Новые детективные истории эпохи Мэйдзи

Анго Сакагути

Новые детективные истории эпохи Мэйдзи

© Перевод. А. Аркатова, 2025

© Перевод. П. Гуленок, 2025

© Перевод. Е. Кизымишина, 2025

© Перевод. А. Палагина, 2025

© Перевод. А. Слащева, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

История первая. Под градом молний

Есть особая порода людей – нелюбители грома. Впрочем, так-то он никому не нравится, но некоторые испытывают к этому явлению природы особое отвращение. Вот среди моих знакомых один настолько терпеть его не может, что как переселился в Ито во времена эвакуации, так и остался. В Ито гром случается всего четыре-пять раз в год, и то где-то далеко, будто лишь подражая настоящей грозе. Правда, теперь этому знакомому три часа добираться до работы, а ведь еще обратно! Впрочем, он готов терпеть неудобства ради спокойствия без «этих жутких раскатов».

В Токио же гроз много. Когда я жил у переправы Ягути, в некоторых местах гром терзал меня немилосердно. Жители тех мест верят, что в Ягути молнии всегда бьют в святилище, что в Мусаси-Нитта. Может, это связано с печальной и бурной кончиной покровителя святилища, а может, и нет – не знаю, но молнии бьют туда действительно часто. Однако во время войны храмовая роща была уничтожена, и теперь грому некуда и ударить. Грозы в Ягути чаще приходят со стороны горы Ояма через Йокогаму. После пяти лет на одном месте я стал это понимать.

Кстати, меня удивил знакомый, который поселился в Ито. Неужели нелюбовь к грому может быть настолько сильной? Он самолично составил карту токийских гроз и отметил, где возникают бури, которые потом обрушиваются на Токио! Он заявил, что у каждой есть свой маршрут, изучил их, и теперь по его карте можно с первого взгляда понять, куда били молнии за последние двадцать лет. Предположим, за двадцать лет в одной местности прошло пятьсот гроз, тогда районы, где было более трехсот, отмечены красным цветом, более ста – оранжевым, более пятидесяти – желтым, более десяти – светло-зеленым, и так далее. При взгляде на эту карту отчетливо видны территории, которые два, три раза подвергались воздействию гроз – а местами попадались крошечные долины, где гроз не случалось вообще. Можно ли в них укрыться от молний?

Как же удалось составить столь необычную карту? Дело в том, что в каждом районе есть главный громоненавистник. Каждый раз, когда случается гроза, он, чуть ли не теряя сознание, судорожно хватает блокнот и карандаш, чтобы записать места, куда ударила молния, а на следующий день проверяет их и обменивается записями с другими «ненавистниками» из разных районов. Связь между громоненавистниками налажена неплохо. Конечно, это не значит, что они объединяются и замышляют заговор против молний, да и личной жизнью друг друга не интересуются, а вот в деле проверки маршрутов гроз и обмена записями проявляют почти легендарную одержимость и единство. Богатые громоненавистники заранее находят гостиницу в укрытии, и как только почувствуют приближение грозы, бросают все и мчатся туда на трамвае или одноиенке. Вскоре туда в спешке почти одновременно врываются еще несколько «коллег» из других мест – одни и те же вечно бледные завсегдатаи. Когда гроза утихает, они, не хвастаясь и не горячась, сами собой расходятся. Порядок, в котором они бегут прятаться в укрытие, почти всегда одинаков: первый, второй и третий почти никогда не меняются. А все потому, что кто-то чувствует приближение грома на час раньше других, кто-то на сорок минут, кто-то на тридцать, но нюх у каждого свой. На самом деле их чутье на грозу надежнее, чем приборы метеостанций, и все же никто не слышал о громоненавистниках, которые преуспели бы в жизни.

Итак, дело было вечером восемнадцатого августа, через месяц после праздника Обон[1]. По теории одного громоненавистника, грозы в Токио, как призраки, появляются в непредсказуемое время, но самые свирепые являются под вечер.

В ту ночь молния сверкнула около половины девятого. Без громоненавистников никто не мог сказать, когда точно – а таких не нашлось.

Но спор о том, ударила ли молния незадолго до девяти или около восьми тридцати, позже стал предметом обсуждения в истории о доме чиновника по имени Мори Дайгаку в районе Хонго Комагомэ. Район этот славится множеством храмов, в том числе и тем, что связан с Яоя О-сити. Кладбище же находится не у дома Мори, но примерно в половине тё[2].

