над тем, как мой брат размазывает грязь по и без того грязным щекам. Злость обжигающей волной всколыхнулась во мне. Я не подумал и тонко выкрикнул:

– Придурки! Только и умеете на мелких обижать!

Внимание банды переключилось на меня. Тёма довольно сузил глаза, как лиса, увидевшая потерявшегося цыпленка. Несмотря на злобу, разлившуюся по всему телу, я почувствовал, как иголка страха кольнула прямо в сердце.

– О, вотяк привалил! – издевательски начал Тёма, а остальные расхохотались. – Ты, что ли, Васька?

– Отвали, дерьма кусок, – огрызнулся я и быстро сказал брату: – Женька, иди домой, скажи маме, что упал.

– А ты? – всхлипнул мелкий. – Ты тоже иди!

– Куда ты его выгоняешь, а, Васян? – издевательски прокричал Тёмка.

– Не твоё дело, придурок! – буркнул я, все ещё подталкивая сопротивляющегося Женьку к воротам. – Твое дело – только на мелкотню наезжать! Они же сдачи дать не могут.

– Срать мы хотели на мелкотню, – разулыбался Ходырь. – Ты ведь не видел, Васян, а так бы тоже поржал. Прикинь, твой мелкий бежал-бежал и на ровном месте упал и впечатался мордой прямо в грязь! Видишь, там еще какая-то корова всю дорогу обсерила.

Женька сновал всхлипнул и заплакал.

– Кажись, твой братан такой же лох, как и ты, а, Васян? – веселился вовсю Тёма. – Он вырастет, и как нам его называть? Надо подумать. Ты – Васян-Косян, а он? Жендос-говномес? Я не понимаю, вы все, что ли, Перевозчиковы, такие косячные?

Ходырь не договорил. Разозлившись до красного дыма в глазах, я отвернулся от Женьки и порывисто зашагал к Теме. Он не струсил, наоборот, вышел вперёд и все так же заржал еще обиднее, как чахоточный конь.

– О, какие мы сегодня борзые! А не боишься так же, как и мелкий, пропахать мордой коровье говно? Ты же у нас – сам знаешь – самый везучий!

Нет, не боюсь, хотел крикнуть я, но лишь сильнее сжал кулаки. Откуда Ходырю знать, что мой запас неудачи на сегодня закончился? Хотел поиздеваться – надо было раздавать до того, как я полез в сенник и наступил на дурацкий ржавый гвоздь. Самое время побить этого гада! Я осмотрелся и вдруг понял, что нужно делать.

Эту дорогу я хорошо знал. За Тёмой находилась большая в гниющей зелени лужа, которая никогда не засыхала, лишь на зиму покрывалась толстой коркой льда. Все деревенские, живущие на этой улице, к ней уже давно привыкли и не обращали внимания, только прикрывали нос, проходя мимо. Но Ходырь и его компания жили на других улицах и сейчас так старательно смеялись надо мной и братом, что не заметили лужи. Так ты, Тёма, хочешь, чтобы я пропахал мордой дорогу? А ополоснуть свою дурацкую башку в вонючей воде не хочешь?

Я ощутил небывалый прилив уверенности – точно знал, что со мной ничего не случится. Подбежал к Тёме, изо всей силы сжал кулак, замахнулся, уже чувствуя его щёку под костяшками… как вдруг левая нога зацепилась за какой-то выступ на дороге и дернулась, едва не оторвавшись. Я потерял равновесие и ласточкой полетел на Ходыря и его друзей. Те вежливо отпрыгнули в сторону, и я, пролетев мимо них, носом рухнул в самую середину вонючей лужи и проехался вперёд по жирной чёрной грязи, смешанной с навозом.

Все вокруг меня на миг застыли. В повисшей глухой тишине откуда-то со дна яркой аквариумной рыбкой вынырнул пузырёк воздуха и с оглушительным треском лопнул.