Хозяин, Дайгаку, сорока семи лет, был важной шишкой в учреждении, которое сейчас называется Министерством сельского хозяйства и лесоводства. С конца прошлого месяца он по официальному поручению уехал на инспекцию на Хоккайдо и не возвращался как минимум до двадцатого числа. Члены семьи, которые остались дома, неминуемо должны были посетить могилы по случаю праздника Обон, а поскольку хозяин пойти не мог, жена Ясуно (34 года) взяла с собой троих детей: Тацуко (15), Хидэо (12) и Тайдзо (7 лет), а также управляющего Имамуру Садзэна (62), его жену Камэдзё (55) и двух служанок – Хацуэ (22) и Савако (17). Все вместе они отправились на родину Мори, в Кюсю, до девятнадцатого или двадцатого числа.

Оставался только старший сын Дайгаку, Юкинари (23 года), две служанки – Саэко (18) и О-Соно (18), конюх Токкити (38) и его жена Раку (36), всего пятеро: хозяин и слуги. Трое из них, хоть и не являлись громоненавистниками, все-таки боялись грома.

– О доме я не беспокоюсь, а вот о грозах – еще как! Вас троих ничем не успокоишь, так что держись, Саэко!

Такое напутствие оставила хозяйка дома, Ясуно, со смехом. Токкити с женой и О-Соно действительно страдали от грома – как только начиналась гроза, они развешивали москитные сетки и прятались в футоны, из-под которых их не могло вытащить ничто: сколько бы ни стучали, ни кричали, ни звали – даже хозяин – они так и дрожали под одеялом, не обращая даже внимания на пот, который лился ручьями. Да, таких непросто было успокоить.

Впрочем, если бы кто-то из супругов Имамура остался дома, беспокоиться бы не пришлось, но в этот раз визит на могилы предстоял крайне важный – без управляющего с женой не обойтись. Однако Токкити и Раку в остальное время вели себя вполне надежно, так что переживать не стоило.

Домик конюха находился во дворе, рядом со стойлом. Пока хозяев не было, Раку оставалась ночевать в комнате для служанок в основном доме. Токкити поужинал вместе со служанками, а затем вернулся к себе, но, когда засверкала молния, мрачно вернулся к служанкам. Следует понять его внутреннее состояние: в одиночку противостоять грому и молниям невозможно.

Вскоре прогремел гром, в комнате для служанок развесили москитную сетку. А поскольку мысль о том, чтобы спрятаться под одной сеткой, воспользовавшись шумом, ни у кого даже не возникла – ведь лучше иметь как можно больше союзников, – слуги быстро постелили три постели и плотно закутались в одеяла, как в раковины, готовые отбить нападение врага. Более действенных мер не допустить вторжения света молнии и уменьшить громкий звук раскатов просто не было.

Позже разразилась сильная гроза, и Саэко стала обходить комнаты, закрывая ставни. Старший сын Юкинари, студент, был на летних каникулах и, пока родителей нет дома, каждый день гулял допоздна, а иногда даже не приходил ночевать. Раньше он редко возвращался домой поздно, а теперь пропадал каждый день и все еще не вернулся. Саэко закрыла ставни во всех комнатах, заперла ворота, оставив открытой только калитку. Кроме того, она постелила в комнате Юкинари и поставила на стол подсвечник с кремнем и фитилем, чтобы юноша, вернувшись, не блуждал в потемках. Рядом с подушкой она поместила глиняный кувшин с водой и чайную чашку.

Но откуда все это известно? Потому что, когда Саэко встала, чтобы закрыть ставни в каждой комнате, Токкити из-под одеяла попросил ее запереть ворота, а Раку – постелить Юкинари. Это были их обязанности – возможно, из-за самурайского духа этого дома именно Раку, а не молодая служанка, могла стелить Юкинари.

Когда Саэко вернулась, Токкити, не выползая из-под одеяла, спросил, заперла ли она задвижку на двери, Раку проверила подсвечник на столе и воду у изголовья, а также удостоверилась, что Юкинари еще нет.

Гроза близилась. Ослепительно сверкнула молния – казалось, небо и земля разорвутся. Вот тут-то Юкинари и вернулся домой. Саэко вскрикнула и вскочила. Тогда О-Соно спросила, не вылезая из-под одеяла:

– Что?

Похоже, только она одна не была напугана, поэтому и смогла задать вопрос.

– Кажется, он пришел. Постучали, – ответила Саэко и вышла.