Ходырь и его прилипалы изумленно проводили меня взглядом, переглянулись и рухнули на землю в истерике. Гендос даже на колено опустился – стоять не мог от смеха. Они ржали как кони, вытирая выступившие слёзы и согнувшись пополам. Сам Тёма уже и смеяться не мог и тихо подхрюкивал, схватившись за бок.

А я лежал лицом в мерзкой зелёной луже, пахнущей протухшей рыбой, и чувствовал: от жара, бросившегося в лицо, начинает вскипать вода. Вот бы сейчас провалиться в эту лужу с головой и больше никогда не выплывать и не видеть их красные смеющиеся рожи! Вместо этого я подобрал ноги, уперся руками в грязь и, разбрызгивая вокруг остатки гниющей воды, поднялся и посмотрел на Ходыря.

Новый взрыв смеха оглушил меня. Я уже собрался малодушно сбежать и спрятаться за забором, когда почувствовал в руках скользкий комок земли. В голову мгновенно пришла идея. Так, надо собраться. Хуже уже точно не будет. Только бы не подвел голос! Я сделал шаг вперёд и звонко крикнул:

– Топайте отсюда, придурки!

Отсмеявшись, Тёма насмешливо крикнул:

– А то что? Будешь месить мордой говно, пока мы от смеха не сдохнем?

Я почувствовал, как ходят ходуном колени и руки. Как же хотелось сейчас просто разреветься и сбежать навсегда куда-нибудь в лес! Нельзя, надо еще чуть-чуть потерпеть. Высоко поднял руку с зажатой в ней грязью и истерично выкрикнул:

– Не свалите – закидаю вас этим, – потряс рукой и отчаянно замахнулся, показывая, что не шучу.

Тёма сузил глаза – в отличие от своих туповатых друзей он сразу смекнул, что я не остановлюсь на одном комке. Не сомневайся, зараза: надо будет, так побегу за вами, пока не свалите с этой улицы. Тёма все ещё усмехался, но его глаза стали серьёзными:

– Тише, Косян, мы уже уходим. А то тут слегка пованивает, – он издевательски подмигнул мне, а его дурацкие друзья снова заржали. – Пошли отсюда!

Он махнул рукой, и Гуня, Гендос и Вовка, все ещё гнусаво хихикая, направились за ним.

– Пока, косячный! Постарайся сегодня не свалиться в сортир. Хотя ты ведь и так уже свалился…

Гуня напоследок заржал и шлепнул Ходыря по пятерне:

– Так этих чмошников, Темыч… Интеллеги хреновы... Вотячные, – припечатал под конец с презрением, хотя сам-то такой же удмурт, как и я.

И с этими словами все четверо парней, жутко довольные собой, пошли вниз по дороге прочь с моей улицы.

Я стоял, облепленный со всех сторон гнилой склизкой грязью, и смотрел в одну точку. Соседские дети, наблюдавшие весь этот театр унижений, поняли, что больше ничего интересного не будет, и разбредались по своим дворам, чтобы продолжить играть. Только ворота нашего двора были чуть-чуть приоткрыты, и оттуда стрелял в меня блестящими зарёванными глазами Женька. Я очнулся и с отвращением разжал руки – чёрный ком грязи с чавканьем упал в лужу. Вытерев лицо рукавом, медленно заковылял к дому. Раненая нога, о которой я забыл ещё в бане, начала пульсировать болью до самых кончиков пальцев.

На худом и чумазом лице Женьки виднелись две мокрые дорожки от слёз. В любое другое время я бы тут же рванулся успокаивать брата, но сейчас почувствовал лишь слабое трепыхание сердца и звенящую пустоту.

– Женька, иди домой, – тихо проговорил я, встав прямо перед ним.

– А ты? – всхлипнул брат. – Я с тобой хочу!

– Женька, кому сказал! А ну марш домой! – прорычал я, и мелкого как будто ветром сдуло – ворота захлопнулись, а со двора раздался быстрый шумный топот.

«Ну и хорошо», – вяло пронеслось у меня в голове, и я, уже больше ни о чём не думая и ничего не осознавая, тихо побрёл по дороге в сторону леса.

* * *