Они сказали, что не слышали стука – но когда страшный ливень барабанил по ставням, троица, плотно завернувшаяся в футоны, и не могли его слышать. Тем не менее, Саэко ответила, что стучат. Комната Юкинари находилась довольно далеко от комнаты служанок, так что вряд ли в такой сильный ливень и гром можно было услышать стук, поэтому, видимо, юноша специально подошел ближе к комнате служанок. Входная дверь тоже находилась довольно далеко, поэтому Саэко и не услышала, как Юкинари открыл входную дверь, когда возвращался. Иначе она непременно бы встала и пошла его встретить.

Гроза в ту ночь длилась действительно очень долго. Думали, что Юкинари вернулся домой между половиной десятого и десятью часами вечера. Во всяком случае, в самый разгар сильнейшей грозы – молнии будто избрали особняк Мори Дайгаку и разгулялись вокруг, разрывая небо и землю во всех направлениях, то удаляясь, то снова приближаясь, то обходя справа, то возвращаясь слева. Мощная гроза продолжалась вплоть до одиннадцати часов, и только к половине двенадцатого заметно отдалилась. Но даже после полуночи то тут, то там раздавались раскаты.

Саэко долго не возвращалась в комнату служанок. В этот раз Юкинари пришел домой раньше – около половины десятого или десяти. Но поскольку в последнее время его поздние визиты стали делом обычным, ужин приготовили заранее, и остальные решили, что Саэко задержалась, потому что занята на кухне – собирает блюда, относит их в комнату. Никто ничего подозрительного не заметил, и вскоре трое слуг, укрывшиеся от грома, уснули.

Первой проснулась Раку. Гром все еще гремел, и дождь по-прежнему лил стеной. Минут через сорок гроза стала утихать, и, когда гром уже едва слышался, она вышла из-под москитной сетки, зажгла свечу в подсвечнике и взглянула на настенные часы. Без десяти двенадцать. Тогда она разбудила мужа Токкити и сказала: «Иди ложись к себе. Нельзя все время спать у служанок, да и гроза кончается». Когда Токкити, ворочаясь, вставал, еще раз сверкнула молния, а потом, спустя довольно долгое время, послышался отдаленный гром. Токкити на мгновение вздрогнул и сел, но, убедившись, что гром уже далеко, успокоился и ушел. Раку разбудила О-Соно и сказала:

– Ты тоже уснула? А где же Саэко? Уже ведь полночь! Мы тут лежим под сеткой, в футонах, а она может, спит в другой комнате? Теперь, когда гром утих, чувствуешь, как жарко. Все ставни закрыты. Наверное, ей стало душно, вот она и не захотела оставаться здесь.

О-Соно тоже была вся в поту. В другой комнате для служанок Саэко не оказалось. Рядом с ванной располагалась уборная и несколько небольших комнат у черного хода, прохладных и удобных для отдыха, поэтому они решили, что Саэко, вероятно, легла спать там, и снова улеглись. Когда обе уже почти задремали, вдруг раздался громкий всплеск – будто что-то упало в колодец на заднем дворе. Раку думала, что приподняла голову, но на самом деле ее тело, уже почти полностью захваченное сном, не подчинилось.

– Что-то упало, правда? – пробормотала Раку.

– Да, – ответила О-Соно, но ее голос был еще более сонным и вялым, чем у Раку.

– Может, это колодец на заднем дворе?

– Наверное, – ответила О-Соно.

Ответ прозвучал так безжизненно, что Раку тоже снова погрузилась в сон.

…Вот так и пропала Саэко.

* * *

На следующее утро обе женщины обнаружили, что ни в одной из комнат нет и следов ночевки Саэко. Более того, приготовленный для Юкинари ужин стоял на кухне нетронутым. Но пока это никого особенно не взволновало. О-Соно занялась уборкой, а затем вернулась на кухню, где Раку готовила завтрак, и сказала:

– У входа ужас что творится! Молодого господина вырвало прямо у гэнкана[3], кругом грязь! Но его гэта нигде нет. Наверное, испугался грома, выбежал и где-то потерял.

Раку отправилась посмотреть и увидела хаотичные грязные следы, разбросанные по всему полу. Рвота попала на иностранную книгу – видимо, Юкинари наклонился, чтобы облегчиться, и случайно выронил ее.

– Тут и кусочки зеленого лука, и сиратаки, и мясо – прямо все сукияки[4], что он съел. И что теперь делать с этой книгой?

О-Соно посыпала рвоту золой, собрала и выбросила в отхожее место. Книгу вымыли и повесили сушиться, но, поскольку она всю ночь пролежала под грязью, бумага испортилась. Дверь у входа оказалась незапертой, и засов на калитке тоже не задвинули – наверное, Юкинари был сильно пьян.

Что же касается следов, то местами будто кто-то пытался их стереть. Но, видимо, в темноте сделать это как следует не удалось.

– Видишь, он, значит, действительно пришел сюда, чтобы постучать в дверь.

Следы вели почти до самой кухни. Но возле входа грязи оказалось особенно много – видно, кто-то долго возился. Да и по следам рвоты можно было догадаться, что случилось.

– Может, это Саэко в темноте пыталась вымыть пол? Да так толком и не оттерла, – пробормотала О-Соно. Она пошла по следам до самого входа в комнату Юкинари и тщательно вытерла все. Комнаты располагались так: за гостиной для приема посетителей шла молельня, а за ней – комната Юкинари. И тут О-Соно увидела, что в гостиной, в нише токонома[5], разбиты два предмета – селадоновая ваза и большое декоративное блюдо. Считалось, что это блюдо работы Какиэмона, а селадон – редкая китайская вещь. Мори Дайгаку, глава семьи, обожал фарфор и имел в коллекции немало выдающихся образцов, но эти два предмета были его особой гордостью. Служанкам строго-настрого велели обращаться с ними с величайшей осторожностью. И О-Соно при виде разбитого фарфора побледнела как полотно. В смятении она позвала Раку. Обе застыли от ужаса и долго не могли вымолвить ни слова. И разбитые семейные реликвии, и исчезновение Саэко, которое пока не вызывало серьезных опасений, вдруг предстали как нечто страшное, как знак грянувшей беды.

Да еще тот звук, когда что-то упало в колодец на заднем дворе…

Любой японец бы ощутил недоброе, а уж для служанок ощущение было особенно острым. А уж если дело касается разбитого фарфора – это очень напоминает старинную легенду о Бантё Сараясики[6]!

Женщины оцепенели от ужаса – и каждая понимала, что чувствует другая. Однако конюх Токкити не терял присутствия духа.

– Эй, слышите? Вчера, когда я уже собирался лечь у себя, я услышал сильный плеск. Кажется, прямо из колодца, хотя, кто знает…

Не дослушав, обе женщины уже были готовы взмолиться: «Хватит! Замолчи!»

Ближе к полудню наконец проснулся Юкинари. Ему показали разбитые драгоценные вещи и спросили, не заметил ли он чего-нибудь накануне.

– Хм… вот тебе на, – произнес он.

Юноша опустил голову, словно раздумывая. Бледность его лица можно было бы объяснить жестоким похмельем. Он сидел, погруженный в тяжелые мысли, будто сам разбил эти вещи.

– Это Саэко, – наконец произнес он. – Испугавшись грома, видно, оступилась и упала прямо на них… И еще она плакала.

Она плакала. Теперь только это и имело значение. Боль и слезы Саэко женщины ощущали так ясно, что по спине бежал ледяной холодок.

Токкити, конечно, был человеком добродушным, но страшным трусом. Он не смог бы спуститься в колодец, зная, что там лежит тело Саэко. Поэтому ему оставалось лишь обратиться в полицию – и вскоре пришли старший полицейский, молодой констебль, а с ними – колодезники. Больше всех удивилась Раку.

– Вот так мой никчемный муженек! Без разрешения господина полицию позвал!

Она поспешно оставила полицейских и колодезников ждать и побежала к Юкинари. Тот в это время сидел в гостиной и ел поздний завтрак, а О-Соно прислуживала ему. Но, стоило ему услышать «на заднем дворе»…

– Э?.. – воскликнул Юкинари.

Он вздрогнул, лицо его вытянулось – сначала от недоверия, потом от пронзившей его страшной догадки.

– На заднем дворе… – повторил он, но не смог договорить слова «колодец». О-Соно и Раку тоже не осмелились произнести это страшное слово. Поэтому все трое оцепенели от ужаса.

– На заднем дворе… Понятно… Значит, полицейский… Так вот как… Что ж, ничего не поделаешь… – бормотал Юкинари глухо, будто разговаривая сам с собой. Говорил он невнятно, тихо, почти неразборчиво, будто изнуренный болезнью. Вскоре он уронил палочки для еды и замер, опустив голову. Так он просидел долго, а потом вдруг, хотя почти ничего не съел, резко встал и, пошатываясь, направился к себе.

Когда О-Соно принесла ему чай, Юкинари неподвижно сидел за письменным столом.

– Простите, вы больше не будете есть? – робко спросила она.

Но Юкинари не ответил, а лишь спросил:

– Кто-то видел, как Саэко прыгнула в колодец на заднем дворе?

– Мы все слышали всплеск. Никто не видел, но… это как в той легенде о Сараясики.

И в этот самый момент, словно у него закружилась голова, Юкинари вздрогнул и со вздохом прошептал:

– Так вот оно как… Вот как было в той легенде…

Он съежился и опустил голову.

Но странное дело: когда рабочие проверили колодец, тела служанки там не обнаружилось. После сильнейшего ливня уровень воды заметно поднялся и донырнуть до дна было невозможно. С помощью шеста удалось выяснить, что глубина воды – четыре с половиной кэна[7], так что нырнуть бы не получилось. Колодезник потыкал шестом, обследуя дно, но ничего не нашел. Старший полицейский, осмелев, сказал «Что ж», разделся до фундоси, спустился в колодец и стал мешать воду.

– Я из Босю, – сказал он, – видел, как это ныряльщицы делают. Если привязать к человеку камень в четыре-пять канов[8], можно спокойно опуститься на дно и осматривать его. А потом отпустишь камень и легко всплываешь.

Он приказал двоим колодезникам подготовить страховочные пояса и при необходимости тянуть за них, по очереди давал им камни, и велел обследовать дно. Сам он трижды погружался таким образом – и в конце концов убедился, что в колодце нет никакого тела.

– Значит, сюда никто не бросался. Есть ли еще колодцы в округе?

Конечно, в те времена в каждом доме имелся колодец.

В доме Мори на кухне был земляной пол с колодцем. Кроме того, рядом с конюшней располагался еще один. Их обследовали – и нигде не оказалось тела Саэко. Обыскали колодцы всех соседних домов – но и там ее не нашли.

– Тогда, наверное, она бросила камень в колодец, чтобы все подумали, что она утопилась, а сама сбежала домой. Где она живет?

– Ее семья разорилась, родственников почти нет. Остался один брат, который живет у родителей О-Соно, то ли гостем, то ли как постоялец. Правда, О-Соно? У нее ведь больше нет родичей?

– Понятно. Тогда проводи нас до дома О-Соно и проверь – если он там, приведи его, – дал указание полицейский молодому констеблю, и тот, с О-Соно в роли проводника, отправился в Ситая.

* * *

Брата Саэко звали Ёри Дзютаро. Ему было двадцать пять лет и он учился в университете. Из-за нужды он поступил в университет позже, поэтому оказался немного старше своих однокурсников, но при этом – одаренный, смелый, пылкий молодой человек, любящий справедливость и решивший посвятить себя защите слабых и бедных, то есть – настоящий герой.

Члены семьи О-Соно, прямые потомки Курумы Дзэнсити, издавна занимали пост вождя хинин. Однако по настоянию Дзютаро нынешний вождь пять лет назад бросил это дело и открыл аптеку. На самом деле Дзютаро начал изучать жизнь нищих и пытаться направить их к честному труду в семнадцать лет. Однако единственным, кто прислушался к его совету, был отец О-Соно – Курума Тёкуро. Он открыл аптеку, обучал всех желающих из своего круга искусству уличных торговцев, а также снабжал лекарствами нищих, стремясь сначала вылечить их, а потом помочь найти честную работу. Но поскольку сложно бросить в три дня то, чем занимались поколения предков, никто не желал менять своего занятия. Они родились нищими и не тяготились своим положением, так что и прекратить сразу не могли.

Курума Тёкуро разочаровался из-за того, что другие нищие не брали с него пример, и убедил Дзютаро не бросать учебу, чтобы посвятить себя нищим. Однако Дзютаро открыл небольшую школу в квартале нищих и обучал детей с расчетом на то, что когда те вырастут, квартал постепенно исчезнет. Он попросил единоверцев-христиан, Имамуру Садзэна и его жену, взять Саэко и О-Соно на службу в дом Мори. Дело в том, что Имамура Камэдзё из бедного самурайского рода вышла замуж за такого же бедного самурая Садзэна и зарабатывала у Мори на жизнь скромные деньги. Но Камэдзё также была известна как поэтесса и знаток каллиграфии, икебаны, чайной церемонии и кулинарии. Ее глубоко почитали, и она не брала учеников, жила в бедности, и те, кто знал это, видел еще большую простоту. Поскольку Камэдзё пользовалась такой репутацией, она могла смело поручиться за Саэко и О-Соно, чтобы их взяли в дом Мори для обучения этикету. Поскольку она не брала учеников и не держала дома служанок, то доверила этих двух девушек Мори, чтобы там их обучили хорошим манерам. Господин Мори нисколько не удивился, узнав, что девушки происходят из бедных слоев, а вот его жена Ясуно и дочь Тацуко отнеслись к О-Соно и Саэко с неприязнью. Особенно Тацуко завидовала девушкам из-за их красоты, доставляла им всяческие неприятности и подвергала унижениям. Старшая служанка Хацуэ воспользовалась этим и подстрекала ее. Тацуко уговорила родителей нанять к себе в личные служанки бедную самурайскую девушку Савако и порой говорила:

– Савако из самурайского рода, поэтому она будет за нами ухаживать. Хацуэ тоже из семьи горожан, с ней все в порядке. А вы, обе, – грязные паршивки из нищих, так что даже не приближайтесь к нашей комнате.

Студент Юкинари был братом Тацуко по отцу, от первой жены, и Тацуко ревновала, когда он отдавал Саэко или О-Соно какие-либо распоряжения, пыталась помешать ему и замышляла посеять между ними вражду. Саэко приходилась младшей сестрой Дзютаро. Ее брат жил в квартале нищих. Семья их обеднела, однако он оставался законным потомком феодального самурайского рода. Но поскольку Саэко раздражала девушек, они тоже считали ее нищенкой.

Супруги Имамура пытались защищать девушек, но на самом деле старые привычки и предрассудки у них еще сохранялись, и спокойно отнестись к тому, что Саэко и О-Соно из нищих, они не могли. Девушки, пусть совсем еще юные, ощущали это и понимали, что Имамура Камэдзё – не такая уж и возвышенная поэтесса, преданная учению Бога. Зато конюх Токкити и его жена были куда свободней от предрассудков и не делали разницы между самураями и простолюдинами.

Итак, узнав, что Саэко разбила драгоценный фарфор и скрылась, Дзютаро решил: его сестра, хоть еще и юна, строго соблюдает учение Бога, знает свои обязанности, и в случае ошибки не стала бы действовать неправильно. Вряд ли она специально разбила тарелки и скрылась в бегах, но если это правда – он должен найти сестру, заставить извиниться и наставить на будущее. А если она невиновна – необходимо выяснить правду и восстановить ее честь.

О-Соно считала Дзютаро величайшим человеком на свете и прежде всего хотела, чтобы Саэко, его сестра, была ее лучшей подругой. Возможно, одной из причин такой близости стало ее трепетное чувство к Дзютаро. Ее также возмущало, что Дзютаро мог усомниться в Саэко, и, не боясь полицейского, она сказала:

– Не могу поверить, что Саэко разбила фарфор. Я никого не подозреваю, но здесь следы двух человек, размеры разные: побольше и поменьше. Наверняка что-то произошло.

– Но ведь Саэко могла споткнуться о цветочную вазу и упасть на нее в темноте.

– Нет, Саэко уходила со свечкой. Я хоть и лежала под футоном, но видела через щелочку, что стало темнее, когда она ушла.

– А может, Саэко пыталась убежать с фарфором, а Юкинари ее догнал, и они оба вышли босиком, а потом вернулись. Следы беспорядочные, большие и маленькие.

– Но я не думаю, что это следы Саэко. Раку, которая убирает постель, попросила меня помочь, потому что кровать грязная. В шкафу, куда складывают одеяло Юкинари, был еще один футон, тоже грязный. Раку развернула его и увидела, что там еще больше грязи. А еще очки. Юкинари очков не носит, а Саэко мужские очки тоже не надела бы. Видимо, какой-то грязный мужчина ночевал там и ушел на рассвете.

Новость всех ошеломила. Молодой констебль по имени Тояма, казалось, проникся симпатией к О-Соно, а потом и к Дзютаро. Узнав о прошлом и социальном положении Дзютаро, Саэко и О-Соно, он, похоже, был очень тронут.

– Понимаю, возможно, дело серьезней, чем нам казалось. Судя по вашим рассказам, Саэко не могла просто убежать и скрыться. Но если нет тела, что тогда произошло? Я подам рапорт и пусть проведут расследование. В любом случае, раз ваша сестра пропала, прошу вас явиться в участок.